Елизавета I Австрийская

Герцогиня Людовика телеграфирует своему супругу и сыну: «Император просит руки Сиси и ждет твоего согласия, до конца августа он останется в Ишле, мы все здесь бесконечно счастливы»[29]. Телеграммы производят на их адресатов сильное впечатление, герцог Макс вне себя от радости. «Наконец-то и моя жена постаралась на славу и сделала что-то полезное», — думает он. А этот маленький сорванец Сиси? Вот удивила, так удивила! Впрочем, она всегда была всеобщей любимицей, а в последнее время еще и расцвела как майский цветок. И герцог немедленно отправляется в Ишль. Тем временем весть о помолвке разнеслась по всей округе. В Баварии она была встречена с восторгом всеми слоями населения. А в Вене реакция была не столь единодушной. Правда, и здешняя публика не имеет ничего против женитьбы императора, но все понимают, что за помолвкой стоит не кто иной, как эрцгерцогиня София, а ее после подавления революции здесь явно недолюбливают. Единственное утешение для них заключается в том, что не все получилось так, как этого хотела София.

По всей империи разошлись сделанные на скорую руку портреты невесты императора. Поговаривали, что монарх сам выбрал себе будущую супругу, и всем не терпелось поскорее узнать, как выглядит та, которая сумела так быстро и решительно завоевать сердце первого человека империи.

Между тем, влюбленная парочка проводит последние августовские дни в ореоле безоблачного счастья. Сиси уже немного пришла в себя, держится более уверенно и независимо и постепенно привыкает к своему новому положению. А если в редкие минуты одиночества и охватывает ее время от времени робость и печаль, то все эти чувства быстро проходят, стоит ей только вновь встретиться с неугомонным и жизнерадостным женихом, который с каждым днем влюбляется в нее все сильнее. Все, что она говорит, кажется ему умным, правильным и просто прелестным. Когда Сиси позирует перед художником, Франц Иосиф сидит рядом, развлекает ее и ни на минуту не может оторвать от нее взгляд. Художник тоже поражен ее красотой и признается императору, что он еще ни разу не рисовал портрет столь восхитительной женщины. Самое невероятное в этих словах то, что это никакая не лесть, а абсолютно искреннее признание. Все это производит неизгладимое впечатление на Сиси, и к концу своего пребывания в Ишле она испытывает почти неподдельное счастье. И только придирчивое отношение к ней матери императора слегка омрачает хорошее настроение Сиси. Дошло до того, что однажды эрцгерцогиня София сделала замечание герцогине Людовике за то, что ее дочь будто бы плохо чистит зубы. Эти слова очень обидели Сиси и даже вызвали ее сдержанный протест. Но все это были лишь досадные мелочи на фоне в целом радостного и беззаботного пребывания в Ишле.

Тем временем наступает день расставания. Францу Иосифу пора возвращаться к своему нелегкому труду по управлению государством, а Сиси — на родину в Поссенхофен. Расставаться всегда тяжело, будь то с близкими людьми, с привычным местом жительства или даже просто с любимыми животными. Не стала исключением из этого правила и предстоящая разлука молодых влюбленных, которая, однако, будет не очень долгой. Франц Иосиф уже не может жить без своей обольстительной юной невесты и сделает все возможное для того, чтобы поскорее опять увидеться с ней. А пока опечаленный император находится в Вене, завален государственными делами и старается отвлечься от приятных воспоминаний о днях, проведенных в Ишле. «Если бы ты только знала, каким нелегким оказался для меня переход от сказочной жизни в Ишле к скучной и утомительной работе с бесчисленными государственными бумагами», — признается он в письме к матери[30].

По дороге домой, а затем в благословенном Посси Сиси напряженно размышляет о своем новом положении. Что же в конце концов произошло? Еще совсем недавно она, ни о чем не подозревая, выехала из дома, а теперь, хотела она того или нет, вернулась невестой императора! Ей предстоит стать великой и могущественной императрицей, господствовать над огромной империей, населенной множеством народов, ни языков, ни обычаев которых она не знает, — и это при том, что она еще совсем молодая и почти беспомощная девушка. А ведь она собиралась жить своей собственной, ни от кого не зависящей жизнью, повиноваться велениям своего ума и сердца. Что теперь будет с ней, с ее тягой к свободе и независимости? А как быть с любовью? Ведь еще совсем недавно ее сердце принадлежало одному возлюбленному, а теперь оно всецело принадлежит другому. И произошло это все внезапно, как бы само по себе. Сиси выглядывает в окно и видит высоко в небе пролетающих мимо замка ласточек, которым она так часто завидовала, завидовала их свободе от земного притяжения, от любых обязанностей и законов, во всяком случае, так ей казалось. У нее возникает желание превратиться в одну из этих гордых птиц и скрыться подальше от ожидающих ее приятных и таинственных, но, может быть, и ужасных переживаний. Тогда Елизавета снова, как в дни своего первого любовного увлечения, обращается к тетрадке со стихами, написанными красными чернилами:

О ласточка, дай мне свои крылья И возьми меня с собой в дальние страны. Как хочется сбросить с себя все оковы, Но как сладок их тяжелый груз. Я хотела бы парить вместе с тобой В бездонном голубом небе, И возносить хвалу к Богу, Который называется Свобода. Как бы мне забыть мои страдания, Мою старую и новую любовь. Пусть навсегда оставит меня боль И печаль не омрачит мой взор[31].

До недавнего времени Елизавету никто особенно не беспокоил, она могла заниматься тем, чем хотела, и вдруг оказалась в центре всеобщего внимания. Теперь ею занимаются по меньшей мере три художника, которые рисуют ее портрет специально для императора. Им приходится работать быстро, потому что прежний портрет кисти венского художника Кайзера оказался настолько неудачным, что сам император распорядился изъять его. Всего несколько дней назад, в конце сентября, курьер из Вены доставил изготовленный в Ишле миниатюрный портрет жениха в роскошной рамке, украшенной бриллиантами. А уже на середину октября назначен визит Франца Иосифа в Мюнхен.

В доме невесты все озабочены подготовкой приданого и свадебных нарядов. Предсвадебные хлопоты доставляют Сиси меньше радости, чем обычно испытывают девушки в ее возрасте и в ее положении. Она все отчетливее понимает, что больше не принадлежит себе. Эрцгерцогиня София прислала ей рисунки, сделанные в Ишле и напоминающие о проведенных там счастливых днях. Сиси благодарит ее за это в письме от 29 сентября. При этом она, естественно, обращается к своей тетушке на «ты» и признается ей, что с огромным нетерпением ждет новой встречи с императором.

В то время как юная невеста поглощена своими размышлениями и чувствами, Франц Иосиф, сгорающий от любви, тем не менее заботится о соблюдении всех формальностей для подтверждения серьезности своих намерений. В Мюнхене он намерен торжественно просить у родителей Сиси руки и сердца их дочери[32]. Австрийскому посланнику в Мюнхене приходится долго убеждать его в том, что в этом нет никакой необходимости.

Наконец, 11 октября 1858 года Франц Иосиф отправляется к своей невесте. По дороге он только заезжает ненадолго к баварскому королю, а затем мчится в Поссенхофен, чтобы поскорее обнять Сиси. Франц Иосиф сияет от счастья и своим видом доставляет радость окружающим. В его поведении нет ничего, что напоминало бы о его высоком положении, он весел и беззаботен, запросто играет с младшими братьями и сестрами своей невесты и при этом сам становится похожим на ребенка. Сиси кажется ему еще более прекрасной и обольстительной, она выглядит более естественной и уверенной в себе, чем в Ишле. Счастливый жених не может налюбоваться своей невестой. Увидев Сиси на коне, он приходит в неописуемый восторг и совсем забывает о наказе своей матери попросить герцогиню Людовику беречь нежную и хрупкую Сиси и не позволять ей слишком много ездить верхом. Но Елизавета, с необыкновенной страстью относящаяся к верховой езде, в любом случае не согласилась бы выполнить пожелание эрцгерцогини Софии. В письмах к матери Франц Иосиф рассказывает о своей невесте исключительно в восторженном тоне. «Между прочим, у нее уже совсем белые зубы», — спешит он обрадовать свою мать[33].

После пребывания в гостях у семьи герцога Франц Иосиф вместе с Сиси 15 октября отправляется в Мюнхен, где проходят пышные торжества по случаю дня рождения королевы Марии. На вечер назначено праздничное представление оперы «Вильгельм Телль» в придворном театре. Руководителю театра явно не хватило такта в выборе спектакля. На сцене противостоят друг другу фигуры австрийского наместника Геслера и благородного швейцарца. Это бросилось в глаза королю, который распорядился заменить спектакль. Но новый выбор оказался ничуть не лучше первого. В опере Лахнера «Екатерина Корнаро» все начинается с расторжения помолвки и заканчивается страданиями умирающего императора. И всем этим событиям предстоит разворачиваться на глазах у высокопоставленного жениха и его прекрасной невесты, которым баварцы намерены оказать торжественный прием! Появившихся в своей ложе жениха и невесту присутствующие встречают бурным ликованием и нескончаемыми аплодисментами. Сиси не на шутку испугана, повышенное внимание окружающих к ее особе действует на нее столь удручающе, что те, кто ее хорошо знают, искренне сочувствуют ей.

Последующие дни заняты придворными балами. Во время танцев в большом зале резиденции баварского короля Сиси вызывает всеобщее восхищение. Все только и делают, что спрашивают друг друга о том, как могло случиться, что это прелестное и грациозное существо так долго оставалось почти незамеченным. Однако самой Сиси в эти дни немного не по себе. На аудиенции для дипломатического персонала она откровенно скучает и чувствует себя крайне неловко, несмотря на то, что лица дипломатов не выражают ничего, кроме восторга. И лишь прусский посланник неодобрительно относится к происходящему. «Визит императора Франца Иосифа, — пишет он в своем донесении[34], — произвел в Мюнхене впечатление разорвавшейся бомбы. Некоторые уже пытаются использовать его для того, чтобы испортить отношения Баварии с Пруссией». Прусский дипломат выражает недовольство окружением императора, которое, по его мнению, оскорбляет национальное достоинство баварцев. В первую очередь он имеет в виду генерала графа Грюн-не. Генерал-адъютант императора производит неприятное впечатление и на Сиси. Тот, в свою очередь, не остается в долгу и поглядывает на невесту своего патрона иронически и немного свысока, чем вызывает ее крайнее раздражение.

С тяжелым сердцем императору Францу Иосифу приходится 21 октября возвращаться домой, он с особым удовольствием вспоминает дни, проведенные в Поссенхофене, и искренне благодарит мать за то, что она помогла ему найти свое счастье. Тем самым он пытается создать у матери впечатление, что, выбрав Сиси, он исполнял ее волю, а не свою собственную. В самых восторженных выражениях он пишет матери: «С каждым днем я люблю Сиси все сильнее и Есе больше убеждаюсь в том, что ни одна другая женщина не подходит мне больше, чем она»[35].

После отъезда императора в придворных кругах Мюнхена и среди простого народа царит приподнятое настроение, все испытывают радость и гордость по поводу происшедшего, в том числе и отец Сиси герцог Макс. Во время очередного застолья 30 октября 1853 года, когда наряду с помолвкой отмечается серебряная свадьба герцога и его супруги, ближайшие друзья герцога, «рыцари круглого стола», поздравляют его и преподносят ему в подарок венок из двадцати пяти стихотворений и шуточных рифм. Одну из них, в которой друзья иронизируют над герцогом как над будущим тестем австрийского императора, они, потеряв всякую осторожность, даже декламируют нараспев. Об этом становится известно в Мюнхене, и у герцога Макса возникают неприятности, связанные с недовольством баварского короля выходкой герцога и его друзей. Ему дают понять, что он теперь не просто частное лицо, что в результате помолвки его дочери к нему и к его семье привлечено внимание всего мира. Это не нравится ни самому герцогу, ни его супруге. Они совсем не хотят менять свой привычный образ жизни.

Настало время, чтобы по возможности восполнить пробелы в знаниях Сиси об истории и политике не только Австрии, но и Венгрии. Среди литераторов, с которыми общается герцог Макс, есть некий граф Иоганн Майлат, венгр по национальности, славящийся своими историческими познаниями. Он воспитывался в Вене и по-немецки говорит почти так же хорошо, как и на родном языке. Это позволяет ему знакомить немецкий народ с венгерской литературой и фольклором. Именно этого человека и решено пригласить в дом герцога Макса в качестве учителя Сиси. С его приходом связаны первые и одновременно самые яркие впечатления невесты императора от самобытной культуры венгерского народа, составляющей предмет его национальной гордости. С неподдельным интересом слушает Сиси яркий рассказ Майлата о национальных обычаях и традициях этого мужественного и непокорного народа, в каждом представителе которого в той или иной мере присутствует рыцарский дух. И хотя, кроме Майлата, Сиси в своей жизни не видела практически ни одного другого венгра и еще не бывала в этой стране, в душе она уже испытывает такое же благоговейное чувство, которое владеет этим пламенным патриотом, вынужденным жить вдали от родины. Майлат приходит к баварской принцессе три раза в неделю, и его ученица, обычно ненавидящая любые уроки и старательно избегающая их, радуется каждому его приходу, тем самым подтверждая старую как мир истину: хочешь знать, почему ученики ненавидят школу, — присмотрись внимательнее к учителям.

Сиси с удовольствием показывает графу великолепные подарки, которые она получает из Вены. К именинам Елизаветы 19 ноября посланец императора привозит роскошную брошь, представляющую собой букетик роз в оправе из бриллиантов[36]. Накануне рождественского вечера, совпадающего с днем рождения Сиси, в ночь с 20 на 21 декабря в Мюнхен прибывает Франц Иосиф. Уже далеко за полночь, когда он добирается до дворца герцога, но император ничего не может с собой поделать, он во что бы то ни стало хочет немедленно видеть Сиси. Молодой жених не отходит ни на шаг от своей возлюбленной. В рождественский вечер молодые обмениваются портретами, на которых они изображены верхом на лошадях. Под рождественскую елку Франц Иосиф кладет великолепный букет свежих цветов для своей невесты, доставленный за полчаса до этого специальным курьером из венской оранжереи вместе с попугаем из шенбруннского зоопарка. Наряду с прочими подарками эрцгерцогиня София прислала Сиси четки, которые, вероятно, должны были напоминать Елизавете о ее обязанностях перед церковью.

Однако политическая ситуация вынуждает императора раньше срока возвратиться в Вену. Прусский посланник вновь весьма критически отзывается о пребывании императора в Баварии. Он берет на себя смелость утверждать, будто Франц Иосиф и король Макс не очень-то ладят друг с другом и что в придворных кругах сохраняется недовольство поведением лиц из ближайшего окружения императора. «По свидетельству очевидцев, — сообщает он, — в дни своего пребывания здесь монарх придирчиво наблюдал за каждым шагом и движением своей невесты. Судя по всему, от его зоркого взгляда не ускользнули решительность и воля, составляющие основные черты характера юной принцессы. Говорят, что он даже не удержался от критического высказывания по этому поводу, которое с озабоченностью было воспринято при дворе герцога».

Однако на деле все обстоит совсем не так плохо, даже если в этих словах и есть, по крайней мере, зернышко правды. Император Франц Иосиф неоднократно мог убедиться в том, что его маленькая невеста действительно проявляет волю и настойчивость тогда, когда хочет добиться чего-либо, и всякий, кто при этом возражает ей, рискует впасть в ее немилость. На этот раз его письмо из Мюнхена в адрес матери в самом деле кажется более сдержанным, но он по-прежнему без ума от Сиси и осыпает ее подарками. Он не забыл, как Сиси в дни Рождества однажды пожаловалась на холода, и вот уже 16 января специальный курьер императора привозит ей роскошную и необыкновенно дорогую меховую шубу. Сиси еще ребенок, и все подарки доставляют ей радость. И как ни трудно в это поверить, но самый любимый из них — попугай! Об этом Сиси проговорилась в крошечном письме к своей бывшей гувернантке графине Хундт[37]. И хотя Сиси не сегодня-завтра станет императрицей, она сохраняет верность своим детским увлечениям, самозабвенно играет со своими любимыми животными и птицами, предоставляя другим заниматься серьезными делами, связанными с ее предстоящим замужеством.

Чтобы свадьба состоялась, необходимо прежде всего преодолеть препятствия юридического характера. Дело в том, что матери Сиси и Франца Иосифа — родные сестры, а значит, их дети — двоюродные братья и сестры. Кроме того, будущие муж и жена — родственники в четвертом колене по отцовской линии. По церковным канонам, столь близкая степень родства делает невозможным заключение брака, а родство по материнской линии противоречит еще и соответствующим положениям гражданского кодекса. Надо полагать, все это придумано неспроста, но у сильных мира сего свои законы. Родителям жениха и невесты удается без особого труда получить у папы римского согласие на брак их детей.

Теперь на очереди составление брачного контракта. Для Сиси все это вроде китайской грамоты. Родители невесты обещают внести за своей дочерью 50 тысяч гульденов в качестве приданого и, кроме того, обеспечить «соответствующими ее положению» имуществом и одеждой. Император, в свою очередь, обязуется внести 100 тысяч гульденов, а также выплатить еще 12 тысяч дукатов согласно древнему, записанному еще в «Саксонском зерцале» обычаю, по которому утром после первой брачной ночи муж должен преподнести жене денежную компенсацию за утраченную невинность. Затем Франц Иосиф берет на себя обязательство ежегодно предоставлять своей супруге 100 тысяч гульденов, которыми она может распоряжаться по своему усмотрению. Эти деньги предназначены для покупки украшений, платьев, раздачи милостыни и на мелкие расходы. Все прочие расходы берет на себя император. Кроме того, императрице полагается ежегодное денежное содержание в размере 100 тысяч гульденов на случай смерти ее супруга[38]. Император передает австрийскому министру финансов собственноручно написанное распоряжение, согласно которому последний должен к утру после первой брачной ночи подготовить шкатулку с золотыми и серебряными монетами «для вручения супруге его императорского величества»[39]. Наконец, король Баварии должен торжественно заявить об отсутствии каких-либо препятствий для вступления Сиси в брак. В документе, составленном по этому случаю, имеется приписка короля о том, что он как глава Баварского королевского дома «с особым удовольствием дает согласие на этот брак»[40].

Между тем, уже полным ходом идет составление перечня украшений и нарядов для невесты императора. В перечне, подготовленном с необычайной тщательностью, против наименования каждого предмета записана его точная стоимость. В первую группу входят украшения из золота и драгоценных камней, во вторую — изделия из серебра. Третью, самую многочисленную группу составляет разнообразный гардероб невесты. В него входят 17 выходных нарядов, 14 шелковых платьев «на каждый день», б шлафроков, 19 легких разноцветных летних платьев и четыре бальных платья. Далее следуют 16 шляпок и вуалей, украшенных перьями, розами и фиалками, в том числе и та летняя шляпка с венком из полевых цветов, которая привела в восторг Франца Иосифа во время его пребывания в Ишле. Список верхней одежды завершают 6 пальто, 8 легких накидок и 5 плащей из бархата и тяжелого сукна. Не менее длинным и разнообразным оказался список нижнего белья, в который входят 14 дюжин рубашек, в том числе одна дюжина из батиста, 14 дюжин чулок из различных материалов, начиная с тончайшего шелка и заканчивая тяжелой толстой шерстью, 6 дюжин нижних юбок, пять дюжин панталон, пеньюары, неглиже и т. д. Перечень завершают шесть пар сапог и такое же количество туфель, а также 20 дюжин перчаток всех фасонов и расцветок[41]. Ближайшее окружение Сиси попыталось хоть немного заинтересовать принцессу ее украшениями и гардеробом, но бесконечные примерки и вся эта суета вокруг нее выводят ее из себя. При первой возможности Сиси скрывается в каком-нибудь укромном уголке. Портнихи жалуются на ее постоянное отсутствие, а если им иногда и удается застать принцессу на месте, то она ужасно нервничает и поторапливает их. Прислуге, занятой подготовкой к свадьбе, приходится нелегко, все жалуются на свою нетерпеливую и немного капризную госпожу, и в то же время им доставляет немалое удовольствие одевать и украшать изящную и стройную фигурку юной принцессы для того, чтобы она выглядела так, как подобает невесте императора.

13 марта, в последний раз перед свадьбой, вновь приезжает Франц Иосиф и привозит невесте подарок своей матери — великолепную диадему с колье и серьгами, украшенную опалами и бриллиантами, которую в свое время надевала на свою свадьбу эрцгерцогиня София. Подарок матери императора стоит почти столько же, сколько стоят все остальные украшения, с которыми Сиси вскоре отправится в Вену[42]. Вместе с тем жених как бы между прочим сообщает Сиси о недовольстве его матери тем, что ее будущая невестка в своем последнем письме обращается к ней на «ты». «Ты не права, — поучает он Сиси, — даже я, ее родной сын, обращаюсь к ней на «вы». Такое обращение свидетельствует о почтительном и уважительном отношении к женщине, которая старше тебя по возрасту». Сиси недоумевает, она полагает, что к родной тетушке, которая к тому же скоро станет ее свекровью, следует обращаться на «ты». Но раз сам император, ее жених, хочет этого, она готова подчиниться, вот только и тон ее следующего письма, в котором она благодарит за подарок, меняется настолько, насколько это необходимо для того, чтобы соответствовать обращению на «вы». Это письмо звучит гораздо более официально, чем обычно, хотя и содержит заверение Сиси в том, что она была бы рада и впредь всегда и во всем прислушиваться к пожеланиям эрцгерцогини, продиктованным ее материнской любовью к ней[43]. В душе Сиси остался-таки неприятный осадок. Ведь ей приходится постоянно выслушивать замечания и претензии от матери императора. А как было хорошо, когда почти никому не было дела до нее, и она была полностью предоставлена самой себе. Теперь же то и дело ей приходится заниматься какими-то важными вопросами, которые на поверку оказываются пустыми формальностями. Взять хотя бы такой чисто символический акт, как отречение от права престолонаследования. Согласно правилам принцессы, происходящие из побочной линии рода Виттельсбахов, только в том случае могут рассматриваться в качестве претендентов на престол, если ни у короля, ни у герцога не останется ни одного наследника мужского пола. Но ведь у одной только Сиси имеется целых три брата! И тем не менее неумолимый закон о престолонаследии требует, чтобы она публично в тронном зале торжественно объявила о своем отречении и поставила свою подпись на акте ренунциации[44]. Сначала это забавляет ее, потом раздражает, но делать нечего, приходится соблюдать древний обычай. Только после того, как Сиси приняла участие в этом спектакле, ее наконец оставили в покое. А ведь это лишь малая толика того, что ее ожидает в роли императрицы. В глубокой задумчивости возвращается Сиси домой после бессмысленной, на ее взгляд, церемонии.

Все ближе день расставания. 24 апреля в Вене должна состояться торжественная церемония венчания. Уже 14 апреля в Вену отправляются 17 больших и 8 маленьких чемоданов Елизаветы. В воскресенье 16 апреля, в день празднования Святой Пасхи, при дворе в Мюнхене проходит гала-концерт. Дипломатический корпус изъявил желание еще раз засвидетельствовать свое почтение невесте императора перед ее отъездом. На этот раз Сиси надевает на себя свои лучшие бриллиантовые украшения и полученные ею совсем недавно различные ордена. Она, как всегда, прекрасна и обворожительна, однако на ее лице нет и тени улыбки. «Юная герцогиня, — полагает прусский посланник[45], — при всем ее блеске и высоте положения, ожидающего ее после заключения брака с императором, явно удручена предстоящим расставанием с родиной и с семьей, и это не могло не наложить некоторый отпечаток грусти на обычно такой безоблачный и прекрасный облик невесты его императорского величества».

На этот раз посланник как никогда близок к истине. Чем ближе день отъезда, тем сильнее Сиси охватывает страх перед неизвестностью, ожидающей ее на чужбине. В последний раз перед отъездом она направляется в дорогой ее сердцу Посси. Со слезами на глазах она прощается с комнатой, где прошли ее детство и юность, с парком, покрывшимся молодой зеленью, с любимыми горами и чудесным озером. В ней оживают воспоминания о первой дружбе, первой любви и первом разочаровании в ней, и, как это всегда происходит с ней в таких случаях, нахлынувшие чувства просятся на бумагу[46]:

Прощайте, милые и тихие места, Прощай, мой милый старый замок. И вы, мои первые любовные мечты, Останьтесь на зеркальной глади озера. Прощайте, мои дорогие деревья, И вы, мои кусты, маленькие и большие. Когда для вас начнется новое цветенье, Я буду уже далеко от этого замка.

Наконец наступает день отъезда. Солнечным весенним утром 20 апреля во дворец герцога прибывают короли Макс и Людвиг для того, чтобы попрощаться с Сиси. Решено обойтись без торжественных проводов, однако улица Людвигштрассе, по которой следуют экипажи, от дворца герцога до арки Победы заполнена многотысячной толпой, состоящей из представителей всех сословий, собравшихся для того, чтобы пожелать невесте императора удачи и счастливого пути. Карета, запряженная шестеркой лошадей, должна доставить Сиси в Штраубинг на Дунае, где ее уже поджидает личный корабль императора. На заднем сиденье расположились герцогиня Людовика и Сиси, на переднем сиденье, вплотную друг к другу, — Нене и другие сестры, на облучке — Карл Теодор, который, несмотря на нехватку мест, решил во что бы то ни стало проводить свою сестричку, по крайней мере, до первой промежуточной станции. Сиси, одетая в темное дорожное платье, своим появлением вызывает бурю восторга у всех пришедших проводить ее. Она старается сохранить непроницаемое выражение лица, но ей это плохо удается. Сиси чрезвычайно тронута вниманием и любовью своих земляков, и по ее щекам непрерывно текут слезы благодарности и печали. Она поднимается со своего места и, повернувшись назад, прощально машет обеими руками своей родине, дорогим ей людям, своему детству. И туг в карету залетает маленький зеленый листок, который как будто хочет утешить ее:

Баварская роза, В самом расцвете. Отныне тебе суждено Цвести и пахнуть на берегах Дуная. Баварская роза, Поверь в мою весть: Лучшего садовника Ты не найдешь.

Глава III

СВАДЬБА, ТОСКА ПО ДОМУ

И ЗОЛОТЫЕ ОКОВЫ

1854–1856

Столица империи Вена готовится к предстоящим торжествам. Невеста монарха должна убедиться в том, что ее будущий супруг пользуется любовью своего народа, и прежде всего населения города, в котором находится его резиденция. С Францем Иосифом связывают большие надежды. Его прелестная молодая супруга должна осчастливить его и вместе с ним всю огромную империю. Правда, жених и невеста — слишком близкие родственники. Еще дочь Рудольфа Габсбурга положила начало родственным связям между Австрией и домом Виттельсбахов. В этом ряду Франц Иосиф занимает уже двадцать четвертое место. Однако блеск и великолепие свадьбы призваны заглушить любые сомнения по этому поводу.

21 апреля Елизавета в сопровождении родителей и обеих старших сестер пересекает границу Австрии, а вечером того же дня Франц Иосиф уже стоит на причале в Линце в ожидании своей дорогой, еще очень юной и немного робкой невесты, чтобы проводить ее в уютный сельский домик, избранный в качестве места для ночлега. Не успела Сиси разместиться в своих покоях, как император вновь садится в карету и мчится назад в Вену, где уже заканчиваются приготовления к торжественной встрече дорогих гостей. Все молятся только о том, чтобы праздник не был испорчен ненастной погодой. С самого утра небо покрыто мрачными тучами, но после полудня поднимается ветер, постепенно разгоняющий их, и в тот момент, когда усыпанный цветами корабль с невестой на борту прибывает в Нусдорф, его встречает безоблачное голубое небо. На причале находятся император, его родители, представители высшей знати и многотысячная толпа любопытных простолюдинов. Еще корабль не закончил причаливание — от пристани его отделяет довольно-таки широкая щель, — а император Франц Иосиф бесстрашно перепрыгивает через нее и оказывается в объятиях своей невесты, обнимает и целует ее на глазах у всех. Затем Сиси, одетая в розовое шелковое платье с белой накидкой и слегка бледная от усталости и волнения, держа под руку своего жениха, сходит на берег. И в тот же миг весь берег оглашается многоголосым приветствием: «Да здравствует Елизавета!» На какой-то миг Сиси останавливается как завороженная и со смешанным чувством растерянности и глубочайшей признательности смотрит на ликующих людей. Овладев собой, она приветственно машет им платком, тем самым воодушевляя их на новые возгласы восторга и умиления. Францу Иосифу вскоре удается увести ее подальше от ликующей толпы, молодые садятся в карету и без промедления отправляются в Шенбрунн[47], где их уже готовы приветствовать остальные члены императорской фамилии. В дворцовом парке приехавших тоже ожидает несметное число желающих приветствовать невесту императора, поэтому уставшей и заметно побледневшей от переутомления Сиси снова приходится выходить на балкон, улыбаться, отвечать на приветствия, словом, делать все то, что отныне станет ее профессией и долгом. Но и в отведенных для нее апартаментах принцессу не оставляют в покое.

Сиси представляют ее обергофмейстершу графиню Софию Эстергази-Лихтенштейн, пятидесятишестилетнюю даму с суховатым, непроницаемым лицом. На невесту императора она сразу производит неприятное впечатление, во всем ее облике есть что-то от гувернантки. К тому же она наверняка является доверенным лицом эрцгерцогини Софии, которая приставила графиню к будущей супруге своего сына для того, чтобы шпионить за ней. Мать императора выбрала и двух других придворных дам, которые должны составить ближайшее окружение Сиси: графиню Паулу Бельгарде, которая кажется Сиси милой и симпатичной, и графиню Каролину Ламберг, дочь того самого генерала, который в 1848 году был убит венгерскими повстанцами на подвесном мосту через Дунай, ведущем в Пешт. Эти дамы должны посвятить Сиси в нравы и обычаи императорского двора.

Еще до отъезда в Вену Сиси предупреждали, что по своей роскоши и блеску, количеству и размаху праздников и торжественных церемоний австрийский императорский двор не имеет себе равных, и что от нее потребуется невероятная выдержка и терпение, чтобы вынести все это, но то, с чем ей приходится столкнуться в реальности, превосходит самые худшие ожидания. Однажды вечером, перед отходом ко сну, ей вдруг вручают объемистый фолиант, озаглавленный следующим образом: «Церемониал торжественного въезда ее королевского высочества принцессы Елизаветы». Она должна до утра вызубрить его, чтобы на следующий день все прошло как по маслу. Сиси взволнована и не может заснуть на новом месте, на новой постели, мысли о будущем не дают ей покоя. Единственным утешением служит необычайно внимательное отношение к ней Франца Иосифа. Он всячески старается облегчить своей невесте ее участь, беспрекословно исполняет любые ее желания и пытается успокоить ее, когда она в очередной раз выражает озабоченность тем, что ее ожидает в связи с предстоящей свадьбой. «Ради бога, выбрось это из головы, дорогая, — говорит Франц Иосиф, — это ведь в конце концов наша профессия. Вот увидишь, венцы придут в восторг от моей милой и прекрасной невесты». На следующий день, 23 апреля, согласно ритуалу весь императорский двор на ногах с самого раннего утра, все готово к торжествам. Дамы одеты в роскошные платья в кринолине, завоевавшем популярность с подачи французской императрицы Евгении. В каретах, запряженных шестерками лошадей, герцогиня Людовика и ее дочь направляются из Шенбрунна в Терезианум, старинный замок австрийских императоров, откуда вот уже на протяжении нескольких столетий совершали свой торжественный въезд в столицу невесты императоров. По прибытии в замок с Сиси происходит истерика, она плачет навзрыд, и успокоить ее удается только с большим трудом. Сиси жалуется, что больше не может переносить столь пристального внимания к своей персоне, и с ужасом думает о том, как сегодня ей придется ехать в великолепной карете со стеклянным верхом, запряженной восьмеркой лошадей, а вся Вена будет разглядывать ее как какое-то диковинное заморское животное. Однако вскоре Сиси удается взять себя в руки, на ее милом лице появляется выражение твердости и решительности, и на какое-то мгновение она становится похожей на свою более энергичную старшую сестру Пене. Затем она садится в позолоченную, расписанную художником Рубенсом карету, которая тут же плавно трогается с места. Сердце любой другой девушки, окажись она в это время на месте Сиси, было бы переполнено гордостью и безграничным счастьем, но принцесса до самой Вены не испытывает никаких других чувств, кроме чувства покорности судьбе. Карета проезжает по только что построенному мосту через речку Вену, и не случайно именно невесте императора предоставлена честь открыть движение по этому мосту. Улицы, по которым проезжает карета, усыпаны розами, которые в изобилии разбрасывают девушки, одетые во все белое. По обеим сторонам дороги выстроились солдаты, которые с трудом сдерживают толпы желающих увидеть и приветствовать будущую императрицу. Наконец Сиси прибывает в Хофбург, которому суждено стать ее новым домом. Невозможно без умиления смотреть на то, как Сиси с раскрасневшимися от волнения щеками, в своем розовом атласном платье, украшенном гирляндами из роз, выходит из своей чудо-кареты. Спору нет, карета просто великолепна, однако по форме она напоминает какое-то доисторическое чудовище, и когда Сиси сходит со ступеньки на землю, ее бриллиантовая диадема на какое-то мгновение цепляется за массивную дверцу кареты. Но все заканчивается благополучно, и принцесса, изящным движением руки поправляя прическу, облегченно вздыхает: слава Богу, на сегодня для нее работы больше нет.

Следующий день целиком посвящен подготовке к главному событию этих дней. И снова обергофмейстерша приносит Сиси два пухлых документа, с одним из которых ей достаточно ознакомиться, а другой она должна оставить себе и выучить наизусть. Первый представляет собой размноженный литографским способом свадебный ритуал на девятнадцати страницах. С плохо скрываемым страхом Сиси читает о «дамах высшего света» и просто «великосветских дамах», о «дамах из дворцовой прислуги» и «дамах из внутренних покоев», о «юношах благородного звания и пажах», о «свадебных генералах» и «свадебном кортеже», сопровождающем жениха и невесту в церкви и на обратном пути во дворец. «Кто такие эти дамы из внутренних покоев?» — недоумевает она, и ей объясняют, что, в отличие от дам, имеющих «ограниченный» и «неограниченный» доступ в покои императрицы, «дамы из внутренних покоев» могут появляться в высочайших апартаментах только по специальному вызову и в строго определенные часы. Без особого сожаления Сиси возвращает первый документ графине Эстергази. Второй документ озаглавлен «Памятка ее величества» и содержит пояснения к перечню мероприятий, запланированных на следующий день. Короче говоря, все подчинено ритуалу, предписывающему императору и его невесте, как они должны вести себя во время свадьбы[48].

Император получает такие же документы, но, в отличие от Сиси, не теряет присутствия духа, а наоборот, пытается успокоить свою невесту: «Не волнуйся и наберись терпения, скоро все это кончится, ты станешь моей милой женушкой, и весь этот кошмар мы быстро забудем в нашем чудесном Лаксенбурге»[49].

В половине седьмого вечера 24 апреля Франц Иосиф ведет свою невесту к алтарю церкви Августинцев. Никакими словами невозможно передать то великолепие, которое являла собой церковь в этот момент. Под ее сводами собрались все лучшие представители знатнейших и богатейших родов империи. Роскошные одеяния высших церковных чинов, военные в парадной форме, дамы в платьях со шлейфами, многочисленные украшения из драгоценных камней, в которых отражается свет тысяч свечей, — все это многоцветие производит неизгладимое впечатление на присутствующих. Внезапно по рядам собравшихся проносится какое-то мимолетное движение, затем наступает мертвая тишина: к церкви приближаются виновники сегодняшнего торжества, только что прибывшие из Хофбурга. Впереди в полном одиночестве шагает император в усыпанной орденами форме фельдмаршала, идеально облегающей его стройную благородную фигуру и подчеркивающей его молодость и мужскую красоту. За ним следуют эрцгерцогиня София и герцогиня Людовика, а между ними — Елизавета в расшитом золотом и серебром белом подвенечном платье со шлейфом, ее роскошные волосы украшает сверкающая бриллиантами диадема, подаренная ей эрцгерцогиней Софией, к груди она прижимает прекрасный букет свежих ослепительно белых роз. Она идет твердой, уверенной походкой, с необычайно серьезным выражением на смертельно бледном лице, и, не глядя по сторонам, садится на свое место вблизи алтаря. Как во сне наблюдает она за всем происходящим, при этом ее взгляд останавливается на обручальных кольцах, которые священник уже взял в руки. Императору приходится слегка подтолкнуть ее и бросить на нее многозначительный взгляд, прежде чем Елизавета поднимается со скамьи и вместе с женихом подходит к алтарю. Откуда-то издалека слышит она голос священника, спрашивающего ее о чем-то, и она едва слышно отвечает «да», в то время как ответ императора разносится по всей церкви[50]. Елизавета ощущает приятный холодок от надетого на палец обручального кольца, и вот ее рука уже лежит в дрожащей от волнения руке императора. В этот момент на площади св. Иосифа раздается оглушительный залп ружейного салюта, от которого Сиси вздрагивает всем телом. Вслед за этим слышны залпы орудий, установленных на городских валах, и перезвон колоколов всех венских церквей. Во внезапно наступившей тишине его высокопреосвященство архиепископ Венский кардинал Раушер всходит на алтарь и благословляет молодоженов. Он проникновенно говорит о всемогущем Боге, о любви и согласии между мужем и женой, о долге и высоком призвании императорской четы. Елизавета как завороженная слушает его длинную речь, но при этом не понимает почти ни одного из обращенных к ней слов. Вдруг что-то в речи кардинала привлекло к себе ее внимание. И что же она слышит? «Святой Августин говорит: если жена любит мужа за его богатство, то эта женщина не чиста, ибо любит она не мужа, а его деньги; если же она любит мужа, то она любит его даже тогда, когда он беден».

Лицо Елизаветы покрывается легким румянцем, она вопросительно смотрит на своего молодого супруга. К чему эти намеки? Ведь всем хорошо известно, что она не стремилась ни к власти, ни к богатству, что все произошло неожиданно и без ее участия, события просто захлестнули ее и увлекли за собой. Внезапно она вспоминает, что вчера уже видела, как этот почтенный священник выходил с наброском своей сегодняшней речи из комнаты эрцгерцогини Софии. Неужели это она все подстроила? Но нет, последующие добрые слова кардинала исправляют то неприятное впечатление, которое произвела на Елизавету цитата из сочинений святого Августина. Вскоре молодая императрица Австрии и ее супруг в окружении величественного кортежа, под звуки горнов и бой барабанов покидают церковь. Впереди следуют «юноши благородного звания» и представители титулованной знати, по краям — рослые гвардейцы, вооруженные алебардами. Вся процессия не спеша направляется в церемониальный зал, где молодым супругам еще долго приходится принимать поздравления от придворной знати и многочисленных высокопоставленных гостей.

Становится очевидным, что императорская чета не принадлежит самой себе. Любые другие молодожены сразу после свадьбы обычно отправляются в свадебное путешествие, чтобы хоть на несколько недель оказаться вдали от своих дорогих, но ужасно любопытных родственников, друзей и знакомых.

Император и императрица не могут себе этого позволить, их еще ожидает трудное испытание в виде множества праздников и торжеств. Вена буквально переполнена гостями со всех концов света, например, такими как депутация крупных коммерсантов из Смирны во главе с банкиром, греком по происхождению, Фемистоклом Балтаци. Свадебные торжества нужны им лишь как повод для того, чтобы встретиться с членами императорской фамилии и влиятельными придворными.

Елизавета покорно участвует во всех этих церемониях и праздниках рука об руку со своим супругом. Где бы она ни появилась, она везде вызывает всеобщее восхищение, однако ей самой это не доставляет почти никакой радости. Весь день ее расписан по часам как в монастыре, у нее нет ни одной свободной минуты для себя, за ней наблюдают, ее направляют, а эрцгерцогиня София не отходит от нее буквально ни на шаг и все время придирается то к одному, то к другому: «Ты должна держаться увереннее, быть более приветливой, ты не обратила внимание на эту даму и была слишком любезна с тем господином». Но разве можно так обращаться с ней, женщиной и императрицей, пусть даже и бывшей совсем еще недавно мало кому известной маленькой принцессой? Да, на нее раньше почти не обращали внимания, зато она была гораздо более свободной и независимой.

На пятницу, 28 апреля, снова намечена вереница приемов и встреч с депутациями, но Елизавета вдруг заартачилась. Она устала, нервничает и просит, чтобы ее оставили в покое. Эрцгерцогиня София считает, что это неприлично, однако Франц Иосиф относится к этому с пониманием, соглашается со своей супругой, отменяет все приемы и, усевшись на место кучера, в полдень сам везет Елизавету на Пратер[51]. Известие об этом мгновенно разносится по городу, и вся Вена мчится к главной аллее парка. Императору приходится сделать большой крюк и побыстрее оставить аллею, чтобы хоть полчаса провести на свежем воздухе наедине со своей обворожительной супругой.

Обычно Елизавета крайне неохотно принимает участие в любых торжествах, но одно из них, а именно народный праздник 29 апреля, доставляет ей радость. Ведь то, что во время этого праздника демонстрирует мастер-наездник Ренц, напоминает ей о ее милой родине, о ее отце и его цирковых пристрастиях. Ренц, в свою очередь, старается изо всех сил. Его помощники, одетые в средневековые наряды, торжественно проводят по аллеям Пратера шестьдесят лошадей, великолепных животных всех пород. На Площади фейерверков процессия останавливается. По команде исполняется кадриль, в которой участвуют по двенадцать лошадей белой и черной масти. В заключение все всадники выстраиваются полукругом, и пока в небо взмывают 44 воздушных шара самых причудливых форм, господин Ренц на своем великолепном арабском скакуне демонстрирует элементы высшей школы верховой езды. И если в других случаях Елизавета с нетерпением ожидает окончания празднеств, то на этот раз она не может оторваться от увлекательного зрелища, так что Францу Иосифу приходится поторапливать ее. На обратном пути она делится впечатлениями со своим супругом: «Как это прекрасно, как это здорово! Я обязательно должна познакомиться с этим человеком».

Елизавета еще ребенок, трогательный и юный, может быть даже слишком юный для своего темпераментного и любвеобильного супруга. Но особенно болезненно она воспринимает требование эрцгерцогини Софии, чтобы Елизавета уже на следующее утро после первой брачной ночи приняла участие в традиционном семейном завтраке. Императрица противится этому[52], ей кажется, что такого мучения она не выдержит, однако у Франца Иосифа еще настолько сильна привычка во всем слушать свою мать, что даже в этом случае он не рискует ей возражать. Он опасается, что отказ может привести к скандалу между свекровью и невесткой, поэтому уговаривает Елизавету выполнить желание его матери, и той ничего не остается, как подчиниться своему мужу. За завтраком она чувствует себя отвратительно и, едва дождавшись его окончания, в слезах возвращается в свои покои, тогда как София не может отказать себе в удовольствии подробно расспросить сына о том, как прошла первая брачная ночь.

Справедливости ради нельзя не признать, что супруг Елизаветы с утра до вечера занимается государственными делами, и что она редко видит его, а все остальные люди, с которыми ей приходится общаться, принадлежат к окружению ее свекрови. Получается, что, выйдя замуж за австрийского императора, Елизавета не только покинула родину, но и потеряла всех своих знакомых и близких людей, оставшись практически в почти полном одиночестве. Ей не разрешили взять с собой в Вену ни одной дамы из тех, что окружали ее в Поссенхофене, а здешние придворные дамы для нее чужие. Поэтому в те дни и часы, когда рядом с ней нет ее супруга, маленькая юная императрица чувствует себя брошенной на произвол судьбы, она не способна противостоять давлению со стороны эрцгерцогини Софии, которая своей придирчивостью изрядно подпортила ей первые дни замужества. С самого начала становится ясно, что рано или поздно между ними возникнет непримиримый конфликт. Эрцгерцогиня София с ее энергичным и волевым характером привыкла подавлять и подчинять себе окружающих. Но Елизавета, хоть ей всего шестнадцать лет, не намерена безропотно сносить любые капризы свекрови, у нее тоже есть воля и достоинство, помноженные на врожденное стремление к свободе и независимости. Ведь она не может сделать буквально ни одного шага, чтобы об этом тут же не стало известно ее свекрови. В почти безлюдном Лаксенбурге она должна с утра до вечера носить украшения и быть безупречно одета на тот случай, если попадется кому-нибудь на глаза, ей постоянно запрещают делать то, что ей хочется, под тем предлогом, что это не соответствует этикету или что это не к лицу императрице. При этом София как дальновидная и политически мыслящая женщина, несомненно, руководствуется самыми лучшими побуждениями, однако ей приходится иметь дело с невесткой, которая начисто лишена этих качеств. Елизавета чувствует себя в Лаксенбурге как в западне, и когда император целый день занят государственными делами, ей становится очень тоскливо и одиноко в этом холодном и чужом для нее мире. Она и раньше догадывалась, что ей будет нелегко привыкнуть к своему новому положению, но все-таки она представляла себе это совсем по-другому. Она скучает по родине и своим сестрам. Она с тоской вспоминает о беззаботной жизни в Поссенхофене, такой естественной и простой и так не похожей на ее нынешнее существование, представляющее собой бесконечную цепь утомительных и скучных церемоний. В ее новой жизни важнее всего не быть, а казаться, а это для Елизаветы совершенно невыносимо. Правда, император всегда относится к ней с любовью и нежностью, но и он пасует, когда в дело вступает егс мать, да и дома он бывает не так уж часто.

Елизавета находит утешение в общении со своими любимыми животными, часть которых взяла с собой из Посси. Она может часами сидеть перед клетками с попугаями, обучая их отдельным словам и даже целым предложениям. Еще одной отдушиной служит для нее сочинение стихов. Подобно тому, как в Посси в минуты душевных неурядиц она спешила к письменному столу, где была спрятана заветная тетрадь, Елизавета и здесь первое время выражает в стихах свои самые сокровенные мысли и чувства. И именно в то время, когда природа медленно пробуждается от зимней спячки, она пишет свою «Ностальгию»[53]:

Вновь возвращается молодая весна И украшает деревья молодой зеленью, И учит птиц новым песням, И заставляет расцветать цветы. Но что мне это буйное цветенье В чужой и далекой стране? Я тоскую по солнцу моей родины, Я тоскую по пляжам на Изаре. Я тоскую по темным деревьям, Я тоскую по зеленой реке, Они приходят ко мне в моих снах, И я откладываю пробужденье.

Вечерами, когда луна своим серебристым светом освещает всю округу, Елизавете кажется, что ее ночная подруга с недоумением вглядывается в нее, старясь понять, куда подевалось ее привычно веселое расположение духа[54]. Ностальгия овладевает ею, и в стихотворении, озаглавленном «Пойманная птица», она сравнивает свою прежнюю «вольную» жизнь со своим нынешним существованием в «клетке» Лаксенбурга[55]:

Напрасно рвусь я в небеса, Мне не вырваться из клетки. Железные прутья холодны и безжалостны, Им нет дела до моей ностальгии. Я скоро вздохну с облегченьем: Меня вы надолго не удержите. О, какое же это наслажденье Расправить крылья души.

Непрекращающиеся придирки и назойливость эрцгерцогини Софии ухудшают и без того неважное настроение юной императрицы, которая пока никак не может справиться со столь резкими переменами в своей жизни. До замужества она понятия не имела о том, что это такое, когда кто-то свысока читает тебе нотации. В тех редких случаях, когда ее мать выговаривала ей за какой-нибудь проступок, она делала это в благожелательном и дружеском тоне. Но эрцгерцогиня София слеплена из другого, более крутого теста. Она считает своим долгом сделать из неопытной девочки, которая поразила воображение ее сына, настоящую императрицу. Однако при этом она обращается со своей невесткой чересчур жестко, словно не замечая того, что Елизавета чувствительна как мимоза. Стоит только кому-нибудь хоть немного обидеть ее, как этот человек навсегда становится ее врагом. И что бы он потом ни говорил или ни делал, она всегда будет относиться к нему с неприязнью и с недоверием, точно так же, как она может безгранично доверять и симпатизировать человеку, когда она видит, что тот искренне любит и ценит ее. Немаловажную роль при этом играет и то обстоятельство, что Елизавета отнюдь не лишена честолюбия и гордости по поводу своего нового положения: «Я императрица, первая женщина государства, и нет никого выше меня». От этого она еще болезненней переносит потерю личной свободы и буквально внушает себе пессимизм, граничащий с отчаянием. И отнюдь не случайно, что именно через 14 дней после свадьбы рождается то грустное стихотворение, значение которого не нужно переоценивать, ибо возникло оно под влиянием сиюминутного настроения автора, но оно тем не менее свидетельствует о противоречивом и неуравновешенном характере молодой императрицы, из-за которого у нее еще не раз будут возникать трудности в отношениях с окружающими:

Ах, если бы я не сошла с тропинки, Которая могла привести меня к свободе. Ах, как бы мне не заблудиться На широких дорогах честолюбия. Я проснулась в темнице, На моих руках оковы. Мною все больше овладевает тоска — А ты, свобода, отвернулась от меня! Я пробудилась от страшного сна, В плену которого был мой дух, И бесплодно проклинаю эту перемену, Из-за которой я потеряла свободу[56].

Это стихотворение Елизавета, очевидно, скрывала от посторонних глаз, ведь попади оно в руки к свекрови, последствия могли быть самыми непредсказуемыми. Она сделала бы из этого стихотворения гораздо более серьезные выводы, чем оно заслуживает.

Как нарочно все складывается так, чтобы подобные настроения не покидали ранимую душу молодой императрицы. И даже погода наступила такая, что делает пребывание Сиси в Лаксенбурге просто невыносимым. Обычно майские дни — самая прекрасная пора в Вене и ее окрестностях, однако на этот раз непрерывно идут дожди и дуют сильные холодные ветры, доставляя обитателям Лаксенбурга, не очень-то приспособленного к холодной погоде, большие неудобства.

Елизавету мучает простуда, она кашляет и от этого становится еще более раздражительной. В конце концов это замечает сам Франц Иосиф и, выслушивая настойчивые жалобы жены, задумывается над тем, чтобы как можно скорей отвезти ее в Ишль, пригласив туда ее мать и сестер, по которым она так скучает. Да и самому Францу Иосифу приходится нелегко, ведь он вынужден надолго покидать свою очаровательную молодую супругу, которая при всех ее женских слабостях и чрезмерной впечатлительности с каждым днем нравится ему все больше.

Пока же императорская чета отправляется 9 июня 1854 года в путешествие по Богемии и Моравии, чтобы хоть немного отдохнуть от мрачной атмосферы, сложившейся дома. Пышные празднества, устраиваемые в честь высокопоставленных гостей, свадебное шествие в красочных национальных костюмах, свидетелями которого они становятся в одном из самых живописных и плодородных уголков Моравии, производят на Елизавету такое же сильное впечатление, как и блестящий рыцарский турнир с участием лучших представителей чешской знати, состоявшийся в Праге. В ходе этой поездки ей приходится исполнять и некоторые новые для нее обязанности императрицы, она посещает монастыри и церкви, госпитали, приюты для нищих и сирот, главным образом, те из них, в которых содержатся женщины и девушки. Ее простая, непритязательная манера общения, неотразимый шарм покоряют и приводят в восторг всех, с кем она встречается. Все завидуют молодости и красоте первой женщины империи и даже пе подозревают о том, насколько неуютно ей на ее новой родине.

Из их первой совместной поездки Елизавета возвращается одна, император еще некоторое время отсутствует в Вене, как вдруг 29 июня 1854 он получает письмо от матери, как нельзя лучше характеризующее отношения, сложившиеся между ею и сыном, так же как и неугомонную натуру самой эрцгерцогини. У Елизаветы обнаружились первые признаки беременности, и вот уже мать императора не может удержаться от нравоучений и просит его, пылкого и темпераментного любовника, бережнее относиться к своей супруге.

«А еще я думаю[57], — пишет она, — что Сиси следовало бы поменьше возиться с ее попугаями, особенно в первые месяцы беременности, а то как бы они ее не сглазили, ведь не зря говорят, что дети иногда рождаются похожими на любимых животных своих матерей. Пусть лучше она почаще смотрит на тебя и на свое отражение в зеркале. Против такого «сглаза» я не возражаю».

Эта поистине материнская забота эрцгерцогини Софии сама по себе заслуживает наивысшей похвалы, однако на фоне непростых взаимоотношений между свекровью и невесткой она воспринимается несколько иначе. Всякий раз, когда император оказывается в Лаксенбурге, эрцгерцогиня почти не отходит от него, она опасается, что очаровательная молодая супруга сына подчинит его своему влиянию. София не способна по достоинству оценить ребяческую натуру своей племянницы, любовь Елизаветы к природе, ее безобидные увлечения лошадьми, собаками и птицами раздражают ее, и она не может удержаться от того, чтобы при каждом удобном случае не сделать ей замечание[58]. Елизавете нет покоя даже в ее собственной комнате, эрцгерцогиня София поминутно заходит к ней, чтобы узнать, чем она занимается, а юной императрице кажется, что она просто шпионит за ней. Елизавета жалуется на то, что ее свекровь из любого пустяка делает проблему государственной важности и отчитывает ее, а иногда и самого императора, как нашкодивших юнцов.

Надо признать, что тут Елизавета явно переоценивает степень враждебности, с которой откосится к ней мать ее супруга, и в результате внушает себе настоящую ненависть к ней. После очередной стычки со свекровью она все чаще уходит в свою комнату, садится за письменный стол и, положив голову на руки, плачет навзрыд. И даже через много лет ей будет неприятно вспоминать свою жизнь в первые месяцы после замужества[59]. Император, естественно, днем дома не бывает, ранним утром он всегда отправляется в Вену и возвращается к ужину не раньше шести часов вечера. Однажды Елизавета захотела поехать в Вену вслед за мужем, но, как всегда, ее остановила София: «Не к лицу императрице бегать за своим мужем, и к тому же на глазах у всех погонять лошадей словно какой-нибудь фельдфебель». И все-таки однажды Елизавете к ее неописуемой радости удалось уговорить супруга взять ее с собой. Больше всего она довольна тем, что целый день не будет видеть свекрови. Кроме того, ее радует уже сама возможность хоть ненадолго выбраться из «печального Лаксенбурга». Но стоит только молодым супругам вечером вернуться домой, как эрцгерцогиня уже тут как тут, она снова выговаривает им и даже, если верить словам Елизаветы, не может удержаться при этом от употребления бранных слов. Само собой разумеется, это была последняя поездка Елизаветы, и отныне ей приходится безвыездно находиться в Лаксенбурге. Здесь ее не радуют ни яркое солнце, ни безоблачное голубое небо, комнаты и коридоры дворца кажутся ей мрачными и печальными. При этом императрице и в голову не приходит, что на этот раз дело не в кознях ее свекрови, а в том, что та больше всего озабочена судьбой зародившейся в Елизавете новой жизни, будущим крохотного человечка, который может оказаться желанным наследником престола.

Елизавете совершенно чужд образ и ход мыслей эрцгерцогини, ею владеют совсем иные переживания. Например, однажды, оказавшись в той части парка в Лаксенбурге, которая в первое время после свадьбы была окружена со всех сторон высокой изгородью и поэтому была излюбленным местом ее прогулок, Елизавета обнаружила, что изгородь убрали, и теперь посетители парка могут вплотную подходить к дворцу и при желании даже заглядывать в его окна. С этого дня Елизавета почти не выходит в парк, во-первых, потому, что ей не хочется наряжаться и наводить макияж уже с раннего утра, а потом еще и звать кого-нибудь, кто будет наблюдать за каждым ее движением во время прогулки, и, во-вторых, потому, что стесняется своей беременности. Но стоит эрцгерцогине заметить, что Елизавета больше не спускается в парк, как она приходит к ней и буквально тащит ее вниз, по дороге объясняя ей, что как императрица она просто обязана демонстрировать всем свою беременность, чтобы народ имел возможность заранее порадоваться предстоящему событию. По собственному признанию императрицы, делать то, что требует от нее свекровь, для нее абсолютно невыносимо, ведь она и без того не любит, когда ее разглядывают все кому не лень. В связи с этим ей даже начинает казаться, что меньшим злом для нее было бы оставаться во дворце в полном одиночестве, где она может дать волю своим слезам. Короче говоря, Елизавета в отчаянии, однако пытается скрывать это от своего супруга, чтобы не травмировать его. Она прекрасно знает, что, с одной стороны, он сильно зависит от своей матери, а с другой стороны, он сильно любит ее свою молодую жену, поэтому она делает все для того, чтобы он не оказался между двух огней. Елизавета понимает, что в сущности он тоже страдает под «гнетом» своей матери, однако не решается ему противостоять. Эрцгерцогиня София консультирует его буквально по всем вопросам, в том числе касающимся большой политики, в которой она склоняется к тому, чтобы империя, взявшая курс на ужесточение отношений с Россией, в то же время сохраняла бы определенную дистанцию и в отношениях с западными державами. Свою позицию эрцгерцогиня старается навязать императору, убеждая его в необходимости сохранять независимость от престарелого русского царя. Пройдет сравнительно немного времени, и выяснится, что эта попытка «сидеть между двух стульев» закончится потерей всех друзей. Пока же все тешат себя иллюзиями, будто империя достаточно сильна для того, чтобы на равных разговаривать с русскими.

Елизавета не вмешивается в политику. Она в ней ничего не смыслит и надеется, что хоть в этом ее свекровь абсолютна права. К тому же у императрицы и без того достаточно забот с ее беременностью. Ее уже начинают беспокоить недомогания, которые обычно сопровождают вынашивание ребенка. В конце июля все отправляются в Ишль, где эрцгерцогиня София сняла виллу для молодой супружеской пары, которая позднее превратится в летнюю резиденцию императора. К радости Сиси здесь ее уже ждут мать, Карл Теодор и Пене. Теперь эрцгерцогиня София уже не может так же назойливо вмешиваться в повседневную жизнь императрицы, как в Лаксенбурге. Но лето проходит очень быстро, а осенью и зимой Елизавета почти не выходит из дома в ожидании рождения своего первенца. Она и ее супруг очень надеются, что это будет мальчик, однако их ждет разочарование. 5 марта 1855 года на свет появляется девочка, которую, даже не посоветовавшись с Елизаветой, разумеется, называют Софией в честь ее бабушки. В пышной церемонии крещения новорожденной, на которой эрцгерцогиня присутствует в качестве крестной матери, участвуют дипломаты практически из всех стран мира, кроме России. Русский царь, раздосадованный позицией Австрии и ее императора, отказался от участия даже в таком далеком от всякой политики семейном торжестве.

Елизавета бесконечно рада рождению первого ребенка, но и эта радость продолжается недолго. За дело опять берется эрцгерцогиня София. Она лично подбирает многочисленную прислугу для новорожденной, так что матери почти не удается побыть наедине со своей дочерью. Что бы ни сказала и о чем бы ни распорядилась императрица, на следующий день по распоряжению ее свекрови все это утрачивает силу, и вместо того, чтобы служить источником радости, ребенок становится еще одним поводом для разногласий и конфликтов. Поскольку у Елизаветы нет ни малейшего желания встречаться с дочерью не иначе как в присутствии свекрови, то она довольно скоро складывает оружие и крайне редко поднимается к своей малышке, которую к тому же как нарочно поселили вдали от матери.

От внешнего мира все эти обстоятельства сохраняются в строжайшей тайне. Народ даже не подозревает об истинном положении дел. Он видит только сияющую красотой императрицу, великолепные платья, которые она носит, блеск и величие, с которыми она всюду появляется. Вскоре к ней начинают обращаться с просьбами замолвить словечко перед императором. Просителей так много, что секретариат императрицы не справляется с ними и все чаще отделывается от них ничего не значащей формулой: «Ее величество не может помочь». Летом 1855 года приходит время подписания конкордата. Елизавета как верующая католичка почти каждый день слушает мессу, поэтому ей и в голову не приходит возражать что-нибудь против религии. Однако она не может не замечать, каким огромным, в том числе политическим, влиянием на ее свекровь обладает духовенство, и в первую очередь архиепископ Раушер. Поэтому она ничуть не удивляется, когда летом 1855 года происходит подписание конкордата, который предоставляет церкви широчайшие права и возможности для участия в управлении государством. Елизавету не оставляет чувство, что и ее супруг слишком глубоко окунулся в возложенные на него государственные обязанности.

Франц Иосиф по-прежнему исполняет малейшее, даже невысказанное желание своей жены. Вот и теперь он предлагает ей 21 июня 1855 года, впервые после свадьбы, съездить па ее родину. Вся семья герцога выезжает навстречу и с радостью привозит ее в Посси. Вместо милой, но нежной и неуклюжей девочки, когда-то покинувшей этот замок, в него вернулась очаровательная и величественная молодая женщина. Она прекрасно себя чувствует, и обитатели Поссенхофена могут увидеть, как она каждый день и при любой погоде, даже под проливным дождем, прогуливается верхом по берегу озера Штарнбергерзее. Мать Елизаветы ни на шаг не отходит от своей дочери, расспрашивает ее о самочувствии, о том, как ей живется и что ее беспокоит. Ей и Нене Елизавета откровенно рассказывает о своих почти враждебных отношениях с матерью императора. Первое время она чувствовала себя в определенной мере виноватой перед Нене, но с тех пор так много воды утекло, и теперь ей иногда кажется, что, наверно, было бы лучше, если бы ее старшая сестра была сейчас там, на далеком Дунае, а она вместо нее оставалась бы в своем любимом Поссенхофене. От полного отчаянья ее спасают только мысли об императоре и о крошке Софии. Она очень благодарна своему мужу за любовь и трогательную заботу о ней, а свою дочурку она просто обожает и очень сильно переживает из-за того, что между ней и этими близкими ей людьми то и дело становится эта женщина.

Даже находясь вдали от Вены, ей приходится по просьбе императора писать его матери о себе и о ребенке. Письма выходят довольно-таки сухими, обычно они начинаются словами: «Дорогая свекровь…» и заканчиваются еще более официально: «Вместе с императором целую Ваши руки, преданная Вам невестка Элиза»[60]. Не «Дорогая мама…», не «Сиси», а только несколько сухих фраз о своей жизни, — таковы эти письма Елизаветы к эрцгерцогине Софии.

Вскоре императрица возвращается сначала в Ишль, а затем в Вену, и снова начинается повседневная жизнь и повседневная борьба. Однажды, 14 декабря 1855 года, ей приходится пережить настоящий ужас. В этот день Елизавета едет в карете, запряженной четверкой вполне надежных лошадей, в сторону Шенбрунна. И вдруг на улице Марияхильферштрассе одна из лошадей, идущих в первой паре, запутывается в поводьях и от испуга рвется вперед, увлекая за собой свою напарницу и остальных лошадей. Кучер теряет управление лошадьми и слетает с облучка, а неуправляемая карета, в которой находятся императрица и графиня Бельгарде, с бешеной скоростью мчится по дороге. Графиня уже собирается выпрыгнуть из кареты, но Елизавета, которая однажды в Поссенхофене уже побывала в такой переделке, удерживает ее. Лошади сворачивают в какой-то переулок, но в это время находчивый кучер, случайно оказавшийся в этом переулке, ставит свою телегу поперек дороги, лошади императорского экипажа сталкиваются с ней, при этом ломается дышло, однако Елизавета и ее спутница остаются целыми и невредимыми. Обе дамы, бледные от пережитого страха, выходят из разбитой кареты и в фиакре возвращаются в замок. Еще находясь под впечатлением случившегося, Елизавета взволнованно рассказывает перепуганному императору об этом происшествии, к счастью закончившемся так удачно.

Между тем, стычки императрицы с эрцгерцогиней Софией продолжаются. Она буквально присвоила себе дочь императрицы. Маленькую Софию поселили в покоях матери императора, расположенных далеко от Елизаветы, на другом этаже замка. Всякий раз, когда мать хочет повидать свою дочь, ей приходится долго подниматься по лестнице, но и потом ей не удается побыть с дочерью наедине. Кроме эрцгерцогини, днюющей и ночующей у своей внучки, ее окружают няньки, воспитатели и многочисленная прислуга, а иногда и совершенно посторонние люди, которым София так любит показывать малышку. Сильнее всего Елизавета переживает это в то время, когда она снова находится в положении, и ей нелегко подниматься по лестнице. Она очень надеется, что на этот раз родится мальчик. В семь часов утра 15 июля 1856 года Елизавета производит на свет второго ребенка. Однако ей с трудом удается скрыть охватившую ее печаль, когда в ответ на ее робкий вопрос Франц Иосиф вынужден сообщить ей, что это опять дочка, а не наследник престола. «Наверно, все дело в том, — с мягкой улыбкой говорит ей император, — что ты не послушалась совета раввина из Пешта и перед родами не прикрепила к двери своей комнаты стихотворение какого-нибудь еврейского поэта»[61]. Крестной матерью на этот раз становится мать императрицы, в отсутствие которой ее функции во время обряда крещения выполняет эрцгерцогиня София.

Новорожденной присваивают имя Гизела в честь той самой баварской принцессы Гизелы Елизаветы, которую в 955 году обручили с венгерским, тогда еще языческим князем Вайком из рода Арпадов, ставшим позднее королем Штефаном I Святым[62]. Это событие положило начало христианизации Венгрии. Вслед за Францем Иосифом, разочарование испытывает вся империя. Все с нетерпением ждут рождения наследника престола, канцелярия императора просто завалена разнообразными предложениями на этот счет, поступающими из самых лучших побуждений от представителей всех сословий. Но, несмотря ни на что, со всех концов света в адрес императорской четы приходят самые сердечные поздравления и дорогие подарки, которые, к неописуемому изумлению императрицы, заполняют всю ее комнату.

Однако с младшей дочуркой Елизаветы происходит то же, что и с маленькой Софией. Она оказывается под плотной опекой отобранных эрцгерцогиней нянек и служанок и в результате становится такой же недоступной для своей матери. Лечащий врач императорской семьи доктор Зеебургер, чьи предписания в отношении детей исполняются с рабской покорностью, целиком находится под влиянием эрцгерцогини и, так же как Грюнне, обязан ей своим положением. И с ним у Елизаветы происходят постоянные стычки. Императрица ужасно нервничает оттого, что каждый раз, когда она хочет увидеться с детьми, ей приходится преодолевать массу нелепых препятствий. Такое противоестественное положение дел не может продолжаться слишком долго, и Елизавета в разговорах с мужем категорически настаивает на том, чтобы положить этому конец, для чего, по ее мнению, необходимо перевести Софию и Гизелу из их нынешних покоев в покои, расположенные на одном этаже с ее комнатой и непосредственно соединенные с ней. Это тем более важно еще и потому, что крошка София нередко чувствовала сильное недомогание, сопровождавшееся рвотой, а доктор Зеебургер не мог ничего с этим поделать. Император, который теперь еще сильнее влюблен в свою заметно похорошевшую после вторых родов супругу, на этот раз уступает ей. Он пишет своей матери[63], что решил поселить детей в более просторных и удобных комнатах, к тому же расположенных на одном этаже с покоями их матери, так что последней больше не придется лишний раз подниматься по лестнице. Это письмо отправлено 30 августа, т. е. всего за три дня до того, как императорская чета отправляется в давно намеченное путешествие в Штирию и Каринтию[64]. Очевидно, оба супруга немного опасаются неблагоприятной реакции на это письмо эрцгерцогини Софии, и потому надеются, что хоть предстоящие двенадцать дней они спокойно отдохнут наедине, без вмешательства матери Франца Иосифа.

Самое сильное впечатление на наших путешественников производит восхождение на гору Гросглокнер. В Хайлигенблюте, одном из самых высокогорных поселков в мире, славящемся своей церковью Вальфартскирхе, выстроенной в готическом стиле, супруги делают остановку. Императрица, известная своей любовью к природе, в восторге от живописной панорамы, открывающейся с территории поселка. Император, который тоже очень любит бывать в горах, рад за свою супругу, неповторимой красотой которой восхищается весь мир. Как обычно, в отсутствие эрцгерцогини Софии верх в отношениях между супругами берет Елизавета. И это как нельзя кстати именно сейчас, когда одно за другим приходят два сердитых письма от матери императора, представляющие собой ответ на письмо от 30 августа. София возмущена уже тем, что у кого-то могла возникнуть идея забрать у нее внучек и поселить их в другом месте. В каждом ее слове содержится скрытый упрек в адрес императрицы. В заключение эрцгерцогиня высказывает угрозу выехать из своих апартаментов и оставить Хофбург.

Поначалу Франц Иосиф не отвечает на письма матери. Даже во время путешествия ему приходится разбирать государственные бумаги, в изобилии поступающие из Вены. Из-за этого ему приходится каждый день вставать в четыре часа утра и тратить все свободное время на выполнение обязанностей главы государства. Кроме того, люди вообще не склонны торопиться с ответом на неприятные письма. Но деваться некуда, и император все-таки садится за письмо. При этом он впервые берет на себя смелость возразить своей матери. Он настаивает на переселении детей. Кажущийся неопровержимым довод матери о том, что на новом месте детям не будет хватать солнца, Франц Иосиф практически оставляет без внимания и убедительно просит эрцгерцогиню Софию о том, чтобы она «снисходительнее относилась к Сиси и, несмотря на свою ревность, не забывала о том, что та, кроме всего прочего, еще и преданная супруга и мать»[65]. Далее он без всяких прикрас пишет матери о недовольстве супругов тем, что их дети фактически находятся в заточении в покоях эрцгерцогини, а также о том, что чрезмерная опека детей со стороны прислуги портит их, и это ему как отцу тоже не нравится.

Эрцгерцогиня София, получив письмо сына, приходит в ярость, она уже начинает понимать, что император медленно, но верно уходит из под ее влияния, и, похоже, не только в таких сугубо личных вопросах. В этом конфликте победа на стороне Елизаветы; глубоко уязвленной самолюбивой матери императора приходится уступить ей. В результате отношения между обеими женщинами становятся абсолютно невыносимыми. По существу, между ними начинается борьба за влияние на императора. Между тем ясно, что опасения Софии, вполне справедливые в отношении усиления личного влияния красавицы Елизаветы на императора, совершенно неоправданны в отношении политического влияния матери на своего сына. Елизавета ничего не смыслит в политике и, до поры до времени, даже и не пытается вмешиваться в эти дела, поэтому в своей государственной деятельности Франц Иосиф по-прежнему внимательно прислушивается к советам матери. Правда, особой пользы эти советы пока не принесли. Из-за недальновидной позиции Австрии в закончившейся в этом году Крымской войне окончательно испорчены отношения с Россией. А в недалеком будущем сбудется и мрачное предсказание русского посла барона Майендорфа, который уже в 1854 году по случаю своего отъезда из Вены заявил: «Мне жаль молодого императора, ибо своей политикой он так сильно обидел нас, русских, что теперь у него не будет покоя до самого окончания его правления»[66]. За время, прошедшее после данного высказывания русского посла, политика Австрии в отношении России не стала более дружественной. Но верно и то, что мечта эрцгерцогини Софии об объединении под эгидой Австрии всего семидесятимиллионного немецкого народа, как никогда ранее, далека от осуществления. Тем временем и внутри империи нарастает недовольство. Будущее представляется мрачным и неопределенным.

Глава IV

ПОЛИТИКА ОЧАРОВАНИЯ

1856–1859

Ввиду неблагоприятного международного положения Австрии император Франц Иосиф начинает прислушиваться к советам своих приближенных, которые предлагают попробовать применить к непокорным народам Венгрии и Ломбардо-Венецианского королевства метод «душевного умиротворения». В Богемии и в Каринтии Франц Иосиф убедился в том, что его очаровательная супруга приводит всех в восторг, и надеется на то, что это сработает и в Италии. Елизавета согласна с планами императора, предстоящие поездки позволят ей отдохнуть от невыносимой обстановки дома. К тому же она имеет весьма слабое представление о положении в тех землях, куда ей предлагают поехать. Ее беспокоит только предстоящая разлука с детьми, особенно теперь, после такой трудной победы над свекровью. Ведь тогда они снова попадут в ее руки. Более того, Елизавета полагает, что режим, установленный для детей эрцгерцогиней, повредил здоровью ее дочери Софии. Вернувшись из путешествия в Каринтию, она обнаружила, что за время ее отсутствия девочка похудела и стала еще бледнее. В связи с этим императрица принимает решение, вопреки совету свекрови, взять старшую дочь с собой в Италию, оставив в Вене только крошку Гизелу.

В письмах из Милана, написанных в это время, содержится пророческая мысль о том, что путешествие пройдет гладко, однако политическая ситуация изменится мало. Итальянцы останутся на своих позициях враждебности и бессильной злобы по отношению к австрийскому владычеству[67]. Несмотря на это, императорская чета 17 ноября 1856 года отправляется в Венецию через Триест. В Лайбахе[68] императрица посещает, в частности, женский монастырь. Во время экскурсии по монастырю Елизавета, вспомнив о маврах, когда-то привезенных ее отцом, спрашивает у матери-настоятельницы, нет ли здесь негритянских девочек, выкупленных у восточных работорговцев. Услышав ответ: «Да, ваше величество, целых три», она просит немедленно привести их, дарит им сладости, играет с ними и при этом забывает обо всем на свете: и о матери-настоятельнице, и о монашках, и о детях и даже о том, где она находится. Поэтому, когда приходит время для других визитов, свите приходится настойчиво напоминать ей об этом. Обергофмейстерша Эстергази, единомышленница эрцгерцогини Софии, не может удержаться от упрека в адрес Елизаветы, но та лишь смеется и этим вызывает еще большее возмущение графини. В то время как крошка София едет прямо в Венецию, император и императрица 20 ноября отправляются на возвышающуюся над Триестом гору, с которой открывается чудесный вид на Адриатическое море и на украшенный разноцветными флагами портовый город. Как и везде, где появляется император, в Триесте устраиваются приемы, парады, званые обеды и театральные представления. Казалось бы, все идет как по маслу, но еще во время торжеств в здании городского магистрата происходит довольно-таки крупный пожар, причиной которого будто бы явилось случайное возгорание хранящихся там бенгальских огней. С гор дует сильный холодный ветер, однако ни у кого нет полной уверенности в том, что именно он стал причиной еще двух странных происшествий. На роскошном прогулочном корабле императора, стоящем в порту, неожиданно рассыпалась на мельчайшие кусочки большая императорская корона из хрусталя[69].

От императрицы благоразумно утаивают слухи о возможном вредительстве противников империи, однако от нее не удается полностью скрыть, что уже в Триесте не все идет так, как хотелось бы. И она с тревогой думает о том, что может ожидать их в Венеции и Милане.

В Венеции уже несколько месяцев идут лихорадочные приготовления к приезду императорской четы. Но и здесь не обошлось без неожиданных трудностей. Идет ремонт королевского дворца, в ходе которого возникает необходимость постелить новый ковер в большой столовой. В помещение, выдержанное в белых и красных тонах, таинственным образом попадает зеленый ковер. И лишь по окончании работ власти замечают, что в большой столовой господствуют цвета государственного флага Италии[70].

Приготовления к приему гостей едва успевают завершиться, как 25 ноября в Венецию прибывает император с супругой. И здесь в распоряжение императора для морских прогулок предоставляют великолепное античное судно, одно из тех, на которых когда-то выходили в море в дни великих торжеств венецианские дожи. В то же время озабоченность свиты вызывает то обстоятельство, что это старое судно очень неустойчивое, и император не может чувствовать себя на нем в полной безопасности. Власти сделали все от них зависящее, чтобы, по крайней мере, создать видимость торжественного и сердечного приема гостей. И возможно, что он и в самом деле выглядел бы именно таким, если бы не то ледяное молчание, которым встретили императорскую чету собравшиеся у причала жители города. На протяжении всего пути от причала до собора Святого Марка в адрес императора из уст венецианских чиновников и офицеров не прозвучало ни одного приветствия, никто не кричал ни «ура», ни «слава», ни «виват». Это бросилось в глаза английскому генеральному консулу. «Единственным чувством, которое владело публикой, — сообщает он в письме на родину, — было любопытство, желание увидеть императрицу, молва о необыкновенной красоте которой, разумеется, дошла и до этих мест»[71].

29 ноября императорская чета устраивает прием. В назначенное время выясняется, что из числа приглашенных представителей итальянской знати отсутствуют Пизани, Дольфин, Жустиниан и многие другие. Из списка в 130 человек засвидетельствовать свое почтение императору приходят только тридцать гостей. Женщин приходит больше, чем мужчин, однако бедные дамы надолго запомнят этот праздник. Красивейшие женщины из знатнейших родов вынуждены после высадки из гондол идти пешком в своих шикарных придворных туалетах еще двести метров до ворот дворца, выслушивая от стоящей по обе стороны дороги толпы людей бесчисленные оскорбления и насмешки. Елизавета становится невольной свидетельницей этой унизительной сцены. Вечером, во время театрального представления, она в полной мере ощутила царящую здесь атмосферу враждебности и отчуждения. При ее появлении в зрительном зале не слышно почти ни одного приветствия, ложи для представителей высшей знати пустуют. Однако она и ее супруг не удивляются происходящему, они и не ожидали ничего другого, и свою задачу они видят именно в том, чтобы по возможности растопить лед недоверия. Что касается чарующего воздействия на людей красоты и обаяния Елизаветы, то оно, безусловно, делает свое дело. Вместе с тем императрица испытывает известные трудности в общении с людьми. Принц Александр Гессенский, брат русской царицы, проходящий службу в австрийских частях, расквартированных в Италии, хотя и признает, что Елизавета «jolie соmmе un соеur» («сердечно мила». — Ред.), одновременно посмеивается над ее короткими, явно заученными итальянскими фразами, так же как и над ее неумелой французской речью[72]. Женственность и красота императрицы не оставляет венецианцев равнодушными, несмотря ни на какие политические симпатии и антипатии. Каждый день пребывания супругов в городе заметно увеличивает число их поклонников. Все чаще в их адрес раздаются дружеские приветствия. А после того как 3 декабря оглашаются декреты об амнистии и снятии ареста на имущества политических эмигрантов, атмосфера в венецианском обществе становится значительно теплее. На следующий день во время очередного театрального представления Франца Иосифа и Елизавету даже встречают громкими и долго не смолкающими аплодисментами.

Определенный вклад в улучшение отношений между венецианцами и гостями из Вены вносят и некоторые, на первый взгляд, малозначительные происшествия. о которых быстро становится известно всему городу. Однажды, во время прогулки императорской четы но одной из площадей Венеции, к ней подходит мужчина с прошением в руках. «Отнесите это во дворец», — говорит ему император. — «Я уже пробовал сделать это, ваше величество, но меня никто не захотел слушать», — возражает ему проситель, бывший офицер по имени Юра, который по причине участия в революции 1848 года лишился своей майорской пенсии. «Здесь не место для решения деловых вопросов, — настаивает император, — лучше придите ко мне во дворец». — «Но меня опять не впустят», — не унимается отставной майор. Император уже собирается идти дальше, как вдруг видит, что его жена просительно смотрит на него. «Дай этому человеку одну из своих перчаток и скажи охране, чтобы она беспрепятственно пропустила во дворец ее обладателя», — уговаривает Елизавета своего мужа. Дело заканчивается тем, что майору возвращают его пенсию, молва об этом разносится по всей округе и вызывает в целом одобрительную реакцию[73].

Английский генеральный консул тоже замечает потепление отношений, которое он приписывает молодости, красоте и личному обаянию императрицы, «но на политике, — сообщает он, — это никак не отражается»[74]. В этой области ничего не могут изменить даже личные симпатии венецианцев к императорской чете. К душевным переживаниям Елизаветы добавляется и физическое недомогание. Здешний влажный климат плохо действует на нее, и прежде всего ей, большой любительнице верховой езды и лесных прогулок, не хватает движения. Ведь в Венеции она не может и шагу ступить без того, чтобы не оказаться посреди огромной людской толпы, от которой к тому же всегда можно ожидать покушения или, по крайней мере, оскорбления. Правда, до этого все-таки здесь не доходит.

С празднованием Рождества тоже не все проходит гладко, потому что елка в Венеции — большая редкость, и ее приходится заказывать в ботаническом саду. Тем не менее, император и его супруга считают свое пребывание здесь более удачным, чем можно было ожидать, однако при этом они не без основания опасаются того, что в дальнейшем их ожидают более серьезные испытания. Сообщения, приходящие из Милана, не радуют их. Тамошняя знать представляется им еще менее преданной и надежной.

Новый год супруги встречают еще в Венеции, но уже 5 января они отправляются в Виченцу, а оттуда — в Верону. Везде они наблюдают одну и ту же картину. Сельские жители и представители низших сословий в городах относятся к ним вполне дружелюбно, тогда как среднее сословие и высшая аристократия не скрывают своего отчуждения и враждебности. В Виченце им представляются лишь две знатных дамы, в Вероне их ожидает немного более теплый прием, однако и здесь их противники воспользовались отмечаемым 9 января веселым национальным праздником, именуемым «Вакханалия клецок», для того, чтобы высмеять императорскую чету и высших сановников империи.

Согласно древнему обычаю, в этот день одного из высших чиновников, в данном случае штатгальтера барона Йордиса, на глазах у ликующего народа кормят клецками. Барон воспринимает это как тяжкое оскорбление, но даже император с императрицей присоединяются ко всеобщему хохоту. Однако после того как и им преподносят чашу с клецками, становится ясно, что это не просто шутка, а попытка унизить их достоинство. Со смешанными чувствами возвращаются Елизавета и ее муж с этого обычно такого безобидного праздника в свою резиденцию[75].

Самый недружелюбный прием ожидает супругов в Брешии, где еще не забыли жестокостей генерала Гайнау. Ледяным молчанием провожают жители карету с императорской четой, движущуюся по дороге к дворцу Фенароли. На глаза императрицы наворачиваются слезы, когда она видит озабоченное лицо своего супруга.

В Милане[76] власти постарались сделать все возможное для того, чтобы встреча гостей из Вены не превратилась в грандиозный скандал. Жителей сел, расположенных вблизи Милана, они уговаривают провести этот день в городе, обещая выплатить за это каждому по одной лире. В народе распространяются слухи, что по прибытии в Милан император объявит амнистию и снизит налоги. Кроме того, часть миланцев придет встречать императора и императрицу из простого любопытства и из тоски по красочным зрелищам.

К моменту прибытия императорской четы, все дороги до самого дворца заполняются несметным количеством людей. С некоторых балконов иногда приветственно взмахивают платком, но не слышно ни одного возгласа «Виват!». Полиция ничего не может поделать с упорно молчащей публикой. Труднее всего оказывается заполнить вечером огромное здание оперного театра, знаменитой «Ла Скала». Власти заранее предупредили владельцев абонементов о том, чтобы они своевременно сообщили руководству театра, придут ли они на это представление. В противном случае, закрепленные за ними места в ложах будут заняты чиновниками и офицерами. Миланская аристократия отправляет вместо себя прислугу, да и на прочих торжествах и приемах появляется лишь пятая часть миланской придворной знати. Елизавета переживает из-за этого сильнее, чем ее супруг. Франц Иосиф все еще надеется, что красота и очарование его супруги, которая и миланцев не оставила равнодушными, а также амнистия и снижение налогов, о которых он, вопреки мнению своих генералов, объявил и здесь, смогут, как и в Венеции, вызвать перелом в настроениях общества. Однако, в отношении Милана этим надеждам не суждено сбыться. Чтобы заполнить зрительные залы во время придворных концертов, приходится вместо отсутствующих дам высшего света пригласить 250 представительниц среднего сословия и купечества, но и из них приходят лишь 26 человек.

Герцог Карл Теодор, брат императрицы, неоднократно обсуждает с ней грустное положение дел в итальянских провинциях. Ему приходится часто наблюдать, как при выезде императрицы из дворца или при выходе ее из собора прохожие провожают ее молчанием и даже не снимают шляп.

«Несмотря на то, что визит императора официально оценивается как успешный, — сообщает британский генеральный консул, — непреложным фактом является откровенное недовольство значительной части наиболее зажиточных и интеллигентных ломбардийцев, с которым нельзя не считаться».

Эрцгерцогиня София с озабоченностью выслушивает сообщения, поступающие из Италии. Ей также неприятны напряженные отношения, сложившиеся между ней и ее невесткой, при том, что она, движимая чувством безграничной материнской любви, лишь старается делать все возможное для счастья и благополучия своего сына. В знак примирения она посылает императрице портрет маленькой Гизелы.

Тем временем Елизавета настаивает на возвращении домой. Жизнь во враждебной атмосфере Милана ей крайне неприятна, к тому же она очень скучает по своей малышке, которую так долго не видела. 2 марта Франц Иосиф и Елизавета покидают Милан при полном безразличии его жителей, даже не вышедших проводить императорскую чету. Однако по дороге домой супругам еще приходится останавливаться в различных городах и участвовать в протокольных торжествах, тем более утомительных, что проходят они на фоне открытой неприязни населения. Императрица уже сыта по горло бесконечными переодеваниями и сменами украшений, не в последнюю очередь из-за того, что мода на кринолин причиняет ей одни неудобства. Взять хотя бы к примеру торжественный обед в Кремоне, о котором сидевший за столом рядом с Елизаветой принц Александр Гессенский в письме к своей сестре в Санкт-Петербург сообщает[77]: «На Елизавете было платье такой колоссальной величины, что я наполовину оказался под ним!»

На обратном пути императорская чета делает последнюю остановку в Адельсберге, где любуется знаменитой сталактитовой пещерой с ее залами, мостиками, готическими куполами и столбами.

Франц Иосиф и его супруга радуются возвращению домой. То, что они увидели во время путешествия, едва ли могло служить основанием для оптимизма, однако император надеется, что такт его брата Макса, которого он назначил губернатором Италии, с божьей помощью поможет исправить сложившееся там положение. Климат в Милане был лучше, чем в других местах, так что самочувствие Елизаветы значительно улучшилось. Поездка пошла на пользу и маленькой Софии. Раздражение вызывают лишь утверждения миланцев о том, что супруги будто бы взяли малышку с собой только для того, чтобы обезопасить себя от покушений. Елизавета взволнованно обнимает и целует свою младшую дочурку, но вскоре замечает, что та за время ее отсутствия слишком привыкла к своей бабушке. Елизавета очень переживает из-за этого и, чтобы отвлечься, спешит к своим любимцам. Больше всех она любит собак и лошадей, последних она с удовольствие кормит и холит, а некоторые из них бегают за ней как ее пудель.

Император не препятствует этому увлечению своей жены, хотя сам он относится к животным безразлично, а собак недолюбливает за то, что от них в доме образуется специфический неприятный запах. Однако он старается не подавать виду, что ему это не нравится, и пытается лишь осторожно отговорить свою жену от слишком длительной верховой езды, которая вызывает недовольство и у его матери. Елизавета замечает, что эрцгерцогиня терпеть не может никаких разговоров, касающихся Венгрии. И уже только поэтому в ней пробуждается симпатия к этой стране, даже несмотря на то, что она еще ни разу не была там. Дело еще и в том, что ближайшее окружение императрицы состоит из единомышленников эрцгерцогини Софии: обергофмейстерша Эстергази хотя и носит гордую венгерскую фамилию своего покойного мужа, но по отцу она Лихтенштейн и не имеет больше ничего общего с Венгрией; что же касается первой придворной дамы графини Ламберг, дочери убитого в Будапеште генерала, то от нее и подавно не стоит ожидать благосклонного отношения к венграм. Елизавета втайне мечтает о том, что когда-нибудь она сама подберет себе свою свиту, с которой ей приходится иметь дело днем и ночью. Строгие правила этикета больше всего беспокоят императрицу именно в повседневной жизни. Знатнейшие фамилии страны окружают императорскую чету практически непроницаемой стеной. Ни один человек, не относящийся к их кругу, не имеет никаких шансов войти в ближайшее окружение коронованных супругов. Согласно протоколу с императрицей может общаться строго определенный круг людей, а именно 23 мужчины и 229 женщин из аристократических семейств империи. Для Елизаветы это невыносимо. Она хотела бы встречаться с теми, кто ей нравится, и разговаривать с теми, кто ей интересен. В результате непрерывного общения с одними и теми же собеседниками в аристократических кругах получил весьма широкое распространение так называемый «семейный разговор», который был неинтересен Елизавете уже хотя бы потому, что она выросла совсем в другом окружении. По этой причине в отношениях между императрицей и представителями высшей знати неизбежно возникала напряженность, не говоря уже о том, что большинство из них вслед за эрцгерцогиней Софией выступают за укрепление империи и за гегемонию Австрии среди всех немецких государств. Это прежде всего относится к самому влиятельному человеку из окружения императора генерал-адъютанту графу Грюнне, могущество которого сильнее всего ощущается в армии, где уже начинают пошучивать, что австрийские войска состоят теперь из «зеленых», а не «черно-желтых»[78] солдат. Грюнне и его единомышленники решительно выступают против стремления Венгрии к независимости в форме равноправного союза двух государств.

Министр внутренних дел барон Кох, ставший после подавления революции идейным вдохновителем тех, кто выступает за укрепление австрийского централизма, полагает, что следовало бы с помощью такого же визита, который императорская чета нанесла в Италию, попытаться достичь хотя бы некоторого примирения и с непокорной Венгрией. Произойти это должно, разумеется, без всякого ущерба для централистской идеи, в чем император с ним полностью согласен. При этом определенные надежды возлагаются на то, что благодаря эмоциональности и впечатлительности венгров красота и обаяние императрицы произведут на них еще более сильное впечатление, чем на итальянцев. Незадолго до отъезда происходит очередная стычка между невесткой и свекровью. Елизавета хотела бы взять с собой детей, по крайней мере, до Будапешта, чтобы наконец-то побыть с ними наедине, без навязчивого вмешательства эрцгерцогини, которая, конечно же, не рискнет появиться на венгерской земле. София выражает озабоченность состоянием здоровья малышек, но Елизавета усматривает в этом не что иное, как уже знакомое ей стремление свекрови вызвать отчуждение между матерью и ее детьми, поэтому она стоит на своем до тех пор, пока не получает согласие императора.

Едва только в Венгрии становится известно о предстоящем визите, как тут же дает себя знать глубоко укоренившееся недоверие венгров к Австрии и к ее методам реализации своего господства. И все же, несмотря на недовольство большинства населения страны австрийским политическим курсом, властям удается 4 мая 1857 года создать в Офене[79] на Дунае видимость торжественной встречи прибывшей императорской четы. Елизавета в восторге от живописной местности, на которой расположена венгерская столица, растрогана тем неподдельным интересом и восхищением, которые на каждом шагу проявляют к ней как представители венгерской знати, так и простолюдины, особенно в те минуты, когда она прогуливается верхом по городскому парку или участвует в торжественных церемониях.

Несмотря на то, что все дни до 13 мая, которые императорская чета проводит в Будапеште, заполнены разного рода торжествами, которые обычно не очень по душе Елизавете, она чувствует себя здесь на редкость хорошо, и ее симпатия к стране и людям, видимая невооруженным глазом, естественным образом вызывает ответную любовь и сердечность. Весть о том, что между матерью императора и Елизаветой имеются серьезные противоречия, достигла уже пределов Венгрии. Здесь хорошо знают о позиции эрцгерцогини Софии в отношении Венгрии и о той роли, которую та сыграла в судьбе страны во время революции, поэтому в сердце каждого венгра появляется пока еще слабая надежда на то, что в лице Елизаветы венгерский народ может получить друга, а может быть и союзника венгерской нации, способного повлиять в нужном направлении на своего коронованного супруга. В связи с этим местные власти удваивают усилия, направленные на то, чтобы сделать пребывание императрицы в их стране как можно более приятным. В отношении Франца Иосифа венгры ведут себя гораздо сдержаннее. Что с того, что он провозгласил амнистию, ведь казненных уже не вернешь, к тому же император по-прежнему не готов пойти навстречу заветному желанию нации. Однако не так-то легко одновременно демонстрировать любовь к супруге императора и антипатию к нему самому. И хотя он отказывается принять петицию 127 представителей консервативной знати, выступающих за восстановление венгерской конституции, на его долю также приходится некоторая часть уважения и любви, предназначенных для его супруги, на что и рассчитывал министр внутренних дел Бах. Но тут происходит событие, которое, казалось бы, подтверждает справедливость опасений, высказанных эрцгерцогиней Софией еще до отъезда ее сына с супругой. 13 мая должна начаться поездка императорской четы в центральные районы Венгрии, как вдруг у крошки Гизелы происходит острое расстройство желудка, сопровождаемое высокой температурой. Отъезд приходится отложить. Здоровье Гизелы довольно-таки быстро идет на поправку, однако 19 мая те же недомогания обнаруживаются и у маленькой Софии. Домашний врач императора доктор Зеебургер сначала заявляет, что у детей просто режутся зубки. Однако его диагноз выглядит весьма сомнительным с учетом того, что острое желудочное расстройство у детей сопровождается прогрессирующим малокровием.

«Малышка все время кричит и плачет так жалобно, что прямо сердце разрывается», — пишет Франц Иосиф своей матери. Девочка выглядит ужасно и повергает своих родителей в глубокое отчаянье, особенно Елизавету, которая не забыла спор с матерью императора перед отъездом из Вены. Она настроена очень пессимистично, главным образом потому, что не верит в доктора Зеебургера. Но после того, как в течении болезни удается заметить явные признаки улучшения, Елизавета начинает прислушиваться к мнениям о необходимости продолжения поездки. Страна связывает с этим визитом большие надежды, она уже вложила большие средства в его организацию, и было бы, по меньшей мере, несправедливо, если бы все эти усилия оказались напрасными.

23 мая супруги отправляются в Ясберень. Радость императрицы от созерцания великолепных лошадей, запряженных в ее карету, от множества веселых людей в живописных национальных костюмах, заполнивших все дороги, омрачена тревогой за ее дорогих детей, которых она любит больше всего на свете. Не успели высокие гости 28 мая прибыть в Дебрецен, как приходит телеграмма от доктора Зеебургера, в которой вопреки всем его оптимистическим прогнозам сообщается о резком ухудшении состояния здоровья маленькой Софии. Супруги прерывают путешествие и кратчайшим путем отправляются назад в Будапешт. По прибытии Елизавета немедленно идет к дочери и обнаруживает ее в очень плохом состоянии, очень слабой, с отсутствующим взглядом. Зеебургер очень растерян, на настойчивые вопросы матери отвечает лишь, что он не теряет надежды на улучшение.

Сердце Елизаветы разрывается от невыносимой боли, она больше ни на минуту не отходит от постели свой дорогой дочурки. Но она не в силах помешать неумолимому угасанию бесценной жизни. В течение 11 часов несчастная императрица наблюдает страдания умирающей. Вокруг стоят врачи, которые уже не могут ничем помочь. Вечером в половине десятого все кончено, крохотная девочка, которой недавно исполнилось всего два годика, уходит в мир иной, и Елизавета с опухшим от слез лицом сама закрывает ей глаза. «Нашей малышки больше нет с нами, — телеграфирует Франц Иосиф своим родителям[80], — нашему горю нет предела. Сиси уповает на волю всемогущего Господа». На самом деле все обстоит несколько иначе. Елизавета в глубоком отчаянии обвиняет во всем себя и весь свет и не желает слушать тех, кто пытается объяснить ей, что несчастье могло случиться где угодно, и ей не в чем упрекать себя.

Императорская чета прерывает свое путешествие по Венгрии и 30 мая возвращается в Лаксенбург. Случившееся имело, по крайней мере, в политической области некоторые благоприятные последствия. В адрес Франца Иосифа и Елизаветы поступают многочисленные послания с выражением сочувствия и поддержки, в том числе из тех мест, где преобладает негативное отношение к политике императора. На некоторое время затихают даже самые решительные сепаратистские движения в Венгрии.

Елизавета плачет с утра до вечера, все время говорит о своей покойной дочери, но ужаснее всего для нее встреча с эрцгерцогиней Софией. И хотя мать императора ведет себя тактично и проявляет сдержанность, у императрицы создается впечатление, что в каждом слове эрцгерцогини, в любом ее распоряжении кроется упрек в том, что несчастья не случилось бы, если бы ее сын и невестка послушались совета опытной женщины. Елизавете всего 19 лет, но ей кажется, что она замужем уже, по меньшей мере, десять лет. Этим объясняется ее недоумение по поводу того, что София относится к ней как старая мудрая мать к красивому, занимающему высокое положение, но абсолютно несмышленому ребенку.