Психология религии. Факты и мысли.

Нужны ли переименования?

Понятие — это категория историческая, и содержание понятий с течением времени, обогащаясь новыми знаниями, меняется. В этом суть науки и ее главное достоинство.

Но понятие обозначается словом. И слова несравненно инертней понятий. В этом тоже их природа, и насилие над ней, вроде попыток называть калоши «мокроступами», к добру не приводило. Все знают, что такое геометрия, и не считают ее «землемерием», хотя это слово — точный перевод слова «геометрия». Сейчас успешно развиваются профессиональная и военная отрасли педагогики, и никто не собирается переименовывать эту науку. Хотя в точном переводе с греческого педагогика — это «дитяведение», никто не думает, что рабочие или солдаты — дети.

По мере изменения понятий слова тоже изменяют свой первоначальный смысл. И это не плохо. Плохо только смешивать новое и старое понятие и, говоря о геометрии, вкладывать в нее смысл землемерия. Ведь об этом и Энгельс говорил:

— Подобные этимологические фокусы представляют собой последнюю лазейку идеалистической философии. Словам приписывается не то значение, какое они получили путем исторического развития их действительного употребления, а то, какое они должны были бы иметь в силу своего происхождения.

Поэтому нет никаких оснований и для замены добротных русских слов: доверие, уверенность, проверка, верно, верный, вероломный, вероятность и многих других, от них производных. Просто надо понимать, что их смысл не соответствует смыслу корня «вера», как это считалось когда-то.

Что дает вера?

Вот запись проповеди, прочитанной ксендзом в Грузджянском костеле Литовской ССР 19 августа 1962 года. Ее мне прислал из Шауляя товарищ И. Анычас.

Тема проповеди — «Что дает тебе вера?».

— Есть люди, которые отрицают веру, которые не понимают, зачем нужна вера. Что значит вера для меня? — так начал ксендз.

1. Вера — честь моего прошлого.

2. Вера — сила моей нынешней жизни.

3. Вера — цель и надежда моего будущего.

Во-первых, вера — честь моего прошлого. Что говорит безверие о нашем прошлом? Безверие говорит, что человек — обыкновенная частичка материи, составленная из элементов. Человек — это частицы воды, белков, азота и т. д. Человек — наподобие тех кучек, которые образует ветер из листьев и песка. И появился человек случайно, под действием каких-то сил. Сначала появились простые формы жизни, позже развилось живое существо, затем — обезьяна, и лишь благодаря какой-то случайности из обезьяны появился человек, — вот как безверие принижает человека. Мы гордимся подвигами наших предков, наших родных; их портретами заполняем альбомы, их портреты висят на стенах. Давайте повесим на стену нашего предка — обезьянку и будем гордиться ею! Вот как безверие позорит человека, принижает его! А что говорит вера?

Вера говорит, что человек — создание бога; бог создал человека на себя похожего, он, послав на землю своего сына Иисуса Христа, спас человечество от греха и отворил ему ворота в вечное царство небесное. Вера возвышает человека, защищает его честь. Вот что значит вера — честь моего прошлого.

Дальше, вера — сила моей нынешней жизни. Теперь в нашей жизни больше горя, нужды, чем радости и счастья. Что говорит безверие? Безверие гласит: терпи нужду и горе, бедствуй и создавай счастливую жизнь на земле. Я знаю юношу, который, будучи ребенком, подорвался после войны на мине и был сильно изувечен. Теперь этот юноша лежит прикованный к постели, он не в силах ни встать, ни повернуться на бок и терпит большие муки. Юноша лишь усмехнется, если безверие посоветует ему терпеть и в дальнейшем и ждать лучшего будущего, несмотря на то, что надежды нет никакой. Или еще пример. Девушка заболела туберкулезом костей. Надежды на выздоровление также нет никакой. И вот к ней приходит ксендз. Он говорит ей, что эти муки посланы, может быть, самим господом богом, чтобы через нее, через ее муки и других воскресить к правильной жизни. Девушка понимает смысл своих страданий. Вера придает ей силу. Или еще один пример, из жизни св. ксендза Иона Боско. Он жил со своей уже старой матерью. Однажды ксендз Боско собрал с улицы ватагу ребятишек и поселил их в своем доме. Дети были очень непослушны. Старушка мать, не в силах выносить больше их злые проделки, решила покинуть сына и вернуться в свою лачугу. Тогда ксендз Боско привел мать в комнату, где был крест с распятым Христом, и показал его ей. Старушка сказала: «Сынок, я забыла об этом». Так и вам, братья и сестры во Христе, стоит только войти в комнату с распятым Христом, как сразу же становится легче терпеть нужду, горе. Стало быть, вера — сила вашей нынешней жизни.

Наконец, вера — цель и надежда моего будущего. Когда жизнь хороша, кажется, что для человека нет ничего невозможного: он летит самолетом, вращается в пространстве и т. д. и т. д. Однако, как я уже говорил, нужды и горя в жизни значительно больше, чем радости и счастья. Безверие отрицает существование бога, отрицает вечный потусторонний мир. Но никто, в том числе и безверие, не может отрицать одно, а именно смерть. Что дает человеку безверие? Оно утверждает, что человеческая жизнь кончается здесь, на земле, что смерть — конечный предел. Никакого просвета, никакой перспективы. Правда, безверие поощряет создавать счастливую жизнь здесь, на земле. Но зайдите в любую квартиру, и вы не найдете ни одной семьи, которая жила бы без забот и горя. И вот, промучившись на земле 60 лет, человек должен так и умереть, этим кончается его тяжелый жизненный путь. А что говорит вера? Вера говорит, что после смерти человека ждет вечное счастье. Братья, сестры во Христе, укрепляйте веру, молитесь, чтобы все заслужили вечную счастливую посмертную жизнь.

Так что же значит для нас вера? Это честь нашего прошлого, сила нашей нынешней жизни, цель и надежда нашего будущего.

Так кончил ксендз.

Я привел проповедь умного ксендза, ни слова не изменив, только выделил некоторые слова курсивом. Но теперь перечитайте эту проповедь, заменяя везде слово «вера» на слово «опиум» или «наркотик». Почти каждый наркоман согласится с такой подменой понятий и подтвердит, что именно по этим причинам, о которых говорится в проповеди, он и употребляет наркотик. Наркотик возвышает его («пьяному море по колено!»), дает силы забыть о горе («с горя напился!») и укрепляет надежду («пьяный все видит в розовом свете»).

Неглупая проповедь. Неглупая потому, что правильно излагала привлекательность веры для ищущего в чем-то утешения.

Верим ли мы в искусство?

Автор письма предлагал продолжить «спор о вере», начатый со мною на одной из лекций, когда он писал в записке о вере в коммунизм. Теперь он писал об искусстве:

«Искусство, как и религия, основано на вере — на вере „в условность“. Зритель (слушатель, читатель и т. д.) должен временно верить в реальность изображаемых художником событий, верить в то, что „это было, и было именно так“. В свою очередь художник должен верить в свой вымысел, в то, что изображенное им действительно было, что его герои действительно жили и т. д. Иначе у него вряд ли выйдет что-либо путное.

И вера эта, как правило, противоречит знаниям. Пример: я сижу в кинозале и смотрю знаменитый шедевр режиссера Эйзенштейна „Иван Грозный“. И я, и остальные зрители на время сознательно идем на „самообман“, как бы не обращаем внимания на то, что говорят нам знания и органы чувств. Мы воспринимаем происходящее на экране как наблюдаемую нами действительность; мы словно переносимся в эпоху Ивана Грозного и делаемся свидетелями изображаемых на экране событий. А между тем разум говорит нам, что перед нами даже не разыгранная актерами сцена, а просто-напросто холст с меняющимся изображением. И на экране перед нами вовсе не Иван Грозный, умерший более 350 лет назад, а артист Черкасов, наш современник. И все сцены, происходящие на экране, были разыграны актерами и засняты после долгих репетиций и проб. А между тем мы воспринимаем события на экране как реально происходившие, словно мы — невольные свидетели сцен из жизни далекого прошлого.

И все потому, что мы, на время, заглушили в себе „голос разума“, поверили в реальность происходящего.

Возьмем трагедию Пушкина „Борис Годунов“. Никто не знает, был ли убит царевич Димитрий по приказу Годунова; большинство ученых нашего времени отвечает на это отрицательно. Но Пушкин в своей трагедии показал терзания убийцы-Годунова, он решил этот вопрос по-своему. И вот, читая (или смотря в театре) сцену, изображающую душевные муки царя Бориса, даже ученый-историк, знающий, что „этого не было“, должен — хоть на время — поверить в виновность Годунова, иначе он не может по-настоящему воспринять эту сцену. Поверить — вопреки своим знаниям, несмотря на то, что он, может быть, написал работу, доказывающую непричастность Годунова к убийству.

Более того, нередко полностью вымышленные герои начинают жить „полнокровной жизнью“: люди начинают верить в их реальность. Можно привести длиннейший список — от Отелло и Дон-Кихота до Шерлока Холмса.

Известно немало случаев, когда симпатии к вымышленному литературному герою доходят до курьезов. Одному из друзей Вальтера Скотта так полюбился герой романа „Айвенго“, что он заболел, когда герой этот погиб. И Вальтеру Скотту пришлось впоследствии „воскрешать“ этого героя, придумав малоправдоподобные обстоятельства его спасения. И таких примеров много… До сих пор я приводил примеры литературные и театральные, как наиболее яркие. Но ведь все вышесказанное относится и к другим видам искусства.

Можно исписать примерами еще не один десяток страниц, но думаю, что и так ясно — одной из главных черт искусства и его восприятия является вера в реальность происходящего. Причем вера эта нередко сливается с временной верой в „сверхъестественное“. Возьмем хотя бы „Фауста“. Большинство читателей (или зрителей) уверены в том, что черта нет; думаю, что и сам Гёте был далек от веры в то, что можно „продать душу“ черту. Однако на время чтения пьесы мы „забываем“ об этом и воспринимаем появление Мефистофеля как реальность.

Современный театр на известном этапе развивался под влиянием религии не только потому, что он вырос из древнегреческих „дионисии“, но и потому, что первые пьесы были неразрывно связаны с той же мифологией — уже в чисто литературном отношении.

Поэзия „обязана“ религии очень многим — и не только тематически, но и, прежде всего, тем, что поэтические произведения во многом используют элементы религиозной психологии. Нельзя представить себе поэтические произведения без олицетворений, к примеру».

Вот что я ответил ему на это письмо.

— Многое из того, что Вы пишете об искусстве, по моему мнению, верно. Неверным я считаю только попытку вывести искусство из религии и тезис: «Искусство, как и религия, основано на вере». Как и в записке, которую Вы прислали мне после лекции, так и в письме Вы называете верой то, что психологически ею не является. Я помню Вашу записку и свой ответ. Тогда Вы подменяли верой нравственное чувство. Теперь верой подменяете эстетическое чувство.

То, что мы видим на экране или на сцене, заставляет нас соприсутствовать с людьми и событиями. Мы их воспринимаем как в жизни и сами как бы присутствуем, как бы принимаем участие в разворачивающихся событиях. Это и есть эффект участия, который Вами так хорошо описан. Чем талантливей пьеса, игра актеров, работа режиссеров, тем этот эффект отчетливей.

Но при чем тут вера? Вы ведь сами считаете, что это какая-то другая вера — «вера на время». Причем эта «вера» доставляет эстетическое наслаждение. Эта «другая вера» просто «другое чувство» — эстетическое чувство, опирающееся на эффект участия. А историк, о котором Вы писали, отнюдь не изменял, хотя бы и на время, своего мнения об историческом Борисе Годунове и не начинал сомневаться в том, что написал верную статью. То, что его захватило, даже потрясло, просто не имело ничего общего с историческим Борисом Годуновым. Ведь это была игра. Это было «понарошке», как очень точно и образно говорят дети. Если он музыкален, он мог и фальшивую ноту услышать, и оригинальную трактовку отметить, и это могло не помешать впечатлению в целом.

А вера — это не «понарошке». Половинчатой веры быть не может. Рассуждения и оценка в вере отсутствуют. Иными словами, у чувства, которое Вы хорошо описали, и у веры лишь одно общее: то, что они — чувства.

Шаляпин никого не заставлял поверить в черта, хотя и многим менее талантливый актер заставляет любого атеиста соприсутствовать «именно с этим» (и притом только с этим) Мефистофелем и в минуты эстетического наслаждения просто не думать, черт это поет или не черт. Конечно, чувство здесь «заглушает разум». Но это ведь свойство любого чувства, а не только веры.

А что искусство и религия на определенных этапах истории были тесно связаны, это верно. Но связь не есть тождество.

Идеология и психология.

На архипелагах Полинезии еще недавно можно было наблюдать поучительную картину. Маорийские жрецы, например, считают, что вначале был бог Пу (корень). От него произошел Коре (пустота), от Коре — По (ночь). От супружеской пары По и Ао (свет) произошел Ранги (небо) и Папа (земля). Четкая картина происхождения стройной иерархии пантеона богов, напоминающая древнегреческие мифы.

На других островах жрецы рассказывали несколько иные, но также стройные космогонические мифы о так называемых культурных героях — полу-богах и полу-предках людей. Более того, на Новой Зеландии у жрецов существовал тайный культ единого великого бога Ио — силы, от которой все зависит и которая лежит в основе всего.

Эти сложные и по-своему стройные системы взглядов составляли религию жрецов. Передавая ее из поколения в поколение, жрецы привносили ее в сознание народа как религиозную идеологию. А простому полинезийскому народу было не до этих сложных мифов и великих богов. У них в каждой общине, иногда в каждой семье были свои местные племенные божества, близкие им и связанные с ними конкретными отношениями, системой табу и пережитками тотемизма. Мифы жрецов народ часто слушал просто как сказки и не всегда в них верил.

Но так было не всегда и не везде. Простейшие мифы как форма народного творчества создавались еще до выделения жрецов. Сами названия таких мифов говорят о цели их составления: дать объяснения повседневно наблюдаемым явлениям. Вот, например, названия мифов племени Бауле:

«Отчего одни собаки дикие, а другие домашние».

«Отчего хамелеон может менять свою окраску».

«Почему паук живет в чужих домах».

«Откуда у рака твердая оболочка».

«Почему шимпанзе не живет вместе с людьми».

«Почему леопард пожирает газелей».

«Почему люди и звери смертны».

«Как был создан мир и как люди попали на землю».

Такие мифы, отвечающие на вопросы «отчего» и «почему», создавались самим народом, и их можно встретить в любой стране. Вначале в них проявлялась религиозная психология. Лишь позднее они стали «обрабатываться» жрецами и превращаться в религиозную идеологию. Но народ часто возвращал их в сферу общественной психологии уже в виде сказок.

Психологическое различие мифа и сказки в том, что миф всегда имеет объяснительное значение и претендует на то, чтобы его считали истиной. А сказка на это не претендует. Хотя в сказке тоже всегда есть своя идеология. Как сказал Пушкин:

— Сказка ложь, да в ней есть прок, Добрым молодцам урок.

Но непосредственный элемент психологии в сказке всегда более значительный, чем элемент идеологии. А в мифе наоборот.

В отличие от религии полинезийских жрецов, в религии полинезийского народа был больший элемент непосредственной общественной психологии — религиозной психологии, чем элемент идеологии.

— Этот факт лишний раз показывает, что от чего зависит: не жречество складывается вследствие того, что нужно служить великим божествам, а, наоборот, образы божеств и связанные с ними мифы складываются жрецами.

Слова эти принадлежат известному советскому специалисту по религии и этнографу С.А. Токареву. Его книга «Религия в истории народов мира» содержит много интересного материала и по психологии религии.

Разными мерками.

В «Уложении о наказаниях уголовных и исправительных» царской России, изданном в 1845 году, в параграфе 182, было записано: «Изобличенные в так называемом кощунстве, то есть язвительных насмешках, доказывающих явно неуважение к правилам или обрядам церкви православной или вообще христианства, приговариваются к заключению в тюрьме на время от 4 до 8 месяцев».

Очевидно, таких случаев было немало. Однако не надо думать, что случаи кощунства являются проявлением психологии атеизма. Дело здесь не так просто. Кощунство может иметь место и у глубоко верующих и проявляется по механизму, близкому к тому, который заставил Отелло задушить Дездемону. Еретик — это скорее не атеист, а отвергающий официальные концепции бога. Как бы понимая это, подобное отклонение в религиозной психологии каралось не так уже строго. Зато вмешательство в религиозную идеологию мерилось иной меркой и каралось очень жестоко. В том же «Уложении», в параграфе 184, было указано: «За отвлечение через подговоры, обольщения и иными средствами кого-либо от христианской веры православного или другого вероисповедания в веру магометанскую, еврейскую или иную, не христианскую, виновные приговариваются к лишению всех прав состояния и к ссылке в каторжную работу на время от 8 до 10 лет».

Государство, опиравшееся на религию, всегда внимательнее следило за религиозной идеологией, чем за религиозной психологией.

Кто не работает, тот не ест.

В евангелиях есть немало моральных высказываний, под которыми подписался бы современный советский человек. Например: если кто не хочет трудиться, тот и не ешь; оскверняет человека не то, что входит в него, а то, что выходит из его уст; не ищи сучка в глазу брата своего, а сначала вынь бревно из своего собственного; дерево познается по его плодам и т. д.

Против ряда других образов ни современный, ни прогрессивный человек прошлого не стал бы возражать: не следует вливать новое вино в старые мехи; никто не может служить одновременно двум господам и т. д.

Но есть в евангелии места аморальные, с точки зрения современного советского человека. Так, Иисус без основания не отпускает ученика для похорон его отца (Матфей, гл. 8, ст. 21–22). Сам он публично отрекается от матери и братьев (там же, гл. 12, ст. 47–50). Многократно повторяется, что имущему надо еще прибавить, а у неимущего отнять и то, что имеется (Матфей, гл. 13, ст. 12; гл. 25, ст. 29; Марк, гл. 4, ст. 25; Лука, гл. 8, ст. 18; гл. 19, ст. 26).

А есть там и такие высказывания:

— Раб же тот, который знал волю господина своего, и не был готов, и не делал по воле его, бит будет много (Лука, гл. 12, ст. 47).

— Кто из вас, имея раба пашущего или пасущего, по возвращении его с поля, скажет ему: «пойди скорее, садись за стол»? Напротив, не скажет ли ему: «приготовь мне поужинать и, подпоясавшись, служи мне, пока буду есть и пить» (Лука, гл. 17, ст. 7, 8).

Законно возникает два вопроса: как столь противоречивые моральные высказывания могли попасть в одну и ту же книгу и как этих потрясающих противоречий (впрочем, как и очень многих других фактических) могли сотни лет не замечать сотни миллионов людей?

На первый вопрос дает ответ история религии, доказавшая, что евангелия писались не ранее середины II века разными людьми и потом многократно переписывались и дополнялись.

Второй вопрос относится к психологии религии и объясняется законом апперцепции восприятия. Согласно этому закону восприятие всегда определяется прошлым опытом и общим содержанием психологической жизни человека. В данном случае опыт каждого человека определял его желание, и каждый понимал евангелие так, как хотел, и обращал внимание только на то, что его наиболее устраивало.

В этом отношении очень интересна история изречения, поставленного мною в заголовок, с большим мастерством раскрытая академиком Р.Ю. Виппером в книге «Возникновение христианской литературы».

В 1873 году в Константинополе была найдена рукопись «Учение двенадцати апостолов», получившая сокращенное название «Дидахе» (от первого слова ее греческого названия). Написана она была не позже начала II века н. э., но почему-то не вошла в евангелия.

Так вот в «Дидахе», в главах XII–XIII, этот моральный принцип подробно сформулирован, притом в полном соответствии с реальным бытом групп ремесленных мастеров того времени, подчинявшихся законам трудовой повинности. Из «Дидахе» этот принцип, более кратко и поверхностно, был в дальнейшем скопирован во Втором послании к фессалоникийцам (гл. 3, ст. 10) и вошел в Библию.

А в дальнейшем рабовладельцы, помещики или капиталисты, будучи верующими христианами и зная, что нигде в евангелии нет ни одного слова об освобождении рабов на земле (а не на небе!), но не раз говорится о лени рабов, трактовали, в силу апперцепции, это изречение в том смысле, что не надо-де досыта кормить раба, крепостного или рабочего, так как все они, конечно, лентяи. Отсюда же делался — а кое-кем и до сих пор делается — вывод: раз человек не может себя и семью прокормить, значит, он плохо трудится и, значит, он вообще неполноценный. Известно широко распространенное в господствующем классе США убеждение, что в Америке только лентяй не может стать миллионером.

И эта созданная социальными условиями апперцепция укрепляла религиозную психологию, в свою очередь укрепляясь авторитетом религиозной идеологии.

Апперцепция.

Апперцепция, о которой шла речь в предыдущем рассказе, вообще играет весьма существенную роль в религиозной психологии. Стоит вспомнить стихотворение А.С. Пушкина «Вурдалак». Помните?

Трусоват был Ваня бедный: Раз он позднею порой Весь в поту от страха бледный, Чрез кладбище шел домой. Бедный Ваня еле дышит; Спотыкаясь, чуть бредет По могилам; вдруг он слышит — Кто-то кость, ворча, грызет. Ваня стал — шагнуть не может. Боже! Думает бедняк, Это, верно, кости гложет Красногубый Вурдалак. Горе! Малый я не сильный: Съест упырь меня совсем, Если сам земли могильной Я с молитвою не съем. Что же? Вместо Вурдалака (Вы представьте Вани злость!) — В темноте пред ним собака На могиле гложет кость.

Сила закона апперцепции очень велика, а число случаев ее проявления в психологии религии поистине необозримо. Ведь оценка всех примет и гаданий и вера в них всегда связаны с апперцепцией. Более того, она неприкрыто узаконена религиозными канонами и догмами.

Как делаются догмы.

Вера и догма также немыслимы друг без друга, как две стороны монеты. Христианство стало догматическим в 325 году, когда на Никейском соборе был принят так называемый никейский символ веры и в 381 году на Константинопольском соборе 12 догм были признаны «во веки неприкосновенными и неизменными».

Догма — слово греческое, в древней Греции так называли государственные указы. В христианстве догма определяется как положение, принимаемое на веру без доказательства.

Догмы могут быть не только в религии, но религия без догм быть не может. Психологически в догматизме проявляется некритичность и шаблонность мышления. Наука враждебна догматизму во всяком его виде и проявлении, потому она враждебна и религии.

Чем, например, как не узаконенной апперцепцией, являлась провозглашенная Ватиканским собором в 1870 году анафема тому, «кто будет говорить, что человеческие науки должны быть развиваемы в таком духе свободы, чтобы позволено было считать их утверждения истиной даже в том случае, когда они противоречат богооткровенному учению». Иными словами, оценка достижений наук, с точки зрения Ватикана, должна производиться только с точки зрения соответствия их «богооткровенному учению».

Правда, современная религия несколько иначе относится к науке, но об этом еще будет идти речь.

Хотя религиозная догма провозглашается божественной, устанавливается она, конечно, людьми и отражает самые что ни на есть земные интересы церкви. Это очень ярко было продемонстрировано на XXI Вселенском соборе католической церкви в 1964 году, в частности при обсуждении восьмой, посвященной богородице, главы схемы «О церкви». Сутью спора была борьба за «подчищенную» религию, более приемлемую для сознания среднего человека буржуазных стран. Но принял спор форму обсуждения места богородицы в христианской догматике и свелся к обсуждению ее титула. Причем все прилагательные, а недостатка в них не было, один за другим раскритиковывались обновленцами, стремящимися стереть грани между католиками и протестантами.