Помоги проекту - поделись книгой:
Поэт Геннадий Серебряков в этих стихах, так же как и Всеволод Рождественский, показывает, как повседневные, житейские влияния закономерно, психологически верно отражались в творчестве художника, создающего религиозное произведение.
Слияние в произведениях религиозного искусства реального и религиозного проявлялось со времен скальных магических рисунков первобытного человека, в которых он изображал раненого зверя, ожидая, что «так и будет», и веря, что рисунок поможет этому. Многим позже эту закономерность отметил фанатичный итальянский религиозный реформатор Савонарола.
— Вы наряжаете богоматерь, как ваших куртизанок, и придаете ей черты ваших возлюбленных, — гневно упрекал он великих художников эпохи Возрождения, его современников.
И он не ошибся. Религиозный Рафаэль, прежде чем создать свою замечательную икону «Сикстинскую мадонну», сделал с натуры большое число женских портретов — этюдов, черты которых повторены в мадонне. Рембрандт писал свою мадонну с нидерландской крестьянки. Андрей Рублев в своих иконах показал гуманизм и обаяние русского человека.
А когда И.Н. Крамского, выставившего свою картину «Христос в пустыне», спросили, кого он на ней изобразил, он ответил:
— Это не Христос. То есть не знаю, кто это, это выражение моих личных мыслей.
В последних пяти словах, которые мог бы сказать каждый настоящий художник, создавший произведение на религиозную тему, разгадка соотношения психологии религии и психологии искусства. Художник — живая личность. И эту личность нельзя разрывать и говорить: вот здесь Рублев религиозный человек, а вот здесь он реалист. В творчестве религиозных мастеров искусства всегда сложно переплетались и религиозная психология, и психология искусства. Но и в том и в другом случае корни искусства были в земном. При этом одним, как Боттичелли, религия мешала, другим — как Рафаэлю, она не мешала, а третьим — как Рублеву — даже помогала.
— Уже с того весьма отдаленного времени, когда люди, еще не имея никакого понятия о строении своего тела и не умея объяснить сновидений, пришли к тому представлению, что их мышление и ощущения, не есть деятельность их тела, а какого-то особого начала — души, обитающей в этом теле и покидающей его при смерти, — уже с этого времени они должны были задумываться об отношении этой души к внешнему миру. Если она в момент смерти отделяется от тела и продолжает жить, то нет никакого повода придумывать для нее еще какую-то особую смерть. Так возникло представление о ее бессмертии…
В этих словах Энгельс кратко и четко объяснил происхождение мифа о бессмертии души, мифа, который в той или иной «редакции» является составной частью почти всех религий.
А индейцы племени дакота наделили человека четырьмя душами, причем когда человека убивают, то первая душа остается у тела, вторая уходит в селение, третья витает в воздухе и только четвертая удаляется в страну душ.
Разум всегда протестовал против смерти человека, еще недавно полного сил. У всех народов есть легенды о воскрешении из мертвых с помощью «живой и мертвой воды», волшебных снадобий или «святого слова». Миф о бессмертной душе давал иллюзию бессмертия. Отсюда же родилась и вера в привидения.
Кого только не сводит случай в дороге и о чем только не говорят попутчики! Я, тогда еще молодой врач, но уже не один год занимавшийся психологией, ехал на Дальний Восток в купе со священником, старым врачом и философом.
Всю дорогу священник и мой коллега спорили о душе. Священник (а это был эрудированный богослов), не разделяющий понятия духа и души, упрекал Аристотеля, впервые разделившего их, в непоследовательности. Священник защищал наличие двух начал — божественной души и материального тела, причем, как идеалист, душу он считал первичной, а тело — только органом, функцией души. Как служитель религии, он доказывал бессмертие души, аргументируя свои высказывания не только цитатами «отцов церкви», но и философов-идеалистов, начиная от Платона и Гегеля и кончая современными буржуазными.
Врач защищал Аристотеля, доказывая, что его трактат «О душе», по существу, явился первым сочинением по психологии. Он называл душу «невестой без места», так же по памяти приводя цитаты, показывающие, что древние философы помещали душу сначала в кровь, потом в грудь, наконец, в голову.
— Современная же физиология высшей нервной деятельности, — говорил он, — признает только динамическую локализацию психических функций, считая, что функция сознания — это функция мозга в целом и потому сознание не имеет своего особого центра.
Философ, не вмешиваясь в спор, поддакивал врачу. Однако, когда врач стал доказывать, что душа человека — «это только сумма рефлексов», и на ряд примеров богослова о проявлении у человека добра, красоты, долга, совести начал отвечать стандартной фразой: «Это условный рефлекс, как у собаки, и ничего больше!» — философ вмешался в спор.
Но каково же было мое удивление, когда спорить он начал… с врачом.
— Не нужно упрощать, — сказал он. — Вы вульгаризируете Павлова, который на одной из своих сред говорил: «Они же вообразили, что будто дело стоит так, что это вроде мешка, где навалены картофель, яблоки, огурцы и т. д. Но никто никогда так не думал. Раз вы имеете организм, то ясно, все элементы взаимодействуют друг с другом, как в химическом теле водород, кислород и углерод действуют, смотря по тому, как они размещены в молекуле. Никто не говорил, что это есть сумма. Раз это система, то элементы, конечно, взаимодействуют друг с другом, а наше дело начинать изучение с взаимодействия их».
— Нельзя забывать, — продолжал мой спутник-философ, — и о словах, сказанных Энгельсом, хотя по другому поводу, но применимых к тому, о чем мы сейчас говорим: «Открытие, что теплота представляет собой некоторое молекулярное движение, составило эпоху в науке. Но если я не имею ничего другого сказать о теплоте кроме того, что она представляет собой известное перемещение молекул, то лучше мне замолчать».
— Быть монистом и признавать, следовательно, единство мира, быть материалистом и, следовательно, признавать первичность материи над духом — это еще не все, — продолжал философ. — Надо быть диалектическим, а не вульгарным материалистом. Человек так далеко в процессе своего исторического развития ушел от животного, такой огромный исторический духовный путь проделал в развитии общественного сознания, что его индивидуальное сознание по своему содержанию стало принципиально отличаться от психики животного. При единстве механизмов высшей нервной деятельности (корковой нейродинамики) животных и человека содержание психических явлений у человека и животного различно. И я не вижу ошибки и не считаю только образным выражением, когда о человеке говорят: «Это человек большой души!» Я считаю полезнее нравственное содержание сознания человека назвать душой (конечно, не божественной и не бессмертной), чем отождествлять его с психикой животного.
— Ну, а о том, как душу понимает религия, к сказанному Энгельсом добавить нечего, — кончил он.
Австралийцы в ту пору, когда их начали изучать европейцы, сохранили наиболее архаический в истории человечества первобытно-общинный строй. Условия жизни в полной изоляции от других народов, в природных условиях, дающих возможность существовать охотой и собиранием растений, отсутствие хищных зверей, благоприятный климат — все это очень задержало их историческое развитие. Историки и этнографы считают, что у австралийцев они встретились с наиболее древними формами религии из всех современных народов.
Им свойствен тотемизм — как отражение кровно-родственных общинных связей, вера во вредоносную магию — как отражение межплеменной розни, табу — как часть охотничьей и лечебной магии — как отражение бессилия перед природой и болезнями. У них есть только зачатки идеи о племенных духах — богах и только зачатки индивидуальных тотемов и духов покровителей. Поэтому знахарство у них имеет только элементы шаманства. Поэтому у них нет святилищ, а есть только тайники для хранения тотемов. Нет жертвоприношений и молитв, а есть только заклинания.
Австралийцы живут небольшими, недифференцированными общинами — ордами. Расчленение труда в общинах связано только с половым и возрастным различием, с выделением руководящего слоя стариков, но еще без выделения жрецов.
Особый социально-психологический интерес представляет вопрос о мотивах, побуждающих ряд общин одного рода у австралийцев собираться вместе для совершения определенных обрядов. Оказывается, наиболее систематически и наиболее повсеместно они собираются для выполнения родовых ритуальных обрядов по одному мотиву — для посвящения подростков в воины. Этот обряд посвящения этнографы называют инициацией. Мотив инициации не зависит от условий природного существования или от социальной организации людей. Но с тех пор как люди стали людьми и научились так или иначе оценивать не только свое настоящее и прошлое, но и свое будущее, проблема, названная на современном языке «проблемой кадров», приобрела для них большое и непреходящее значение. Она и стала наряду с групповой охотой (австралийцам не нужной) одним из мотивов создания обычаев, становящихся ритуалом.
Социально обусловленным обычаем при инициации вначале являлась проверка и улучшение в процессе инициации физической крепости, моральной стойкости и закаленности юношей, развития у них охотничьих и боевых навыков. До сих пор в ритуал инициации входят (у разных племен и народов различные по конкретному содержанию) достаточно длительные испытания подростков и их истязания: испытания силы, качества навыков и, главное, выдержки при истязаниях.
Поэтому в обряд инициации в его безрелигиозной части входят нанесение порезов, выщипывание волос, выбивание зубов, испытание огнем. Для обеспечения длительного полового воздержания и одновременно для истязания у подростков производится обрезание.
Но в дальнейшем у народов, стоящих на более высокой ступени развития, например у современных полинезийских племен островов Тонга в Тихом океане, обряды инициации приобретают уже в основном ритуальный характер. Юноши прыгают с высоких специально построенных вышек, привязываясь к лианам, не позволяющим им разбиться. В Западной Африке юноши не только прыгают с большой высоты в воду, в водопады, но и выполняют символические прыжки во время ритуальных танцев. Они не только наносят себе реальные удары ножом, но и совершают чисто символические движения, получившие магическое значение.
Удар мечом плашмя коленопреклоненного пажа при посвящении его в рыцари во времена средневековья, обряд конфирмации у католиков и протестантов, совершаемый в 7-16 лет в настоящее время, это тот же символический ритуал инициации.
Разделив тело и душу и установив иллюзорную фантастическую связь между собой и миром, т. е. «стоя на краю бездонной пропасти», человек не мог не наделить душами и все окружающее. Так, или примерно так, возникла еще одна форма религии — анимизм.
Анимизм — это одухотворение природных явлений, вера в то, что за каждым предметом природы скрывается невидимый дух, который управляет предметом.
Анимизм сложился на заре человеческой истории. Вначале человек одухотворял всю природу, все окружающее (религиозно-мистический пантеизм). Так, в религии древних греков гамадриады — нимфы дерева умирали тогда, когда рубили дерево. Позднее человек создал образ дриад, которые уже переживали смерть дерева. Додонийский дуб вначале был самим Зевсом, потом «вместилищем Зевса», и наконец оказалось, что Зевс живет не только в этом дубе.
Анимизм является логическим развитием олицетворения, идеи о «живой» природе: коль у человека есть душа, следовательно, она есть у всех явлений природы — ведь они тоже живые. Нам это кажется нелепым, но ведь Ксеркс, царь персидский, приказал наказать плетьми море. Для него это было логично. Вместо самого солнца Гелиос становится богом солнца, возящим его на колеснице по небу, а Гея — «душой земли».
Так взамен смутных, неясных представлений о связи между явлениями и предметами окружающего мира создается стройная и логичная, с позиций общественной психологии той ступени развития человечества, и очень поэтическая картина окружающего мира. Нельзя забывать, что без этой «одухотворенной» картины мира, созданной человечеством, не было бы ни сказок, ни поэзии. Все эти многочисленные живые существа, населявшие, благодаря человеческой фантазии, мир, стали неиссякаемым источником образов для поэтов всех времен и народов до сегодняшних дней и надолго еще останутся ими.
Разумеется, созданная картина мира была весьма далека от истинной. Но ведь для человечества она тогда была единственно возможной. Ведь другой картины человечество просто не могло себе создать. Неправильную картину можно исправить и дополнить, что и делало человечество в дальнейшем, идя, конечно, не прямым путем, а зигзагами. А из ничего ничего не создается. Потому сама попытка человечества объяснить мир, представить его как единое целое в античной мифологии была шагом вперед по сравнению с более древними представлениями.
Античную мифологию я взял для примера, как более широко известную и сыгравшую более заметную роль в последующей истории культуры. Но сказанное относится и к другим религиям древнего мира. Да и не только древнего. Вот яркий пример анимизма в мировоззрении простого охотника начала XX века, описанный путешественником В. Арсеньевым в произведении «По Уссурийскому краю»:
«…Кабан, убитый гольдом, оказался двухгодовалой свиньей. Я спросил старика, почему он не стрелял секача.
— Его старый люди, — сказал он про кабана с клыками. — Его худо кушай, мяса мало-мало пахнет.
Меня поразило, что Дерсу кабанов называет „людьми“. Я спросил его об этом.
— Его все равно люди, — повторил он, — только рубашка другой. Обмани понимай, сердись понимай, кругом понимай! Все равно люди.
Для меня стало ясно. Воззрения на природу этого первобытного человека были анимистические, и потому все окружающее он очеловечивал…»
«Пантеистикон» — так философ-материалист и один из основоположников английского свободомыслия Джон Толанд назвал в 1720 году свою книгу. Он писал в ней, что под богом следует понимать природу, вселенную, «силу и энергию целого». Он и в предыдущих своих книгах «Христианство без тайн» (1696) и «Письма к Серене» (1704) выступал против официальной церкви, а в этой выступил уже против деизма в целом.
От этой книги пошел термин «пантеизм», хотя этот взгляд, отождествлявший бога с природой, корнями уходит очень в давние времена — в древнеиндийскую и древнегреческую философию. С самого начала и по настоящее время пантеизм бывает как идеалистический, исходящий из бога, тождественного природе и творящего все дела, которого якобы можно познать только путем веры, так и материалистический — исходящий из познаваемой, но обоготворяемой природы.
Законченную философскую систему материалистического пантеизма создал Джордано Бруно (1548–1600). Признавая творческую активность материи, изменения которой порождают все многообразие действительности, Бруно допускал вместе с тем наличие «мировой души» и всеобщей одушевленности природы. За эти свои взгляды Джордано Бруно восемь лет просидел в тюрьме и был сожжен церковниками на костре.
Наделение всей природы способностью ощущать и мыслить называется гилозоизмом. Его разделяли Спиноза, Дидро, Геккель.
Анимизм, гилозоизм и пантеизм психологически близки между собой, хотя по своим идеям, конечно, не тождественны.
Их общая ошибка в метафизическом, а не диалектическом мышлении: либо душа вне природы, либо душа — это и есть природа.
Душа в ее научном понимании — это человеческое сознание. Об этом мы уже говорили и еще специально будем говорить в главе шестой. «…Нелогично утверждать, что вся материя сознательна, — цитировал В.И. Ленин в работе „Материализм и эмпирио-критицизм“ философа К. Пирсона, сразу же возражая ему, — но логично предположить, что вся материя обладает свойством, по существу родственным с ощущением, свойством отражения». В этом суть диалектики сознания!
Практика не раз подсказывала первобытному человеку, что он переоценил себя, наделив себя магическими свойствами. Он лицом к лицу стоял перед природой, справляться с которой ему было нелегко. Чаще приходилось ему чувствовать себя побежденным, чем победителем.
Так бытие человека эксплуататорского общества создавало условия для появления у него идеи о всемогущем боге. Это было понято еще Людвигом Фейербахом, так писавшим о человеке и о боге:
«То, чем он сам не является, но чем он хотел бы быть, — это он представляет себе исполненным в своих богах; боги — это желания людей, которые мыслятся как осуществленные в действительности, которые превращены в действительные существа; бог есть стремление человека к счастью, нашедшее свое удовлетворение в фантазии».
Но когда идея о боге достаточно оформилась, она быстро стала средством самооправдания бессилия, она приводила к недооценке своих возможностей.
—
Появившаяся из чувства зависимости, религия узаконивала это чувство, усиливала его, снижала активность борьбы. Так образовался порочный круг, выйти из которого и отдельному человеку и человечеству в целом было нелегко. Вначале это рожденное религией чувство относилось к природе, потом, когда общество стало классовым, — к власть имущим классам.
— Бессилие эксплуатируемых классов в борьбе с эксплуататорами также неизбежно порождает веру в лучшую загробную жизнь, как бессилие дикаря в борьбе с природой порождает веру в богов, чертей, в чудеса и т. п., — говорил В.И. Ленин.
Так религия становилась «опиумом народа», и именно за это так и называл ее К. Маркс.
На острове Рарои (архипелаг Туамо-Ту) ловушки для рыб теперь заброшены, так как их воруют. Когда Бенгт Даниельссон, один из спутников Тура Хейердала на Кон-Тики, спросил местных жителей, почему же раньше их не воровали, он услышал в ответ:
— В старину жрецы объявляли ловушки табу, и никто не смел трогать улов. Просто и хорошо! Но теперь никто не верит в табу.
Табу — слово полинезийского происхождения и в переводе означает запрет. Это слово теперь применяют этнографы всего мира для названия различных религиозных запретов, являющихся составной частью всякой религии.
Наиболее известное применение табу — это запрет магометанам есть свинину и пить вино, а евреям — есть «не кошерное» мясо (мясо животных, умерших с невыпущенной кровью). Но и в христианстве немало табу: десять заповедей, перешедшие в христианство из иудаизма и, как написано в Библии, данные богом Моисею на горе Синай, в значительной степени представляют собой табу. Ведь недаром и по-древнерусски заповедь — это запрет. Есть скоромное по субботам и во время «великого поста», входить женщине и собаке в алтарь, стоять в церкви в шапке — все это табу, перешедшие в христианство из других религий.
Ритуал «съедания тотема», как и ритуальное людоедство, имели для первобытного человека магический смысл. Большой интерес представляют явления «магии наоборот», еще очень мало изученные. Есть основания думать, что психологически в ее основе лежат механизмы «ультрапарадоксальной фазы», открытые И.П. Павловым. Он показал, что в деятельности коры головного мозга бывает такой период (фаза), когда те раздражители, которые раньше вызывали торможение, дают положительный эффект, а положительные — тормозной. Это дало возможность понять, почему в определенных случаях у детей появляется особое состояние, обычно понимаемое как упрямство, а по существу являющееся проявлением состояния ультрапарадоксальной фазы их коры головного мозга, известным в науке под названием «негативизма». Ребенка зовут — а он отворачивается, говорят «дай», а он прячет за спину то, что держит в руке, и т. д.
Запрет поедания тотема и широко распространенный до сих пор запрет произношения слов — эти примеры магии наоборот — были связаны и с появлением табу и с его проявлением, сохранившимся по настоящее время. Что такое поговорка «Ни пуха ни пера», как не табу на пожелание удачи, спасение от глаза?
Какова психологическая сущность табу?
Психологическая основа табу вначале была обща с уже известной нам психологической основой тотема и магии. Запрет основывался на вере в магическую связь между явлениями и ожидание сверхъестественного наказания за нарушение табу.
Но в дальнейшем жрецы использовали, расширили и узаконили ряд табу, имеющих бытовой (как в случае, которым я начал этот рассказ), а иногда и гигиенический смысл. «Второзаконие» — последняя книга пятикнижия Моисея, входящего в Библию, почти сплошь состоит из поданных как откровение бога гигиенических правил.
В своем чистом виде колдун и жрец — это представители различных религиозных «специальностей».
Колдун — представитель магии, он якобы наделен силой, позволяющей влиять на судьбы других людей и на природу. Колдун, кудесник, знахарь, чародей, волшебник, ведьмак, ведун — все это «близкие специальности». Женщину, занимавшуюся магией, называли колдуньей, кудесницей, чародейкой, знахаркой, волшебницей, ведьмой, ведуньей.
Напомню, что во времена инквизиции на одного колдуна приходилось около тысячи ведьм. И это не только потому, что женщина слабее и ее легче было обвинить и вынудить признаться в несовершенных действиях. Истеричность и большая религиозность женщин сильнее способствовала, как мы увидим дальше, эпидемиям демонизма и кликушества.
А вот слова Н.Н. Миклухо-Маклая, помогающие понять происхождение веры в колдунов:
— Туземцы уверены, будто я могу летать, жечь воду в море (когда хочу, разумеется), притягивать и прекращать землетрясения, не говоря уже о таких мелочах, как, например, изменение направления ветра, прекращение дождя и т. д. и т. п. Туземцы так свыклись с мыслью о том, что Маклая никогда нельзя убить, что Маклай никогда не умрет, что для них уже само собой явилось убеждение о моей необычной старости.
Жрец — служитель богов, священнослужитель. Он «промежуточная инстанция» между людьми и богами. Жрецы быстро научились использовать преимущества своего положения в свою пользу или в пользу тех, кто обеспечивал их благами жизни, — эксплуататоров. Жрецы быстро стали (а в более новых формах и до сих пор являются) создателями, хранителями и проповедниками религиозной идеологии.
Но это разделение специальностей колдуна и жреца в достаточной степени условно. Вначале, например в лице шамана, эти профессии были совмещены: шаман являлся и колдуном и жрецом одновременно. Потом они стали разделяться, но и то не всегда и не до конца. Жрецу, в том числе и священнику православной церкви, всегда присущи черты колдуна. Ведь он освящает воду и превращает вино и хлеб «в кровь и тело Христово».
Так называлась книга, изданная в 1487 году немецкими монахами Генрихом Инститорисом и Яковом Шпренгером в качестве руководства «охоты за ведьмами».
В этой «позорнейшей книге в истории человечества», как ее назвал Горький, переиздававшейся до 1669 года 29 раз, содержалось подробное описание пыток, которыми надо добиваться признаний обвиненных в ведовстве.
Как известно, в средние века официальная церковь признавала существование колдунов и ведьм. Достаточно сказать, что только с 1481 по 1826 год в Испании инквизицией было сожжено 340 921 человек. Не менее жестоким преследованиям подвергались люди, заподозренные в занятиях магией, и в других европейских странах. В немецком городе Оснабрюке в XVI веке насчитывалось около 700 женщин, из них за один год было сожжено 400 «ведьм». Немало людей, заподозренных в колдовстве и порче, погибло и в России. Хотя Петр I издал приказ о том, что порчи не существует и что обвинение в порче часто служит орудием личной мести, в 90-х годах XVIII века в районе Кракова по приговору суда было сожжено 14 «колдуний». Даже в 1879 году в Новгородской губернии по инициативе священника была сожжена крестьянка Аграфена Игнатьева за то, что она «злыми чарами испортила урожай».
ФРГ славится ведьмоманией и поныне. В 1961 году гамбургская газета «Бильдцайтунг» писала, что «в Западной Германии существует около 60 000 ведьм».
В ФРГ до сих пор в год бывает около 70 процессов над колдунами и около 20 над «охотниками за ведьмами», причем суды часто выносят оправдательные приговоры убийцам ведьм. А на соответствующий запрос в бундестаге министр юстиции ответил:
— Лучше, чтобы люди придерживались суеверий, чем подпадали под влияние коммунистической идеологии.
Комментариев не требуется!
Поделиться книгой: