Помоги проекту - поделись книгой:
— Сознание… с самого начала есть общественный продукт и остается им, пока вообще существуют люди, — сказал Маркс.
— Наше сознание и мышление, каким бы сверхчувственным оно не казалось, является продуктом вещественного, телесного органа, мозга, — подчеркнул другую его сторону Энгельс.
При чем же здесь «искра божья»?
Религиозная идеология исходит из идеалистического решения основного вопроса философии и признает дух первичным по отношению к материи.
Религиозная психология исходит из чувства веры. Что же такое чувства с точки зрения психологии?
Эмоции и чувства — это формы психического отражения мира. Наряду с ощущениями, восприятиями, мышлением, памятью и волей. Но у них есть и свои особенности. Отражая объективные отношения, человек переживает эмоции и чувства как свое собственное отношение к миру.
Эмоция — это отражение мира в его отношении к биологическим потребностям. Поэтому эмоции есть и у животных. Чувства, или, как их иногда называют, социальные эмоции, — это отражение мира в его отношении к социальным потребностям человека. У животных чувств нет. Чувство всегда, в той или иной степени, связано со второй сигнальной системой.
Роль чувств в психологии религии и, следовательно, сущность веры понимаются не всегда правильно. В своей книге «Эстетическое чувство и религиозное переживание» Е.Г. Яковлев, например, пишет, что к религиозным эмоциям более уместно применять термин «религиозное переживание», мотивируя это тем, что они неустойчивы и неопределенны.
С этим нельзя согласиться. Чувство веры у религиозного человека может быть стойким качеством его личности и даже чертой характера. Вспомним сподвижницу протопопа Аввакума боярыню Морозову, увековеченную В.И. Суриковым, или Лизу из «Дворянского гнезда» Тургенева.
Так же нельзя согласиться и с теми, которые утверждают, что те чувства, с которыми связана религия, это не какие-нибудь особенные религиозные чувства, что они могут сопутствовать любой другой идеологии. Сторонники этой точки зрения, например И.А. Крывелев, категорически отвергают мнение о существовании религиозного чувства. Но ведь ни какой другой идеологии чувство веры не свойственно. Все другие идеологии опираются на знания.
Знание — есть система понятий, усваиваемых человеком при помощи мышления и памяти. А мышление в психологии определяется как психическая деятельность, направленная на обобщенное и опосредованное познание объективной действительности путем раскрытия связей и отношений, существующих между познаваемыми предметами и явлениями. Иногда говорят короче: мышление — это отражение связей между явлениями и предметами.
Правда, красиво? И очень патриотично!
Да! Бесспорно. Федор Иванович Тютчев, которому принадлежат эти строки, был замечательным поэтом-художником и патриотом. Но он был глубоко верующим человеком, а как философ был последовательным идеалистом. Это его четверостишие очень убедительно показывает психологическую сущность веры.
А вот другой полюс — полюс знания:
— В условиях социализма и строительства коммунистического общества, когда стихийное экономическое развитие уступило место сознательной организации производства и всей общественной жизни, когда теория повседневно претворяется в практику, первостепенное значение приобретает формирование научного мировоззрения у всех тружеников советского общества на основе марксизма-ленинизма, как цельной и стройной системы философских, экономических и социально-политических взглядов.
Так записано в Программе КПСС. Насколько этот полюс красивей, мощней, перспективней! Понятно, программу партии стихами не пишут. Но когда-нибудь поэты эти мысли переложат в прекрасные ритмичные строфы. А дела, вершимые на основании этих сухих слов, давно уже насыщены яркими человеческими эмоциями.
В одной записке, присланной мне во время лекции, было написано следующее:
«Я все же осмелюсь утверждать, что коммунизм — это вера. Разумеется, коммунизм является уверенностью, опирающейся на знания, когда речь идет о выборе наилучшего пути человечества ко всеобщему счастью. Тут коммунизм опирается на твердые знания о законах развития человеческого общества, и коммунист убежден, что путь, по которому он идет, наиболее верен.
Ну, а сама цель — благо всего человечества — не основана разве на вере, на вере в то, что всеобщее благо — благо всех людей на земле есть цель жизни каждого, что смысл жизни человека в том, чтобы все свои силы и энергию отдавать для достижения этого блага, не жалея при этом ничего, в том числе и самой жизни. Ведь на земле есть немало людей, которые скажут: „Позвольте! Ну, предположим, коммунизм — действительно лучший путь к счастью человечества. А зачем мне заботиться о счастье человечества, подвергая себя опасностям и лишениям? Мне и без этого хорошо!“ Что вы можете сказать такому человеку и какими знаниями, какими логическими доводами сможете убедить его?!
И с другой стороны, было немало случаев, когда люди из обеспеченных семей (Энгельс!) меняли спокойную и полную довольства и комфорта жизнь на жизнь профессионального революционера, полную опасностей и лишений, ибо они верили, что цель их жизни — освобождение всего человечества.
Владимир Ильич Ленин мог, окончив юридический факультет, стать присяжным поверенным, жить в довольстве и не обращать внимания на то, как живут труженики России. Но он верил, что смысл его жизни — в борьбе за благо всего народа, и начал жизнь, полную тревог и опасностей, подвергаясь ссылке и тюремному заключению, взамен возможной спокойной жизни в достатке.
Думаю, нет нужды еще доказывать, что, если в выборе способа достижения цели, коммунизм есть уверенность, основанная на знаниях, то в выборе самой цели он является верой. Ибо выбрать цель жизни на основании одних знаний невозможно!»
Вторая записка состояла из цитат:
«Наука невозможна без веры. Под этим я не имею в виду, что вера, от которой зависят науки, является по своей природе религиозной или влечет за собой принятие каких-либо догм обычных религиозных верований, однако без веры, что природа подчинена законам, не может быть никакой науки» (Норберт Винер, Кибернетика и общество. М., ИЛ., 1958, стр. 195).
«Человек должен верить… и никакой запас формальных знаний в области новейшей физики, математики и даже литературоведения не поможет духовно нашему „интеллектуалу“. Знать или верить? Верить и знать!» (П. Симонов. Человек верит. «Наука и жизнь», 1965, № 5, стр. 73).
Оканчивалась записка одним словом: «Разъясните!»
— Я буду отвечать на обе записки сразу и начну с последних слов Павла Васильевича Симонова — так начал я. — Верить и знать! Ну конечно же! Это ведь перефразированные слова Ленина. «Без „человеческих эмоций“ никогда не бывало, нет и быть не может человеческого
Убеждение — это эмоционально окрашенное знание, связанное со стремлением осуществления его. В психологическую структуру убеждения входят все три компонента: интеллектуальный, эмоциональный и волевой. Вот почему мысль Винера я выразил бы иначе:
— Без убеждения в познаваемости законов природы не может быть никакой науки. Одних мыслей и чувств для науки мало, нужна, кроме того, еще воля.
А о коммунизме автор первой записи замечательно написал. Нужно только слово «вера» заменить словом «убеждение» (что я и сделал, перечитав еще раз присланную записку).
И в быту и в литературе принято различать «веру вообще» и «религиозную веру». Так, у верующего В. Даля в «Толковом словаре», изданном в 1880 году, было написано: «Вера — уверенность, убеждение, твердое сознание… отсутствие всякого сомнения или колебания о бытии и существа бога». Но и «Словарь русского языка» атеиста С.И. Ожегова в 1952 году дает два смысла слова «вера»:
1. Убеждение, уверенность в чем-нибудь…
2. Мистическое представление о существовании бога; то же, что и религия.
Но, как видно из этих словарей, первый смысл имеет в русском языке более точные выражения понятий, которые нет никакого основания продолжать смешивать со вторым, основным смыслом слова. Основным и психологически и исторически.
Я считаю, что «вера вообще» и «религиозная вера» — это одно и тоже чувство. Двух вер нет. То, во что человек верит, для него не сверхъестественно, а не познаваемо. То же, что он может познать разумом, не является для него объектом веры. Поэтому я и считаю веру обязательным элементом религиозной психологии. И не случайно «религиозный человек» и «верующий человек» являются синонимами. Поэтому же «верующему» значительно легче сменить одну религию на другую, в том числе и на суеверие, чем стать атеистом.
Как эмоциональная форма отражения действительности, вера не анализирует реального мира, подменяя объективное субъективным, действительное — желаемым; но, как включенное во второсигнальное понятийное отражение, она усиливает заложенную в понятиях двойственность, раскрытую В.И. Лениным, и усиливая тем «отлет фантазии от жизни».
Коротко веру можно определить как чувство, являющееся обязательным компонентом структуры религиозного сознания, создающее иллюзию познания и реальности того, что создано фантазией с участием этого же чувства.
Такое понимание веры вытекает из научного понимания сущности эмоций и чувств. Но оно согласуется и с эмпирически найденным пониманием веры самими богословами. Следовательно, оно дает возможность объективно определить наличие и минимум религии и религиозности, как черты личности, в каждом конкретном случае.
Я думаю, что в этом не только теоретический, но и практический смысл такого понимания веры. Оно указывает путь борьбы с искажением верой познания мира.
А исправлять любые искажения познания — разве это не основная задача науки?
— Как же вы можете утверждать, что Эйфелева башня есть, раз вы ее не видели? А вы это утверждаете! Почему? Да потому, что верите тем, кто вам о ней говорит. Верите книгам. И я тоже верю нашему пресвитеру. Тоже верю книге евангелию. Значит, — здесь голос говорившего приобрел торжественность, свойственную прокурорам, указывающим на неопровержимую улику, — значит, — повторил он для усиления впечатления, — различия между нами нет. И я верю, и вы верите.
Я прислушался к разговору пенсионеров, гревшихся в лучах весеннего солнца. Интересно было, что ответят собеседники на его тираду.
— Ни верить, ни доверять вообще никому нельзя, — жестоко перебил его другой, также, видимо, развивая уже высказанный ход мыслей. — Ты дай мне доказательства, документик, фотографию, авторитетно заверенную, тогда уже не верить тебе буду, а соглашусь с тобой. И что Эйфелева башня есть, соглашусь, и что ты не виновен, соглашусь. В моем следственном деле с верой, как и с религией, надо всячески бороться.
— И докторам верить нельзя, — зло прошамкал третий. — А то предложит кто-либо новое лекарство, все сразу развесят уши. Вой сколько говорили о красном стрептоциде, а потом запретили его.
Все они «не туда тянули». Я не стал бы спорить со стариками, их все равно не удалось бы переубедить: и баптиста, и следователя старой закваски, и больного-хроника, винящего в своих болезнях врачей, а не любимую им водку. Но к их словам прислушивался не только я, но и молодежь. И мне пришлось включиться в беседу, чтобы уже не для них, а для их слушателей поставить все на свое место. Ведь в этой беседе были поставлены вопросы о роли в науке и в практике понятий веры и доверия.
Наука и опирающаяся на нее практика (в том числе и судебная) требуют доказательств. Основным научным доказательством является возможность повторной проверки: повторного наблюдения, повторного эксперимента, повторного вычисления. Но в науке многое опирается и на доверие: доверие ученому, что он действительно поставил описываемые эксперименты и видел их результаты.
Вера, уверенность и доверие — это совершенно различные психологические явления, имеющие только общий корень в их словесном обозначении. Этот общий корень родился в прошлом в результате сближения этих понятий в угоду религии и вопреки их психологической сущности.
Уверенность — это отсутствие сомнений, основанное на знании. Уверенность близка убеждению, но последнее всегда связано со стремлением осуществлять на практике то, в чем человек уверен.
— Суеверие есть уверенность, на знании не основанная. Наука борется с суеверием, как свет с потемками, — говорил Д.И. Менделеев в одной из лекций.
Доверие — это ожидание от человека поступков, соответствующих моральным мотивам поведения. Доверие основывается на знании характера человека и, следовательно, вероятного его поведения.
А в юридической науке существует понятие «презумпция невиновности». Человек считается невиновным до той поры, пока его виновность не доказана. Доказывать надо именно виновность, а не невиновность, как считал один из спорящих пенсионеров. Презумпция невиновности опирается на знание человеческой сущности, для которой преступность является отклонением, а не нормой.
В науке недоверие, а вернее, сомнение в выводах ученого возникает только тогда, когда его доказательство малоубедительно или когда есть контрфакты, т. е. факты, позволяющие делать противоположные выводы. Получение контрфактов всегда способствует развитию науки (в частности, и медицины, о которой говорил один из спорящих стариков). Ибо противоречия есть основная, движущая сила развития.
Я знал, что Эйфелева башня есть (а не верил в то, что она есть) раньше даже, чем увидел ее на фото, в кино и «своими глазами». Знал потому, что доверял людям, ее видевшим, и не имел никаких фактов, противоречащих моему доверию.
И врача, и священника часто называют «целителями душ». Давно уже в отечественной медицине установлено правило — лечить больного, а не болезнь.
А больной, как и вообще любой человек, не только организм, но и личность. В.М. Бехтерев, сам бывший замечательным целителем и вместе с тем учителем многих и многих врачей, говорил:
— Если больному после беседы с врачом не стало лучше, это не врач!
Беседа со священником, с раввином, с муллой, со жрецом, если они соответствуют требованиям своей профессии, также облегчает страждущую душу. Ведь именно в этом (хотя не только в этом, конечно) психологический смысл их наличия в любой религии.
Чем больше вера религиозного человека, тем большую помощь ему приносит беседа с священнослужителем. Но ведь больше помогает и тот врач, которому больной больше доверяет. Неверие в помощь медицины и недоверие врачу (их редко различают) снижают эффект лечения. Это общеизвестно.
Но если разобраться глубже, то нигде так отчетливо не видно психологическое различие веры и доверия. Общение со священнослужителем опирается только на веру. Если верующий думает:
«Моему соседу исповедь (молебен, жертва, причастие и т. п.) помогла, значит, и мне поможет», то он уже не верующий, а рассуждающий. Такая мысль недопустима и религиозными догмами рассматривается как грех.
Другому молебен мог не помочь, на то воля бога, а ты верь, что тебе он поможет, — вот суть побуждения верующего к сближению со священником и через него с богом.
А врачу, как представителю медицинской науки, больной должен доверять. Доверять знаниям врача, его опыту, желанию помочь больному, и это доверие должно опираться на знания, что медицина и данный врач уже многим помогли, что врач обладает нужными знаниями и потому поможет и в данном случае. Доверие к врачу, как и всякое доверие, будет опираться на рассуждение, на оперирование определенными понятиями, рождающими чувство, а не исходящими из чувства веры.
Конечно, некультурный, «темный» больной может, в большей или меньшей степени, к своему доверию врачу примешивать и веру в него. Конечно, есть и поныне врачи, окружающие себя ореолом шамана, действующим на впечатлительных больных. Так ведь это от некультурности тех и других и противоречит сущности отношений врача и больного. Юрий Герман в романе «Я отвечаю за все» очень хорошо показал протест передового врача против такого шаманствования.
Отец учил сына плавать. И вот ловкий волейболист стал похож на деревянную марионетку. Не только в реке, но и на берегу, когда он только подходил к воде, движения его становились некоординированными, резкими, он не замечал окружающего и переставал отвечать на оклики. У него появилась напряженность — этот бич освоения новых видов деятельности, всегда связанный с неуверенностью.
Парень хотел научиться плавать, но ничего не мог поделать с собой: напряженность не проходила, даже усиливалась. Тогда я решил вмешаться.
— Все это, — сказал я ему, — происходит у тебя от неуверенности в своих силах, от страха утонуть. Войди в воду по грудь и, задержав дыхание, попробуй нырнуть и достать со дна камешек. Думаю, тогда ты поймешь, что вода держит человека, и люди обычно тонут, наглотавшись от страха воды.
Парень послушался и старательно начал нырять, но вода его выталкивала на поверхность. Так он на деле убедился, что человек может держаться на воде. Он перестал бояться воды, поверил в свои силы, и напряженность прошла. Уверенность помогла ему быстро научиться плавать.
Этот случай не только показывает путь формирования уверенности, но помогает лучше понять ее психологическую структуру.
У молодой матери в глухой таежной забайкальской деревне заболел первенец. Его простудили, совершая обряд крещения, и мне, совсем молодому врачу, нетрудно было поставить диагноз воспаления легких.
До районной больницы было километров тридцать, и я уговаривал мать срочно везти туда ребенка. Но доводы ее свекрови оказались сильнее моих:
— Молись, Евдокия, и бог поможет!
Всю ночь обе женщины молились: старая почти машинально, молодая же исступленно каялась в грехах своих, истово просила прощения и помощи, доводя себя до экстаза. Я провел всю ночь у кровати ребенка, и под утро он заснул. Заснула и молодая мать, поверившая, что молитва ее помогла и ребенок теперь выздоровеет. Она спала, и лицо ее светилось радостью.
Весь следующий день она опять молилась. Но уже не исступленно, а умиротворенно, с чувством глубокой благодарности и окрепшей веры…
К вечеру ребенку стало хуже, и ночью он умер. Я ждал вспышки горя, отчаяния у матери. Но она покорно смирилась с потерей.
— Господи боже мой! Ты дал, ты и взял. На то воля твоя, — продолжала молиться она… — Ему у тебя лучше, а меня ты наказал за грехи мои…
Это была логика, полностью подчиненная религиозному чувству. Смерть ребенка только укрепила ее веру.
Конечно, в подобных случаях бывает и так, что мысль «молился, молился, а бог не помог» вызывает чувство сомнения, иногда протеста или даже озлобления. Все эти чувства убивают веру, и человек на всю жизнь может после такого потрясения стать атеистом.
Но бывает и такой конец, как был здесь. Вера, укрепившаяся временным улучшением состояния ребенка, оказалась настолько сильна и вызвала такое душевное спокойствие и радость, что даже смерть ребенка не смогла их нарушить, и чувство горя только усилило чувство веры. Нейрофизиолог в этом случае скажет:
— Чувство веры, ставшее доминантным, после улучшения состояния ребенка, по закону доминанты, открытому А.А. Ухтомским, усилилось не очень сильным горем, вызванным смертью ребенка.
Доминанта — это временно господствующий очаг возбуждения в центральной нервной системе, который обладает способностью притягивать и накапливать приходящие в мозг возбуждения и тормозить работу других его центров.
В борьбе разума и веры разум физиологически находится в худшем положении, так как эмоциональные доминанты чаще бывают сильнее, чем интеллектуальные. Поэтому вера формируется не доводами, а чувствами, вызываемыми этими доводами. Уничтожается она также не доводами, а путем создания более сильной эмоциональной доминанты.
Поделиться книгой: