Психология религии. Факты и мысли.

— Верую во единого бога отца, вседержителя, творца неба и земли… — так начинается символ веры православной церкви.

Все основные (мировые, как их назвал Энгельс) религии сейчас проповедуют идею единого бога — монотеизм.

К этим религиям относятся: христианство, следы которого были уже в I веке до н. э., ставшее мировой религией в IV веке и исповедуемое, по данным зарубежной статистики, 29 % населения земли; ислам, возникший в VI–VII веках, который исповедует 16 %; буддизм, возникший в VI–V веках до н. э., который исповедует 19 % человечества.

Но и много раньше, до возникновения этих мировых религий, человечество, перенесшее на богов организацию своего общества, выделяло из семьи богов одного главного: у египтян это были последовательно Гор, Пта, Амон, Ра и, наконец, объединивший двух последних единый Амон-Ра; у ассирийцев — Ашшур; у мексиканцев — Кетцалькоатль; у греков — Зевс; у римлян — соответственно ему Юпитер; у японцев — Аматерис; у славян — Перун.

Процесс этого выделения был не так уж прост и схематичен. «Права» Зевса, например, не распространялись на владения Посейдона. Ведь и в Греции того времени не было единой монархии. Недаром Гомер в «Илиаде» вкладывал в уста Посейдона такие слова удельного князя:

…Три нас родилося брата от древнего Крона и Реи: Он — громодержец и я, и Аид, преисподних владыка; Натрое все делено, и досталося каждому царство: Жребии бросившим нам, в обладание вечное пало Мне волношумное море, Аиду подземные мраки, Зевсу досталось меж туч и эфира пространное небо; Общею всем остается земля и Олимп многохолмный. Нет, не хожу по уставам я Зевсовым; как он ни мощен, С миром пусть остается на собственном третьем уделе; Силою рук он меня, как ничтожного, пусть не стращает!

Как сказал Ф. Энгельс, «единый бог никогда не был бы осуществлен без единого царя. Единство бога есть только копия единого восточного деспота».

«Вследствие олицетворения сил природы возникли первые боги, которые в ходе дальнейшего развития религии принимали все более и более облик внемировых сил, пока в результате процесса абстрагирования — я чуть было не сказал: процесса дестилляции, — совершенно естественного в ходе умственного развития, в головах людей не возникло, наконец, из многих более или менее ограниченных и ограничивающих друг друга богов представление о едином, исключительном боге монотеистических религий», — писал он в другом месте.

Но христианство так и не стало последовательным монотеизмом. Единобожие христианства колебалось догмами о трех ипостасях единого бога: бога-отца, бога-сына и бога — духа святого. Народ фактически не признавал монотеизма, молясь каждому святому отдельно и лично ему, а не как представителю единого бога.

Русский солдат, молившийся о даровании победы Георгию Победоносцу, а об исцелении — святому Пантелеймону и о сохранении дома скотины — ее покровителям Фролу и Лавру, не только не желал утруждать этими частными вопросами «самого бога», но и был убежден в больших возможностях каждого из них оказать ему соответствующую его просьбам «специализированную помощь». Эта психология верующего русского солдата еще времен русско-японской или первой мировой войны ничем по существу не отличалась от психологии греческого воина, молившегося Марсу или Эскулапу, или пастуха — Пану.

Но уже не в психологии народа, а в догматах христианской религии монотеизм снимается признанием богоравной богородицы и признанием дьявола. Отказ же от дьявола лишил бы христианскую религию идеи борьбы добра и зла, т. е. лишил бы ее морального содержания, за которое религия всегда крепко держится.

Без истории нет теории.

Нужно ли знать религиозную психологию в ее прошлом и помогает ли понимание психологических корней религии пониманию психологии современных верующих?

— Безусловно нужно и помогает, — отвечу я кратко, если нужен краткий ответ.

— А как же иначе, ведь еще Кузьма Прутков поучал: зри в корень! — мог бы ответить я шутливо.

И действительно, только понимание психологических корней — и даже более того — психофизиологических механизмов отдельных явлений религиозной психологии у людей прошлого может объяснить многие и гомологичные и аналогичные явления настоящего.

Обычно говорят о необходимости различия логического и исторического подхода к любому, в том числе и к религиозному, явлению. Но исторический подход — это изучение явления в его становлении и развитии. А это ведь одно из основных требований диалектической логики.

О чем я говорил в этой главе?

Я говорил о предыстории и возникновении религиозного сознания и его психофизиологических механизмах. Но эти механизмы не исчезли из головы современного человека. И ему свойствен «отлет фантазии от жизни», и он иногда стоит «на краю бездонной пропасти», испытывает неуверенность и страх. Все это как в силу исторической гомологии, так и в силу аналогии формирует у него религиозную психологию, толкает его в направлении религиозной идеологии.

Я говорил о тотемах, чурингах, фетишах и табу, об олицетворении и магии, об анимизме и пантеизме, о политеизме и монотеизме как об общественно-психологических явлениях. Но все эти явления не исчезли, а только переформировались, приняли несколько иной вид, и в психологии современного верующего. И, не разобрав их в историческом плане, трудно понять ряд религиозных пережитков, о которых речь пойдет в главе пятой.

Я говорил об изменении религиозных представлений и об изменении взглядов на религию. Не случайно говорят, что без истории нет теории.

И наконец, не скрою, я хотел, чтобы современный верующий задумался над единством своей веры с любой другой, со времени первобытного человека, над общностью психологии различных священнослужителей, при всем различии существующих и существовавших религий. Поэтому я и говорил о четырех минимумах, о которых более подробно речь пойдет в следующей главе.

Глава III

Психология веры

Глубоко верно!

— И метафизический бог есть не что иное, как краткий перечень или совокупность наиболее общих свойств, извлеченных из природы, которую, однако, человек посредством силы воображения, именно таким отделением от чувственной сущности, от материи природы, снова превращает в самостоятельного субъекта или существо…

Эти слова Людвига Фейербаха В.И. Ленин выписал в свои «Философские тетради» и на полях отметил двумя нотабене: «NB глубоко верно! NB».

Минимум религии.

Я расскажу о занятном моем споре с одним священником по вопросу о «минимуме религии», т. е. о том явлении общественной психологии, которое объективно определяет наличие религиозности, хотя бы в самой незначительной степени, у любого человека, любого племени и народа. При этом я с ним спорил, а он пытался найти во мне единомышленника.

Очень неглупый и широко образованный человек, он умело пользовался ссылками на литературу, в том числе и на атеистическую. Хотя он был верующим христианином, он сразу признал, что религия, конечно, не сводится к христианству.

— Наиболее прав Эдуард Тэйлор, — сказал он (и в этом была одна из занятных сторон спора, так как этот английский этнограф, которому и принадлежит введение в науку термина «минимум религии», был атеист). Впрочем, не он первый стал говорить об анимизме как вере в духовные существа, управляющие людьми. Об этом, пожалуй, первым сказал немецкий физиолог Г. Шталь, умерший в 1734 году. Но он первый сказал, что анимизм и есть минимум религии. Г.В. Плеханов тоже ведь считал анимизм необходимым элементом всякой религии. Вот и здесь, — священник снял с полки «Краткий научно-атеистический словарь» издания 1964 года, — написано на странице двадцать третьей: «Нет религии без анимизма».

— Но, — возразил я, — австралийцы не наделяли чуринг душой или духом, да и тотемизм может не иметь элементов анимизма. Современный шофер, верящий в плохую примету, скорее всего в душу не верит. Вас, священника, может устраивать, что тотемизм и суеверия не связаны общностью религиозной психологии с христианством. Но я, психолог, не могу отказаться от признания этой связи.

— Тогда, — сказал он и открыл словарь на странице 496-й, — попытаемся оба договориться, что признание сверхъестественного «является непременным элементом религиозного мировоззрения и основным определяющим признаком самого понятия религии», т. е. что оно и является минимумом религии.

— Теперь вы ближе к истине, но напрасно вы начали читать не с начала фразы, — сказал я собеседнику. — Начало-то ее вот какое: «Вера в сверхъестественное, существование которого опровергается всеми данными науки, является и т. д.». Но я написал бы в этой фразе не «данными науки», а «данными науки и практики». Меланезиец верит в ману — таинственную безличную силу, а австралиец — в чуринг, но сравнивать свою веру с наукой, понятно, не может. Кроме того, признав сверхъестественным то, что противоречит сегодняшнему уровню науки, мы дадим возможность в любом научном споре упрекать противника в религиозности. Мы ведь не все законы природы уже знаем.

— Так, значит, вы вообще отрицаете наличие минимума религии? — прервал меня собеседник, отвлекая от того, с чем спорить он не мог.

— Нет, признаю, — отвел я его возражения. — Вера — вот что является минимумом религии. Энгельс в «Анти-Дюринге» показал, что «всякая религия является не чем иным, как фантастическим отражением в головах людей тех внешних сил, которые господствуют над ними в их повседневной жизни, — отражением, в котором земные силы принимают форму неземных». Это определение религии не может быть до конца понятно, если его не сопоставить со следующими словами Энгельса: «…Религия может продолжать свое существование как непосредственная, т. е. эмоциональная форма отношения людей к господствующим над ними чуждым силам, природным и общественным». «Фантастичность отражения» в религиозной психологии человека и объясняется эмоциональной формой отражения. Когда сознание человека сталкивается с бессознательным, тогда знание и заменяется верой.

Человек может знать или не знать. Человек может ошибаться. Но только когда у него знания заменяются верой, можно говорить о проявлении у него религиозной психологии. Попробуйте мне возразить, не войдя в противоречие с «отцами церкви»! — предложил я.

И с этим мой собеседник не мог не согласиться.

Сверхъестественное.

Чтобы минимум религии определять через сверхъестественное, надо прежде всего раскрыть и определить это понятие.

Владимир Даль в своем «Толковом словаре живого великорусского языка» писал, что «сверхъестественный… всякий случай, где духовная сила вызывает вещественное, чувственное явление». Конечно, он в это понимание вкладывал не тот смысл, который Ленин вложил в слова: «Сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его», пояснив словами «т. е. мир не удовлетворяет человека, и человек своим действием решает изменить его». Даль, как человек религиозный, в свои слова вкладывал тот смысл, о котором С.И. Ожегов в своем «Словаре русского языка» в 1952 году писал одним словом «чудесный», повторяя Даля.

Но есть у Даля и другое определение сверхъестественного — «все то, что не подходит под известные нам законы природы». Так его понимают и некоторые исследователи, вставляющие это слово в определение минимума религии. Но это чрезвычайно неточное определение понятия.

Вряд ли можно всех химиков, современников и учителей молодого, а впоследствии знаменитого, Лавуазье считать религиозным только потому, что они признавали флогистон, позже отвергнутый ими.

В XVIII веке Парижская академия наук приняла решение «не принимать к сведению» сообщений о падении «небесных камней», ибо это вещь совершенно невозможная с точки зрения науки и «является не чем иным, как суеверием». Тогда метеориты рассматривались как сверхъестественные явления.

Много лет явления гипноза считались сверхъестественными, а известный писатель-юморист Аркадий Аверченко в начале нашего века высмеял их в рассказе, так и названном «Оккультные науки».

Влияние магнита на человека, о котором Франц Месмер писал в Парижскую академию наук в 1774 году, в 1784 году было полностью отвергнуто «как несуществующее» комиссией, в состав которой входили и Лавуазье, и Франклин, и врач Гильотен. А теперь, почти двести лет спустя, изучение влияний магнита на организм начато опять.

Можно ли астрономов, изучавших в XVIII веке метеориты, считать имеющими минимум религии и, следовательно, религиозными людьми? Конечно, нельзя! Потому это определение сверхъестественного не раскрывает сущности явления.

Определение сверхъестественного должно быть объективным и таким, чтобы его можно было растолковать каждому. Причем следует отметить, что разные люди по-разному относятся к тем или иным явлениям и некоторые не видят сверхъестественного там, где оно есть.

Так, человек, который верит в лешего или в русалку, не считает их сверхъестественными явлениями. Многие из них лешего «своими глазами видели». Мне приходилось беседовать со старым забайкальским охотником, который говорил:

— Не знаю, есть ли на свете обезьяны, может, их и выдумали, а вот лешего я своими глазами видел, и не один раз…

Для древних греков в битве богов под Троей не было ничего сверхъестественного. Да и современный религиозный человек не считает существование бога сверхъестественным, когда говорит:

— Ну конечно же бог есть, потому я в него и верю!

Вот почему я думаю, что определения «сверхъестественного», данные В. Далем, а за ним и другими, устарели и не раскрывают его сущности. Думаю, что сверхъестественное надо определять иначе. Примерно так:

Сверхъестественное — это то, что по своей сути не может быть познано и реальность чего не может быть доказана, так как оно порождено верой, и что потому не существует.

Поэтому говорить: «вера в сверхъестественное» — это все равно, что говорить: «вера в то, во что можно только верить». А ведь это «масленое масло».

Наука беспрерывно уточняет законы природы, не выходя за свои пределы — пределы современных, но все расширяющихся знаний. Даже в случае ошибок. Она всегда противостоит религии, как внешнему и враждебному для нее и социальному и психологическому явлению.

Вера в веру.

Вера — основной психологический элемент религиозного чувства и одно из основных понятий религиозной идеологии. Не удивительно, что богословы всех времен и народов уделяли ей много внимания. Посмотрим, какое содержание вкладывали в это понятие идеологи христианской церкви?

Исходным определением веры у христиан является определение, приписываемое апостолу Павлу: «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр., гл. 11, ст. 1). Доктор богословия ректор Киевской духовной академии архимандрит Антоний в 1862 году в книге «Догматическое богословие» дает такое определение: «Это суть истины, недоступные опыту и превышающие разум человеческий, чем отличается вера от знания».

В полном соответствии с догматами православной церкви, но более четко и понятно он указывает, что религия заключает в себе такие истины, которые невозможно понять человеческим разумом и опытом и которые, следовательно, постижимы только верою.

В Первом послании к коринфянам (гл. 2, ст. 5) сказано, что вера утверждается не на мудрости человеческой. Богословы учили сотни лет в соответствии с этим. Так, например, в 1900 году в церковном сборнике «Сеятель» было написано:

— Нужно останавливать порывы разума и твердо верить, что истина то, чему учит святая церковь, хотя бы мы и не понимали этого.

А Мартин Лютер (1483–1564) так говорил о вере:

— Все члены нашего символа веры кажутся для разума глупыми и смешными… Потому не следует домогаться, возможна ли данная вещь; но следует так говорить: бог сказал, и потому случится даже то, что кажется невозможным. Ибо я не могу ни увидеть, ни понять этого, но ведь господь может невозможное сделать возможным и из ничего сделать все.

Датский богослов и философ Серен Кьеркегор (1813–1855), родоначальник модной сейчас на Западе философии экзистенциализма, писал:

— Вера требует… верить, вопреки рассудку.

И совсем относительно недавно, в 1956 году, это же было повторено на страницах «Журнала Московской патриархии»:

— Невозможность полного постижения разумом содержания догматических истин составляет одно из основных положений православного богословия.

Профессор богословия А.И. Введенский в книге «Психология веры», изданной в Троице-Сергиевской лавре в 1899 году, писал не менее четко, что вера есть покоящаяся на немыслимости уверенность в бытии бесконечного.

Но наиболее последовательно и четко определил сущность веры Тертуллиан (160–222), римский раннехристианский богослов, сказав: «Credo, quia absurdum», — «верю, потому что абсурдно».

И не думайте, что эта формула глупа или смешна. Ведь она вооружила всех богословов непреодолимым доводом, который более подробно можно изложить так:

— Вы говорите, что бога нет и что доказывать его бытие абсурдно? А я потому и верю, что он есть. И доказательства мне не нужны!

Так ведь и ребенок на вопрос: «Почему ты не хочешь?» — отвечает:

— Не хочу, потому что не хочу!

И спорить с ним бесполезно.

А атеисты часто и до сих пор пытаются развенчать веру «лобовой атакой» переубеждения. Почему же тогда я пишу эту книгу и спорю с верующими? Почему я, зная, что вера искажает отражение мира и делает человека глухим к голосу рассудка, все же рассчитываю, что книгу эту прочтут верующие и что она поможет им увидеть мир и самих себя такими, каковы они есть?

Я отвечу на этот вопрос. Но отвечу немного позже.

А пока давайте выясним, что такое рассудок, разум, сознание.

Происхождение сознания.

Богословы считают, что сознание — это «искра божья». Здесь они уже опять говорят с наукой на разных языках. Что же наука знает о происхождении сознания?

Наука есть система знаний и требует, чтобы каждое ее понятие определялось через другие, более общие и уточнялось смежными с ними.

— Взаимодействие — вот первое, что выступает перед нами, когда мы рассматриваем движущуюся материю в целом… Мы не можем пойти дальше познания этого взаимодействия именно потому, что позади него нечего больше познавать, — писал Энгельс в «Диалектике природы».

Древние греки понятие взаимодействия обожествили в виде Хаоса, родившего землю — Гею, любовь — Эрос, мрак — Эреб и ночь — Ньюкту, от которых уж потом произошли и другие боги и все существующее. Религия дальше этого красивого образа не пошла. Энгельс же показал путь научного исследования любого явления:

«Чтобы понять отдельные явления, мы должны вырвать (выделено мною. — К.П.) их из всеобщей связи и рассматривать их изолированно, а в таком случае (эти слова выделил Энгельс. — К.П.) сменяющиеся движения выступают перед нами — одно как причина, другое как действие».

Одним из проявлений взаимодействия является отражение. Простейшая форма отражения — это физическое отражение: палец нажал на глину — остался след; лучи света отразились от зеркала. Много можно привести форм физического отражения, но речь не о них.

Более сложная форма отражения появилась на земле вместе с жизнью. Это биологическое отражение — так называемая раздражимость живого вещества. Форм биологического отражения, обусловливающего самые различные взаимоотношения организма и среды, существует не меньше, чем форм физического отражения.

Но речь также не о них.

Одной ветви живых существ — растениям осталась свойственна только эта форма отражения — раздражимость, определяющая их жизнедеятельность. Но у второй ветви — у животных начала развиваться, кроме того, еще более сложная форма — рефлекторное отражение, определившее появление всех, подчас очень сложных, инстинктивных форм поведения. Ветвь животного мира, иногда называемая беспозвоночными, научное название которой первичноротые (двумя ее вершинами явились головоногие моллюски и насекомые), так в основном и не получила более сложной формы отражения. Только зачатки, некоторые элементы последних есть и у них в виде простейших навыков.

Зато у отделившейся от них почти в самом начале развития животного мира ветви вторичноротых начала развиваться условно-рефлекторная или психическая форма отражения.

Вершиной этой ветви явился человек. Под влиянием труда и общения в труде у человека возникла вторая сигнальная система отражения действительности. Вместе с нею сформировались мышление, речь и чувства. Человеческая психика стала сознанием.

Сознание — это не добавление к психике человека, не отдельный ее элемент или часть. Сознание — это очеловеченная трудом психика. У животных сознания нет, но их психику Энгельс очень образно назвал предысторией сознания.