Помоги проекту - поделись книгой:
Магия уже существовала у народов, еще не додумавшихся до мифа о таинственном всесильном существе, господствующем над человеком, т. е. до мысли о боге. По крайней мере, крупнейший английский этнограф Джеймс Фрейзер, собравший и обобщивший огромный этнографический материал, считал именно так.
Остатки магии дошли до нашего времени в виде различных поверий, и в частности в виде заговоров. Религиозная старушка знахарка, с которой я столкнулся в начале 30-х годов у места слияния Аргуни и Шилки в Амур, умела останавливать кровь. Помолясь, она начинала шептать заговор:
Или так:
Правда, она прикладывала к ране какие-то листья, но и она и ее пациенты были уверены, что без заговора они «силы не имеют».
В приведенных заговорах, как и в большинстве других, психологически интересна связь отдельных фраз по случайным ассоциациям по сходству.
Напоминаю, что под ассоциацией в психологии понимают отражение в сознании взаимосвязей предметов и явлений действительности. Ассоциации по сходству бывают, когда образы предметов и явлений или мысли о них вызывают представление о чем-либо сходном с ними. Так, гром вызывает представление о капающем дожде. Уставшая кобыла или порванная нить — об остановке. Появление в сознании ассоциаций всегда удивляет человека. И именно в этих непонятных связях создающие и произносящие заговоры видели их магическую силу.
Когда исследователь пещер Н. Кастере в 1922 году проник в очень труднодоступную обширную пещеру Монтеспан в Северных Пиренеях на юго-западе Франции, он нашел там многочисленные следы первобытного человека.
Это были «следы» и в прямом и в переносном смысле этого слова.
На глинистом полу пещеры сохранились отпечатки ступней ног взрослых людей и подростков 13–14 лет. На стенах он увидел многочисленные весьма художественные и реалистичные изображения лошадей и бизонов. Это была уже не новость. Такие пещерные рисунки людей верхнего палеолита были уже найдены в 1863 году в пещере Альтамира в Северной Испании и еще во многих местах.
Но посреди пещеры Монтеспан Кастере увидел вылепленную из глины фигуру медведя. Медведь был вылеплен без головы, но поблизости от торса Кастере нашел медвежий череп, который когда-то, когда был еще головой медведя, был прикреплен к глиняному торсу.
На фигуре медведя и на черепе были видны следы ударов. В пещере оказались и другие глиняные фигуры животных, также со следами ударов.
Теперь сомнений нет — пещера Монтеспан являлась местом культовых церемоний и магических охотничьих обрядов людей, живших 30–40 тысяч лет до н. э., людей первобытнообщинного общества Мадленской культуры верхнего палеолита. Возможно, что здесь же совершался обряд посвящения подростков в охотники. Это позволяет предполагать сохранившиеся следы ног на полу пещеры.
У гиляков Нижнего Амура и Сахалина еще в начале нашего века существовал культ медведя. Они верили, что у каждого рода есть свой медведь — сородич. Медвежонка с почетом выкармливали и выращивали, а когда он вырастал, то на специальном празднике и со специальными ритуалами его расстреливали из луков. Но не сами члены рода, тотемически связанные с ним, а приглашенные из другого рода. Последние его и съедали и шкуру его получали, а голова и кости предавались торжественному погребению.
Видимо, нечто аналогичное совершалось более 30 тысяч лет назад в пещере Монтеспан.
Старого князя Болконского в романе «Война и мир» Л.Н. Толстой назвал Николаем Андреевичем, а его внука, сына князя Андрея — опять Николенькой. И это не случайно. Таков старинный русский (да и не только русский) обычай чередовать имена поколений, называя внука именем деда, а внучку — бабушки.
В основе этого обычая лежала магия имен. Ведь по христианскому обычаю человек праздновал не только день своего рождения, как празднуем и мы, но и «день ангела», «соименного кому святого», как определял слово именины в своем «Толковом словаре» Владимир Даль. Человек, получивший имя святого, считался связанным с этим святым некими особыми связями. «Свой святой» был покровителем и скорее прислушивался к молитвам, чем «чужой».
Даже не задумываясь над переселением души своего отца в названного его именем сына, человек этим актом всегда хотел «сохранить дух предков» в своем роду, передать характер своего отца своему сыну. То же, конечно, относится и к связи своей матери и дочери, через общее имя.
И дело здесь ведь совсем не в том, чтобы чаще слышать дорогое имя, как делаем мы, называя чьим-либо именем, например, улицу. Именно потому, что верил в магию имен, Павел I, поскольку его жену звали Марией, приказал (говоря словами К. Симонова):
Павел I был далеко не первым человеком, считавшимся с магией имен. В Древнем Египте был запрет — табу произносить вслух имя фараона. Иудейская религия запрещает произносить имя бога Ягве, что перешло и в христианскую религию в виде заповеди: «Не упоминай имени господа бога твоего всуе».
Евхаристия, т. е. таинство причастия, — важнейший культ христианской религии, и «преломление хлеба», о котором упоминается и в талмуде, и «принесение верующим святых даров», входящее в христианское богослужение, — все они происходят от древних, дохристианских культов. Причащение молоком и медом существовало в Египте, Африке, Риме, и даже Одиссей смесь из меда и молока приносил в дары мертвым. Крещение — тоже языческий обряд.
В Лондоне, в Британском музее, есть копия изваяния царя Сирии Шамши-Адада, сына Салманасара, жившего за 800 лет до н. э. На шее у него висит каменный крест; крест встречается у этрусков. А самим христианам в III веке н. э. он был еще чужд. Об этом свидетельствуют слова латинского автора III века Феликса Минуция, который писал: «Что касается крестов, то мы их совсем не почитаем: нам не нужны они, нам, христианам; а вы язычники, вы, для которых священны деревянные идолы, вы почитаете деревянные кресты, быть может, как части ваших божеств…»
— Как известно, во всех религиях заклание, жертвы, по возможности, самопожертвования составляют самую сущность богослужения, культа, — писали Маркс и Энгельс.
Проявления культов в виде ритуалов чрезвычайно стойки и именно потому так легко и незаметно переходят из одной религии в другую.
Но только ли религиозные ритуалы стойки? Это ведь свойство всех обычаев, традиций, вообще всех явлений общественной психологии. Некоторые воинские традиции, например, не менее стойки, чем религиозные культы.
Лев Яковлевич Штернберг, этнограф и историк религии, в 1936 году в своей книге «Первобытная религия в свете этнографии» писал:
«Мы должны найти такое определение, которое удовлетворило бы всякой стадии и всякой форме верований, которое одинаково бы подходило и к верованиям самоеда, секущего своего идола, когда его охота неудачна, и к верованиям финикиян, сжигавших на кострах своих детей в угоду божеству, и к верованиям вавилонян, отдававших в храм Астарты своих дочерей и жен проституироваться, отдаваясь первому встречному чужестранцу, и к религии христианина, которая требует, чтобы люди полагали жизнь свою за ближнего, и к религии буддизма, в основе которой лежит в сущности полнейший атеизм…»
Меня в этих образных словах интересуют не характеристики различных религий и даже не необходимость найти наиболее точное из всех определений религии, число которых, согласно подсчетам любителей статистики, достигает 75. Здесь Л.Я. Штернберг, как и ранее Э. Тэйлор, искал «минимум религии», в котором я считаю более правильным видеть не минимум религии как социального явления, а элемент структуры индивидуального сознания, необходимый и достаточный, чтобы утверждать наличие религиозной психологии.
Таковым элементом является чувство веры.
Об этом я буду говорить еще подробно в следую — щей главе. А пока, как говорится, «примем это на веру».
Но и другие формы сознания имеют свои «минимумы» в указанном понимании этого слова. Причем, в отличие от минимума религии, являющегося, как мы видели, иллюзией сознания, его «побочным продуктом», шлаком, всплывающим на поверхность неокрепшего сознания, три других минимума, постепенно развиваясь и совершенствуясь, обеспечивали человечеству путь его прогресса.
Минимумом науки является знание. Знание всегда результат познания, результат интеллектуальных психических процессов: ощущения, восприятия, мышления и памяти. Наука всегда является системой знаний и не терпит внутри этой системы противоречий. Знания проверяются практикой и всегда, в принципе, могут быть проверены повторными или дополнительными наблюдениями или экспериментами.
Минимумом морали является осознание норм взаимоотношения между людьми, ответ на вопрос, «что такое хорошо и что такое плохо».
Минимумом искусства является «эффект участия».
В конкретных явлениях общественной психологии, начиная от первобытного человека и по настоящее время, религия, наука, нравственность и искусство тесно переплетались. Ведь голова у человеческого индивидуума одна и сознание у него одно. Попытки «разложить по полочкам» эти четыре формы индивидуального сознания всегда могут быть только условны.
Одним из первых в истории кинофильмов, снятых братьями Люмьер, был фильм «Прибытие поезда». Когда появившийся в глубине экрана паровоз устремлялся на зрителей, все в зале вскакивали, спасаясь от него. Впечатление от нового вида искусства было усилено тем, что и паровозы были еще пугающей диковиной. Когда стала создаваться теория кино, появился термин «эффект участия». Другие называют это явление «эффект присутствия», но его суть от этого не меняется.
На стене пещеры нарисован медведь. 15–20 тысячелетий отделяют нас от времени, когда человек его изобразил, стараясь запечатлеть запомнившийся образ зверя, на которого он охотился и еще собирается охотиться. Французский археолог Эллена в 1938 году и немецкий археолог Маттес в 1957 году нашли изображения человеческих голов и фигурки животных, которым было значительно больше лет. Теперь «коллекция Маттеса» насчитывает несколько тысяч экспонатов. Но до сих пор еще не получено доказательств того, что они являются продуктами первобытного искусства, а не природными явлениями или случайными «отходами» при изготовлении орудий. Эллена умер в 1961 году, так и не дождавшись признания своих находок. Но если доводы Маттеса подтвердятся (а они кажутся вескими), то это будет значить, что искусство имеет почти такой же возраст, как и само человечество.
Я думаю, что Маттес прав. Человек в своей предметной деятельности, пытаясь изготовлять орудия труда и жилища, пытаясь убить зверя, должен был с самого начала или очень скоро (конечно, по археологическим часам!) пытаться изобразить его, воплотить в виде результата своего труда, сохранить и для себя и для других в виде фигурки, рисунка, танца, песни. Было ли это 20 или 200 тысяч лет назад, сейчас для нас важно не это. Важно, что в первобытном искусстве, как и во все последующее время, был эффект участия.
Произведение искусства становится для того, кто его создает, а потом и для того, кто его воспринимает, реальностью. Сделанная фигурка — это уже не кусок камня, а «медведь». В танце «страуса» танцор уже не человек, а страус. Великий актер Николай Черкасов, играя профессора Полежаева, становился замечательным ученым, «депутатом Балтики», обаятельнейшим человеком, а в фильме «Петр I» он был трусливым и жалким царевичем Алексеем.
И не случайно об актере говорят — «играет». Между искусством и детской игрой есть глубокая психологическая общность. Что является более глубокой психологической сущностью детской (да и не только детской!) игры, чем то, что дети называют замечательным словом «понарошку»? Два составленных стула становятся «понарошку» поездом, кукла — дочкой, палка — ружьем, которая может стать и конем. Но ведь эти чудесные превращения не отодвигают предметы в некие абстракции. Поезд, кукла, ружье или конь — для ребенка это реальные вещи, присутствие которых ребенок так же реально воспринимает, как и взрослый, смотрящий на экран и видящий там не загримированного артиста Николая Симонова, а участвующий вместе с Петром I в Полтавской битве.
Хотя искусство всегда адресуется больше к чувству и на чувство опирается, его объектом, как и у науки, является реальный мир. Мир запечатлеваемый, преображаемый и неразрывный как с творцом произведения искусства, так и со зрителем, воспринимающим произведения искусства и всегда по-своему доделывающим его.
Эти строчки Ф.И. Тютчева, по мнению Римского-Корсакова, являются сущностью музыки Бетховена. А я думаю, что они как нельзя лучше раскрывают сущность психологии любого искусства.
На стене пещеры первобытный художник нарисовал буйвола, пронзенного дротиками. Трудно сомневаться, что это произведение искусства имело для его творца и зрителей магический смысл. Может быть, этот рисунок был сделан при подготовке к охоте. Но даже если это было сделано после удачной охоты, то он закреплял удачу и для следующей охоты. В этом случае это была зафиксированная радость, которая не должна исчезнуть и смениться огорчением, хотя, конечно, первобытный человек так не философствовал.
Значит, в этом рисунке есть и элемент искусства, которого здесь значительно больше, чем второго элемента — элемента религии. Но и второй элемент в них тоже есть. Орнамент, которым гончар украшал посуду, когда-то имел только смысл украшения, но потом получил и магический смысл: он должен был обеспечить прочность посуды. Потом орнамент и на посуде и на одежде стал отгонять злых духов.
В мифах, которые созданы человеком много позднее, есть уже все четыре элемента: религии, искусства, морали и науки, поскольку многие из них содержат элементы нравственных норм поведения и элементы объяснения причинно-следственных отношений, ответов на вопрос «почему?». Попытки разорвать эти элементы единого целого и считать мифы только религиозным явлением или только «предысторией науки» неправильны. То или иное явление человеческой культуры всегда целостно и обобщает входящие в него элементы, каждый из которых имеет свои психологические корни.
Один из психологических корней религии, общий для нее с наукой, связан с ориентировочным рефлексом и с возникновением второй сигнальной системы. Есть и психологический корень, общий для религии и для искусства. Этим корнем являются эмоции, и в частности эстетическое чувство — чувство прекрасного. Это чувство, лежащее в основе психологии искусства, смыкается со времен первобытного человека и по настоящее время с религиозной психологией. Вся история культуры показывает, что многие рисунки, фигуры, танцы, песни первобытного человека на каком-то этапе получали смысл религиозного культа.
Пещерные рисунки лошади, медведя или буйвола были прототипом и иконы, и иллюстрации учебников, и картины живописца. А из ритуального танца вокруг убитого мамонта произошли по исторической гомологии и все религиозные процессии, и строевые марши современных армий, и балет.
Но это не значит, что искусство произошло из религии.
«Выводить искусство из религии значит предполагать предсуществование последней, значит относить религию к самому начальному периоду существования человека, — справедливо говорит старейший советский исследователь первобытной культуры М.О. Косвен в своей книге „Очерки первобытной культуры“. — По своей сущности, — продолжает он, — по своему содержанию первобытное искусство во всех его различных видах является не чем иным, как формой выражения связанных с трудовой деятельностью человека восприятий, чувствований, настроений и мыслей».
Возникнув раньше религии, искусство не ставило задачи объяснения мира, окружающего человека. Оно пошло по своему пути — пути изображения мира, стремления зафиксировать его, показать другим людям. Однако нельзя забывать, что, начиная с пещерных рисунков и танцев над убитыми зверями (или врагами) и кончая росписью Сикстинской капеллы в Ватикане Микеланджело и киевского Владимирского собора Васнецовым, музыкой заутрени, искусство нередко и само служило религии и покупалось ею.
Если родившись вместе, минимум религии и минимум науки по самой психологической сути познания и веры были враждебны друг другу, то религия и искусство в своей психологической сути не имели и не имеют столь четких противоречий, опираясь на близкие чувства. Вот почему «Мадонна» Рафаэля, «Троица» Рублева и хоралы Баха нас до сих пор глубоко волнуют. Поэтому же и поныне искусство нередко так легко теряет опору на реальность и скатывается в дебри мистики и абстракционизма.
Но между чувством, лежащим в основе религии (религиозным чувством), и чувством, лежащим в основе искусства (эстетическим чувством), также есть не только различие, но и противоречия. Эстетическое чувство относится к той группе чувств, которую со времени Канта называют «стеническими эмоциями», т. е. эмоциями, поднимающими жизнедеятельность, активизирующими деятельность человека, мобилизующими его силы. Религиозное же чувство, в его чистом виде, чаще проявляется как астеническая эмоция, снижающая жизнедеятельность и дезорганизующая поведение, демобилизующая человека. Это не значит, что чувство веры у волевого человека, доходя до уровня аффекта, не может проявляться и как стеническая эмоция, в виде религиозного экстаза и религиозного фанатизма.
Но даже проявляясь как стеническая эмоция в форме фанатизма, религиозное чувство дезорганизует деятельность человека, в частности вступая в конфликт с эстетическим чувством. Это подтверждает тот факт, что они разные чувства, которые могут и усилить одно другое, но могут и вступать в конфликт.
— В самом центре современного Ярославля, там, где сейчас раскинулась многолучевая звезда Советской площади, три века тому назад стоял своеобразный купецкий городок, из-за башен, из-за каменных стен которого поднималась многоцветная, многокупольная, устремленная в небо двумя шатрами церковь Ильи Пророка (1650).
На первый взгляд можно было бы подумать — монастырь, но за оградой стояли не кельи монахов, а торговые лавки да «анбары» с товарами. Ну и церковный подклет забыт не был и, как говорится, от добра ломился.
Крепкое купецкое гнездо, и среди этой шумной торговой суеты, как слезинка алмаза в базарной пыли, чудесная Ильинская церковь.
…Именно в этом памятнике в полной мере был найден тот художественный образ храма, который можно назвать ярославским стилем. Усложненные приделами храмы были известны на Руси и раньше, достаточно вспомнить ни с чем не сравнимый мудрый композиционный узел Василия Блаженного, завязанный с гениальной силой Бармой и Постником, завязанный так, что ни одной детали нельзя стронуть с места, не нарушив единого архитектурного аккорда…
Привольно раскинулся храм Ильи Пророка. Центральный куб окружен как бы случайными пристройками, но, чем дольше вглядываешься, тем яснее и яснее видишь единство, и в этом единстве великолепное, поразительное многообразие…
Так описывает этот замечательный памятник русского зодчества Михаил Рапов в своей недавно вышедшей книге «Каменные сказы».
Прекрасно сохранившиеся фрески, сплошным ковром покрывающие стены и своды храма, были выполнены, как гласит сохранившаяся надпись, в 1680–1681 годах пятнадцатью мастерами во главе со знаменитыми тогда Гурием Никитиным, Силой Савиным и Дмитрием Семеновым.
Вот библейская сцена воскрешения пророком Елисеем сына сунномитянки. Но художники «загнали» эту сцену куда-то в угол, посвятив всю фреску в целом жатве и изобразив на ней не библейских жнецов, а своих современников в современных костюмах и с русскими серпами. Эта фреска, как и фреска «Пахота», как и многие другие, — гимн труду. На ней прошлое стало сегодняшним. Так, на фреске о браке в Кане Галилейской на женихе и невесте русские подвенечные уборы. Не только реалистично, но и натуралистично изображена блудница, наказываемая за свои прегрешения. И уже совсем на грани приличия, никак не вяжущейся с канонами иконописи, изображены женщины, забавляющиеся с чертями на фреске «не введи нас во искушение».
Рассматривая фрески в Успенском соборе Московского Кремля, В.И. Ленин сказал:
— Что запечатлено на стенах? Жизнь народа. Труд, страдания, жертвы, отвага, ум, подвиг народа. Кто запечатлел? Русские мужики…
Эти слова можно отнести и ко многим другим церковным росписям. Ведь их делали люди из народа, и отражали они на фресках жизнь народа, выражали его мысли и надежды.
Эти строки Всеволода Рождественского так полны психологического смысла, что их пока не хочется даже комментировать. Лучше перечитаем их еще раз…
Поделиться книгой: