Елизавета I Австрийская

Желая утешить свою дочь, герцогиня Людовика решает приехать в Лаксенбург с тремя сестрами Елизаветы. Это как нельзя кстати еще и потому, что душевная боль императрицы временами принимает весьма странные формы. Она и раньше не отличалась чрезмерной общительностью, однако сейчас совсем никого не хочет видеть, кроме императора, предпочитает гулять или ездить верхом в полном одиночестве. При таком состоянии императрицы не может быть и речи о том, чтобы возобновить совместное путешествие по Венгрии, поэтому император решает ехать один.

Вскоре выясняется, что теперь становится трудней склонить Франца Иосифа к принятию жестких мер по отношению к Венгрии. Согласно его указу разрешено возвращение на родину эмигрантам, покинувшим страну во время революции. Одним из первых возвращается граф Дьюла Андраши, который провел годы изгнания в Париже в весьма комфортных условиях. Получая от матери достаточное количество денег, элегантный молодой граф слыл восторженным поклонником представительниц слабого пола и был принят во многих аристократических домах. Парижские дамы, называющие его «lе beau pendu de 1848» («прекрасный висельник 1848 года»)[81], без ума от молодого революционера. Однако он больше не участвует в деятельности возглавляемой Кошутом лондонской группы сопротивления режиму Франца Иосифа, и даже более того, теперь он выступает за примирение между Австрией и своей родиной.

В Вене внимательно наблюдают за деятельностью эмигрантов за границей. Здесь с удовлетворением отмечают, что Андраши, возмущаясь вооруженным вмешательством России в революционные события 1848 года в Венгрии, указывает на то, что Венгрия в высшей степени заинтересована в том, чтобы не допустить господства Российской империи на Дунае и на Черном море. Данная позиция Андраши целиком и полностью соответствует тогдашнему ан-тироссийскому курсу венского правительства. Тем временем в 1856 году граф вступает в брак с богатой венгерской графиней Катинкой Кендефи, семья которой считается в Австрии политически совершенно благонадежной. Благодаря этому Андраши, заочно приговоренному к смертной казни через повешение, в июне 1857 года разрешают вернуться на родину и отменяют вынесенное ранее решение о конфискации всего имущества графа.

В императорской семье активно обсуждаются все эти события. Так проходит печальное лето, на исходе которого императрица получает сообщение, способное хоть немного отвлечь ее от грустных мыслей. Она узнает, что ее сестра Мария обручена с кронпринцем Неаполя и Сицилии Францем.

Однако дома Елизавете приходится по-прежнему вести непрерывную, хотя и скрытую борьбу со своими недоброжелателями. После кончины своей дочери она предпринимает попытку избавиться от придворного советника доктора Зеебургера, но эрцгерцогине удается отстоять своего ставленника. Домашний врач императорской семьи остается на своем месте и, несмотря на натянутые отношения с Елизаветой, продолжает лечить и саму императрицу, у которой на руке образовался ганглий. Зеебургер накладывает на болезненную опухоль две серебряные монеты, прижимает их тугой повязкой в надежде, что под их давлением ганглий исчезнет. Елизавета терпеливо носит эту повязку в течение двух дней, но затем, почувствовав сильную боль, снимает ее без разрешения доктора и, делая себе массаж, постепенно сама избавляется от недуга. В ноябре императорская чета переселяется в другие апартаменты замка, потому что прежние постоянно напоминали им о пережитой трагедии и к тому же были слишком тесными. Императрица поселяется в так называемом крыле «Амалия», где она имеет прямой доступ в детскую. Это особенно важно именно сейчас, так как Елизавета с зимы 1847 года снова беременна и должна щадить себя. Даже эрцгерцогиня София в последнее время стала относиться к ней более любезно, но это почти ничего не меняет, Елизавету по-прежнему удручает ее чрезмерная назойливость.

В адрес императрицы со всех концов империи опять начинают поступать многочисленные советы о том, как она должна вести себя во время беременности для того, чтобы родился мальчик. Она требует показывать ей все послания, страстное желание родить сына заставляет и ее быть немного суеверной. От императрицы тщательно скрывают любые неприятности Так, например, ей не рассказывают о том, что утром 16 августа обитатели Шенбруннского замка были напуганы страшным грохотом, от которого сотрясались стены. Огромная люстра, висевшая в церемониальном зале, рухнула на зеркальный паркет и разлетелась на тысячи кусков. К счастью, никто при этом не пострадал. Это был уже второй такой случай за последние два года. «Теперь я, пожалуй, воздержусь от того, чтобы сидеть под люстрой в императорском дворце»[82], — пишет обергофмейстер эрцгерцогини Софии. Елизавета наверняка истолковала бы это происшествие как грозное предзнаменование.

Между тем, наступает долгожданный день. 21 августа эрцгерцогиня получает из Лаксенбурга телеграмму: «У ее величества начинаются роды». Мать Франца Иосифа немедленно отправляется в Лаксенбург и сразу по прибытии заказывает молебен в дворцовой часовне[83]. В 10 часов вечера у Елизаветы начинаются такие сильные схватки, что она, во время предыдущих родов не издавшая ни одного стона, срывается на душераздирающий крик. Рядом с ней на коленях стоят мать императора и обергофмейстерша Эстергази, обе в слезах, и страстно молятся за Елизавету[84]. Роды идут очень тяжело. Наконец, в четверть одиннадцатого вечера бедная императрица разрешается от бремени.

«Это сын?» — едва слышно спрашивает она. — «Акушерка Грубер еще сама не знает этого», — осторожно отвечает ей Франц Иосиф, опасающийся, что в данный момент ей может навредить даже правда. Тогда Елизавета упавшим голосом произносит: «Ну конечно, это опять девочка!» — «А если это все-таки мальчик?» — продолжает Франц Иосиф. Тут прекрасное лицо его супруги озаряется радостью, она бесконечно счастлива. Внезапно ее охватывает недоверие, ей кажется, что от нее скрывают правду. И только увидев малыша собственными глазами, она окончательно верит в свое счастье.

Восстановление после родов затягивается из-за того, что избыток молока беспокоит Елизавету, а ей еще не разрешают кормить ребенка грудью. Императрица очень недовольна этим и злится на Зеебургера. Однако, это все же не мешает ей откровенно радоваться рождению сына.

Франц Иосиф, кажется, готов подарить молодой маме все драгоценности со всего света. Правда, он находит сына не очень красивым, зато крепким и сильным. Выслушивая поздравления, он не может сдержать слезы радости. Он бы, наверно, полюбил свою прелестную супругу еще сильней, если бы и без того не любил ее больше жизни. Эрцгерцогине Софии отныне придется нелегко. Положение императрицы стало теперь как никогда более прочным. Но эрцгерцогиня все равно не сдается. Она радуется ничуть не меньше своего сына, ведь она мечтает только о счастье и благополучии своего сына и всей империи, чего так и не смогла понять ее невестка. По мнению Софии, рождение наследника престола существенно облегчит ей достижение этих целей, и поэтому она намерена растить и воспитывать кронпринца на свой лад, как в свое время она вырастила и воспитала своего сына, ставшего теперь императором.

Педагогическим способностям императрицы она по понятным причинам не очень-то доверяет, однако при этом она явно заходит слишком далеко, совершенно лишая мать возможности хоть как-то влиять на своего сына. Такая позиция Софии становится еще одним источником нескончаемых конфликтов между ней и ее непокорной невесткой.

Так бывает всегда, когда каждый считает, что только он прав, а в результате каждый тянет веревку в свою сторону.

Глава V

ИТАЛЬЯНСКАЯ ВОЙНА

И КРИЗИС НА МАДЕЙРЕ

1859–1862

Живя на чужбине, Елизавета никогда не теряла духовной связи с родным домом. Ее сестры одна за другой выходят замуж. Первой в августе 1858 замуж за наследного принца Максимилиана фон Турн унд Таксис, одного из высших имперских князей, выходит Хелене, за ней ее сестра Мария становится женой кронпринца Неаполя и Сицилии. Замужество Марии воспринято с огромной радостью в доме герцога, ведь теперь еще одна его дочь стала супругой монарха одного из европейских государств. Она не так красива, как Елизавета, однако во внешности обеих сестер все-таки много общего, к тому же Мария — энергичная и волевая женщина. Елизавета провожает сестру до Триеста, где становится свидетельницей торжественной церемонии передачи ее специальному посланнику неаполитанского короля, который должен доставить ее в Неаполь к супругу. В большом зале правительственного замка в Триесте растягивают ленту, символизирующую границу между двумя государствами — Баварией и Неаполем. По одну сторону ленты стоит граф Рехберг, представляющий Баварию, по другую — герцог фон Серра Каприола, представитель принимающей страны. Появляется Мария, которая перешагивает через «границу» и становится полноправной супругой наследника престола.

Елизавета хочет по возможности облегчить поездку своей сестры в незнакомую страну и к практически незнакомому мужчине. Ни о какой любви или хотя бы симпатии Марии к ее супругу не может быть и речи, более того, даже первая встреча супругов в Неаполе едва не заканчивается конфузом. Мария не знает итальянского языка, кронпринц не говорит ни слова по-немецки, с трудом объясняется по-французски. Но даже если бы они понимали друг друга, им все равно не о чем было бы говорить. Елизавета дает себе клятву по мере сил помогать своей сестре.

«Со временем, — думает Елизавета, — ее семейная жизнь должна наладиться». Она сравнивает судьбу своей сестры со своей собственной. Поначалу ведь и ей было очень тяжело. Елизавета вспоминает про свои отчаянные стихи, которые она сочиняла тогда, когда новая жизнь казалось ей совершенно невыносимой. Но за четыре года семейной жизни она уже родила троих детей от нежно любящего ее мужа, к которому она испытывает глубокую благодарность за это. Она тронута его нежностью, рыцарским вниманием и любовью, проявляющейся буквально во всем. Только благодаря ему Елизавете удается переносить неприязненные отношения со свекровью. Теперь ее волнует все, что волнует ее супруга, и даже политические заботы мужа становятся и ее заботами.

Для Елизаветы нет ничего страшнее, чем оказаться наедине со своей свекровью и с преданными ей придворными. Она никогда не интересовалась политикой, а если и заводит разговор об этом, то выражает свойственные ей с детства либеральные воззрения, подкрепляемые ее собственным жизненным опытом и духом противоречия эрцгерцогине Софии. Свекровь в политических делах обращается с императрицей как с несмышленым ребенком, и это несмотря на то, что ни внутренняя, ни внешняя политика империи, одобряемая или даже направляемая эрцгерцогиней, никак не может быть названа успешной. После Крымской войны Австрия оказалась в полной изоляции, отношения с Россией испорчены, однако ни Наполеон III, ни Англия тоже не стали союзниками империи. Елизавета на собственном опыте убедилась в том, что недовольство в итальянских провинциях и в Венгрии отражается и на внутреннем положении монархии. Пьемонт хочет воспользоваться благоприятным моментом изоляции Австрии, он занимается подстрекательством до тех пор, пока Вена не выдвигает преждевременный ультиматум, служащий началом войны против Сардинии, союзницы Франции. Решение о начале войны принято в спешке, даже Пруссия нс была поставлена об этом в известность. Короче говоря, то, чего вполне можно было избежать, свершилось: война началась.

До сих пор Елизавете везло, она еще не знает, что такое война, но теперь все резко изменилось. Со свойственными ей впечатлительностью и неуравновешенностью она чувствует возникшую угрозу судьбе империи, а значит и судьбе своего супруга и своих детей. Ей теперь некогда думать о заботах и тревогах своих баварских родственников, которые, однако, связаны не с войной, а с помолвкой старшего брата Елизаветы Людвига с прекрасной актрисой Генриеттой Мендель, происходящей из среднего сословия. Эта помолвка вызывает всеобщее возмущение, но герцог Людвиг остается непреклонным и в конце концов добивается своего. Генриетте жалуют титул баронессы фон Валлерзее, и 28 мая 1859 года молодые становятся мужем и женой.

Между тем любимчик Грюнне генерал граф Гили упустил возможность разбить поодиночке армии Пьемонта и Франции до того, как они соединились. Его руководство австрийскими войсками приносит самые плачевные результаты, армии приходится отступать. Франц Иосиф с тревогой наблюдает за происходящими событиями и в конце концов приходит к заключению, что в этой обстановке требуется его личное вмешательство, для чего необходимо выехать к армии. Узнав об этом решении, Елизавета не может удержаться от слез, у нее подавленный и расстроенный вид. Провожая своего мужа, она умоляет его беречь себя и быть осторожным: «Ради меня и наших детей думай и о себе, а не только о своей работе и о войне…» Императору приходится дать ей торжественную клятву о том, что он будет всегда помнить и исполнять напутствия своей жены.

После тяжелого прощания на вокзале Елизавета в расстроенных чувствах возвращается в Шенбрунн. 31 мая она неожиданно появляется в церкви Мария-Ланцендорф вблизи Вены, чтобы помолиться за здравие своего супруга. Франц Иосиф не забыл своего обещания написать Елизавете сразу после прибытия в войска и вообще писать как можно чаще. «Мой дорогой ангел, милая Сиси, — пишет он 31 мая 1859 года по прибытии в Верону, — первые минуты после пробуждения я использую для того, чтобы еще раз признаться в том, как сильно я тебя люблю и как я скучаю за тобой и нашими дорогими детьми. Как бы я хотел, чтобы у тебя было все хорошо и чтобы ты берегла себя, как ты мне обещала… Не отказывайся от развлечений, они помогут тебе отвлечься и забыть свою печаль…[85]»

Однако Елизавете не до развлечений, она очень тоскует по мужу, ищет уединения, уже хотя бы для того, чтобы как можно реже встречаться со свекровью. С утра до вечера она ездит верхом и под влиянием охвативших ее переживаний не может заставить себя заняться чем-то другим. Эрцгерцогине не нравится настроение ее невестки, да и ближайшее окружение императрицы не может отказать себе в удовольствии позубоскалить насчет ее странного поведения. В первых рядах, как и следовало ожидать, ее старый недоброжелатель доктор Зеебургер. В беседе с министром полиции[86] он делится своими претензиями и жалобами на императрицу: «Ни сама по себе, ни как супруга императора она не соответствует своему предназначению. Не будучи ничем занята, она тем не менее почти не общается со своими детьми. Тоскуя по его величеству императору, она или плачет, или целыми днями скачет на лошади, ничуть не заботясь о своем здоровье. Между ней и эрцгерцогиней Софией бездонная пропасть, а обергофмейстерша графиня Эстергази лишена всякого влияния на императрицу».

Люди, подобные Зеебургеру, могут только критиковать, но им никогда не понять душу молодой женщины, которая так одинока и находится в окружении замаскированных врагов. Единственным утешением ей служат письма супругу. 29 и 30 мая она пишет письма, преисполненные глубокой тоски, в которых она умоляет Франца Иосифа разрешить ей приехать к нему в Верону, где расположена главная квартира австрийской армии. Франц Иосиф понимает, что об этом не может быть и речи, поэтому в ответном письме к своей супруге он так объясняет ей причины своего отказа[87]: «К сожалению, я пока не могу исполнить твое желание, как бы я этого ни хотел. Женщинам не место в военных штабах, я не имею права показывать плохой пример для моей армии, к тому же я и сам не знаю, как долго я еще здесь пробуду… Я заклинаю тебя, мой ангел, если ты меня любишь, сделай по-моему, пожалей себя, развлекайся побольше, занимайся верховой ездой, но знай меру и будь осторожна. Я хочу, чтобы к моему возвращению ты была здорова и полна сил, тогда мы с тобой будем по-настоящему счастливы».

Елизавета пишет своему мужу каждый день, посылает ему фотографию маленькой Гизелы, а однажды даже небольшой засушенный букетик незабудок.

Тем временем дела на театре военных действий идут неважно. После сражения при Магенте, которое австрийцы проиграли только из-за плохого руководства войсками, императорской армии приходится оставить Милан и отступить в глубь страны. В империи царит настоящий переполох, сообщения о неудачах в войне приходят одно за другим и, став известными императрице, еще больше выводят ее из равновесия. Незадолго до этого она еще раз попросила мужа разрешить ей приехать к нему, но в сложившейся обстановке это просто немыслимо. «Мой бесконечно дорогой, мой милый ангел[88], — пишет ей Франц Иосиф, — я умоляю тебя, во имя нашей любви возьми себя в руки, не прячься от людей, почаще бывай в городе, посещай богоугодные заведения. Ты представить себе не можешь, как это для меня важно. Увидев тебя, жители Вены воспрянут духом и обретут волю к победе, которая мне так необходима… Пожалуйста, береги себя для меня, я очень переживаю за тебя…»

Несмотря на тревогу и озабоченность, которые вызывают у него письма Елизаветы, Франц Иосиф всегда с нетерпением ожидает почту. Обычно ему приносят ее ранним утром, и он «буквально проглатывает ее, еще лежа в постели»[89]. Елизавета была бы рада помочь своему мужу всем, чем может. Думая о Неаполе, она не теряет надежды на то, что это королевство окажется на стороне Австрии, но забывает при этом о мощном французском флоте. Не успело пройти и трех месяцев после того, как ее сестра вышла замуж за неаполитанского кронпринца, как вдруг 22 мая умирает король Фердинанд II и Мария становится королевой. Однако и она не может ничем облегчить тяжелое положение, в которое попал Франц Иосиф.

Внешне в жизни Елизаветы как будто ничего не изменилось, она по-прежнему живет в привычном ей Лаксенбурге, но при этом почти не ест и не спит и целыми днями, обычно в полном одиночестве, ездит верхом. Иногда ее при этом сопровождает шталмейстер Генри Холмс, которому она симпатизирует и который в совершенстве владеет искусством верховой езды. Однако эрцгерцогиня София считает, что это не к лицу императрице и просто замужней женщине. Очевидно, она поделилась своими сомнениями с сыном, и тому приходится ломать голову не только над проблемами ведения войны, но и над этой неожиданной семейной проблемой. «Я тут поразмыслил над твоим увлечением верховой ездой[90]. — пишет он жене, — и принял следующее решение. Я не могу разрешить тебе ездить верхом наедине с Холмсом, потому что считаю это неприличным». В качестве сопровождающего вместо Холмса Франц Иосиф предлагает своего старшего егеря. Каждое письмо императора, написанное во время войны, содержит многочисленные уверения в любви. «Мне не хватает слов для того, чтобы передать всю силу моего чувства к тебе… Я постоянно думаю о тебе, мой ангел… Я тебя безумно люблю». «Моя дорогая, моя несравненная Сиси… ты моя единственная отрада…» Эти и подобные им слова встречаются в письмах Франца Иосифа буквально на каждом шагу. Елизавета по-прежнему уверена в том, что в минуту опасности она должна быть рядом с мужем. Чтобы преодолеть свою нервозность, она ездит верхом с утра до вечера, а недавно, к ужасу Франца Иосифа, даже начала совершать прыжки на лошади. Новые неутешительные сообщения с театра военных действий ввергают Елизавету в панику. Она уже потеряла всякую веру в генералов австрийской армии и опасается, что император и вся главная квартира окажутся отрезанными в Вероне от основных сил. Она скачет без передышки из Лаксенбурга в Веслау[91] и обратно. Никакие уговоры императора, называющего это форменным безумием, не помогают. «Обещай мне, что ты не будешь этого больше делать, — пишет он ей накануне битвы под Сольферино, не упоминая ни одним словом о предстоящем сражении. — В противном случае ты можешь переутомиться и сильно похудеть». Через два дня приходит печальное известие о проигранной битве: «Мне пришлось отдать приказ об отступлении… Я скакал под проливным дождем в Валеджио, а оттуда — в Вила-Франка. Там я провел ужасный вечер среди множества раненых, беженцев, телег и лошадей… Такова грустная история одного отвратительного дня, в течение которого было сделано много полезного, но счастье все равно не улыбнулось нам. Теперь я набрался опыта и испытал на себе чувства генерала, проигравшего сражение… Я здесь пробуду до тех пор, пока войска не закрепятся на новых позициях и не будут сделаны необходимые приготовления на будущее, затем я помчусь в Вену, где меня ждут государственные дела. Я уповаю только на то, что, может быть, скоро увижу тебя, мой ангел. Можешь представить себе, как я рад этому… Любящий тебя Франц»[92]. Опасаясь того, что его единственная и неповторимая Сиси слишком тяжело будет переживать все случившееся, он просит свою жену: «Ты должна не поддаваться отчаянью, а, так же как я, полагаться на Божье провидение, которое все поставит на свои места. Господь строго наказывает нас, а впереди нас ожидают еще более тяжелые страдания, которые мы обязаны сносить безропотно и целиком отдаваться исполнению своего долга».

Поражение в Италии сказывается и на обстановке в Венгрии. Здесь зашевелились радикальные элементы, словно учуявшие, что настал подходящий момент для достижения их целей. Елизавете, которая организовала в Лаксенбурге госпиталь для раненых и большую часть дня проводит там, становится известно об этом. Теперь она понимает, что терпит провал та политика, ответственность за которую, пусть даже в меньшей мере, чем думает Елизавета, несет ее свекровь. Незаметно для себя Елизавета теряет остатки уважения к этой женщине, которое в последнее время держалось только на уверенности в ее политической дальновидности. Становится очевидным, что эрцгерцогиня София и все ее сподвижники, которых она ввела в ближайшее окружение императора, просто не способны справиться с ситуацией, и даже более того, поставили под угрозу судьбу государства, династии и тем самым судьбу ее мужа и детей. Елизавета убеждена, что никакие жалобы и стенания не помогут, и видит свою задачу в том, чтобы в тот момент, когда все прочие политические советники вышли из доверия, дать мужу свой совет. Озабоченная позицией Венгрии в продолжающейся войне, она советует Францу Иосифу как можно скорее вступить с Наполеоном в переговоры о мире. Однако и тут в ней дает себя знать женщина и супруга: «Не забыл ли ты за всеми этими событиями обо мне? Любишь ли ты меня еще? Если забыл и больше не любишь — тогда все остальное не имеет значения». — «Но, моя дорогая, — отвечает ей Франц Иосиф, — ты же знаешь, как я скучаю по тебе и как сильно я люблю тебя, даже несмотря на сомнения, которые ты иногда высказываешь в своих письмах. Я с огромным нетерпением жду того момента, когда снова смогу обнять тебя. Умоляю тебя, успокойся и не трать свои нервы даром… Твоя затея с госпиталем в Лаксенбурге просто великолепна. Прими за это мою искреннюю благодарность. Ты мой добрый ангел и очень помогаешь мне. Крепись и набирайся терпения, будет и на нашей улице праздник…»

Между тем приближенным императора удается уговорить его остаться при армии. «Мой дорогой, мой милый ангел, — пишет Франц Иосиф Елизавете, — ты только не думай, что я упал духом и бросил все на произвол судьбы. Наоборот, я не теряю веры в удачу и стараюсь передать ее всем остальным… А так как в Вену я собирался только потому, что считал свое присутствие там более важным, то теперь, когда я убедился в обратном, мне придется остаться здесь до середины июля. Не сердись на меня за это… В твоем политическом плане есть неплохие идеи, однако сейчас важнее не терять надежды на то, что Пруссия и Германия нам все-таки помогут, поэтому ни о каких переговорах с врагом пока не может быть и речи…»[93]

Елизавета тем не менее очень расстроена тем, что возвращение ее супруга домой вновь откладывается. Ей кажется, что ему угрожает множество опасностей и что положение на самом деле гораздо тяжелее, чем об этом говорит Франц Иосиф. Она опасается того, что он может погибнуть в бою, тяжело заболеть от переутомления или от ненастной погоды, попасть в плен или даже стать жертвой террористического акта на железной дороге. Из-за этого она ужасно нервничает, и императору приходится все время успокаивать ее, убеждать в том, что участие его в боевых действиях не так опасно, как ей кажется, что бояться окружения нет никаких оснований, и что, наконец, на железной дороге тоже ничего страшного с ним не произойдет[94]. Но никакие уговоры не помогают. Елизавета стала чрезвычайно раздражительной. Ей не сидится на одном месте, она скачет верхом с утра до вечера, по ночам пишет длинные письма Францу Иосифу, своим родителям и сестрам. От будущего она не ждет ничего хорошего, она уверена, что ее свекровь, которая как демон стоит между ней и ее супругом, рано или поздно приведет империю к полному краху. При этом Елизавета страстно ревнует мужа к его государственным делам. Ей не нравится, когда император пишет, что он возвращается в Вену работать, а не потому, что его неудержимо влечет к ней, его любимой супруге. Из-за этого ей волей-неволей приходится интересоваться столь ненавистной ей политикой.

Только Пруссия может, создав угрозу армиям Наполеона на Рейне, вызвать перелом в боевых действиях в Италии. В Вене поговаривают о встрече между Францем Иосифом и прусским принцем. Елизавета пытается выяснить, насколько это соответствует действительности.

Тем временем император получает от своей матери новые жалобы на образ жизни Елизаветы. И это в то время, когда ему предстоят нелегкие переговоры с Наполеоном III, ставшие возможными благодаря посредничеству принца Александра Гессенского. Новости из дома выводят его из равновесия: «Мой дорогой ангелочек Сиси… Не в силах передать, как я тоскую по тебе и беспокоюсь о твоем здоровье. Меня очень удручает немыслимый образ жизни, который ты ведешь и который подрывает твое здоровье. Я умоляю тебя, откажись от своих вредных привычек и спи по ночам, которые для того и созданы, чтобы отдыхать, а не для чтения и написания писем. И, пожалуйста, не надо так долго и так рискованно ездить верхом… Очень жаль, что ты обижаешься на меня, когда я пишу, что в Вену я возвращаюсь по государственным делам. Ты ведь прекрасно знаешь, что самым моим заветным желанием является поскорее увидеть и обнять тебя. Однако в нынешние трудные времена нельзя руководствоваться только чувствами, какими бы сильными они ни были, а надо помнить прежде всего о своем долге. Ни о какой встрече с прусским принцем, о которой ты спрашиваешь, я ничего не знаю. Единственная, и притом довольно-таки неприятная встреча ожидает меня с коварным Наполеоном. И только надежда принести пользу империи заставляет меня пойти на это. Надо полагать, Наполеон уже предвкушает ожидающие его выгоды от предстоящего перемирия и последующих переговоров о мире…»[95]

Далее события развиваются в ускоренном темпе. Наполеон, опасающийся, что во время его пребывания в Италии его родина может стать легкой добычей прусской армии, проявляет такую же заинтересованность в заключении мира, как и Австрия с ее ослабленной армией, ненадежной Венгрией и враждебной Россией за спиной. В результате 11 июля в Вила-Франка происходит встреча двух императоров, а вскоре после нее и подписание соглашения о перемирии. Франц Иосиф наконец-то может вернуться домой, чтобы обнять свою Елизавету и навести порядок в домашних делах. Елизавета встречает его в состоянии сильного нервного возбуждения, дети здоровы и в хорошем настроении, однако отношения между Елизаветой с его матерью обострены до предела. Эрцгерцогиня настаивает на том, чтобы ей была предоставлена возможность оказывать решающее влияние на воспитание кронпринца в смысле подготовки его к предназначенной ему в будущем роли императора. Няня кронпринца оказалась в незавидном положении, ей приходится получать от матери и бабушки своего подопечного противоречивые указания, что было особенно чувствительно во время отсутствия императора. Однако и теперь Францу Иосифу приходится лавировать между женой и матерью. Ему непросто отдать предпочтение одной из двух дорогих ему женщин, так как каждая из них в определенный момент и в определенном отношении оказывается права. Правда, в политических вопросах император, наученный горьким опытом войны, все меньше прислушивается к советам людей, которым симпатизирует его мать, и все чаще соглашается с мнением своей жены, которая всегда придерживалась либеральных воззрений. Он отстраняет Буо-ля, политика которого потерпела полный крах, и назначает вместо него графа Рехберга. Своего поста лишается и министр внутренних дел Бах с его централистской системой, а Франц Иосиф постепенно склоняется к поддержке идеи конституционной монархии, хотя и не готов еще взяться за ее реализацию. Обстановка в целом остается достаточно напряженной, престиж Австрии в мире заметно снизился. Внутриполитический курс, принятый после подавления революции и отмены конституции, не принес желаемых результатов, да и во внешней политике допущено много непростительных ошибок. Катастрофическое руководство войсками в ходе только что закончившейся военной кампании привело к резкому росту недовольства в армии. Главным виновником поражения все считают графа Грюнне, который поставил во главе армии бездарного генерала Гили. Император решает сместить Грюнне с поста генерал-адъютанта и назначить на второстепенную должность главного шталмейстера. Это равносильно сокрушительному поражению матери императора, ставленником которой он был, и расценивается как дружеский жест Франца Иосифа по отношению к Венгрии.

Елизавета с удовлетворением воспринимает все эти перемены. Каждый камень, выпадающий из построенного ее свекровью здания, увеличивает возможности и влияние самой императрицы. Правда, отношения с эрцгерцогиней от этого лучше не становятся, потому что София отчетливо видит рост авторитета невестки, которую она недолюбливает, и одновременное снижение собственного влияния при дворе, и во всех переменах она обвиняет, причем без достаточных оснований, именно Елизавету. Однако у императрицы еще будет возможность убедиться в том, что эрцгерцогиня не сложила оружия. Отношения между обеими женщинами становятся абсолютно невыносимыми. Раньше яблоком раздора служили только дети, теперь возникают разногласия и по политическим вопросам, в первую очередь о принятии австрийской конституции и об отношении к Венгрии, которые настоятельно требуют своего решения, и уж кто-кто, а эрцгерцогиня София хорошо знает, каким решениям отдает предпочтение ее невестка.

В начале 1860 года молодая императрица находится в состоянии постоянного возбуждения. Трое родов за четыре года, переживания, связанные с войной, и беспрерывные стычки со свекровью подрывают ее здоровье. К этому добавляется еще одно обстоятельство, которое особенно беспокоит Елизавету, с большой любовью и нежностью относящуюся к своим баварским родственникам. По мере того как идея объединения Италии получает все большее распространение после военной кампании 1859 года, положение мужа родной сестры Елизаветы в Неаполе становится все более шатким. У короля и королевы нет ни минуты покоя. То там, то здесь вспыхивают восстания. В мае Гарибальди совершает свой знаменитый поход «Тысячи», повлекший за собой отделение Сицилии от королевства и после падения Палермо 6 июня 1860 года показавший всему миру, насколько непрочным является господство Бурбонов в Сицилии. Призывы о помощи один за другим направляются из Неаполя ко всем европейским самодержцам, в том числе, разумеется, и в Вену. Королева просит свою сестру оказать ей содействие и одновременно обращается с такой же просьбой к своим родным в Баварии. Елизавета умоляет своего супруга вмешаться в происходящие события, но обстановка не позволяет ему исполнить просьбу супруги. После недавнего поражения в войне, при сложившемся тяжелом финансовом и внутреннем положении империи, о военной помощи королю Неаполя не может быть и речи. 13 июня баварские герцоги Людвиг и Карл тайком встречаются у императрицы в Лаксенбурге. Они долго, но безрезультатно обсуждают различные варианты оказания помощи. Оба герцога становятся свидетелями до предела обострившихся отношений Елизаветы с ее свекровью и заметно пошатнувшегося здоровья императрицы. Елизавета уже очень давно не проведывала своих баварских родственников, поэтому она дает обещание обязательно приехать в июле. В Поссенхофене также очень встревожены судьбой королевы Неаполя, распространяются упорные слухи о том, что король Неаполя не правит, а лишь по мере сил управляет страной, и что он не в состоянии овладеть обстановкой. Гарибальди уже подумывает о том, чтобы перенести свою борьбу с Сицилии на континент. Австрийский посланник докладывает, что у короля Неаполя практически нет никого, на кого бы он мог положиться. Однако королева настаивает на том, чтобы ее супруг любой ценой защищал свою корону с оружием в руках. Но тут Гарибальди 21 августа высаживается на юге полуострова. Армия и население везде переходят на его сторону. Король Франц почти безучастно наблюдает за этим, и лишь королева, несмотря на свои 20 лет, ведет себя мужественно и решительно. Поговаривают, будто бы она предупредила своего супруга, что если тот не возглавит оставшиеся верными ему войска, то вместо него это сделает она.

Между тем само имя Гарибальди делает свое дело. Королю ничего не остается, как оставить Неаполь и укрыться в крепости Гаэта. Была бы его воля, он бы давным-давно все бросил. Обороняться его заставляет только желание хоть как-то спасти свою репутацию, и не в последнюю очередь еще и потому, что ему стыдно перед его женой, которая ведет себя тем смелее, чем опаснее становится положение. В этом она очень напоминает свою сестру Елизавету, которая так же строптива и храбра и не знает страха за свою жизнь, что наиболее отчетливо проявляется каждый день во время езды верхом. Елизавета искренне переживает за свою сестру, поэтому сознание собственного бессилия, того, что она вынуждена сложа руки наблюдать за происходящим, выводит ее из себя.

По мере того как затягиваются раны войны 1859 года, влияние и авторитет эрцгерцогини Софии в Вене начинают усиливаться. Октябрьский манифест императора, предусматривающий возможность формирования единого парламента при сохранении централизованного государства, получает частичное одобрение его матери. Вот как Франц Иосиф сообщает ей об этом[96]: «Пожалуй, мне придется отдать часть полномочий парламенту, однако основная власть по-прежнему останется в моих руках». В той же мере, в какой эрцгерцогиня София продолжает сохранять влияние на своего сына в вопросах внутренней политики страны, несмотря на его пока еще робкие попытки принятия самостоятельных решений, в такой же мере она старается и в собственном доме не выпускать бразды правления из своих рук. Стычки между Елизаветой и ее свекровью из-за детей становятся все чаще, а в последние недели октября 1860 года они происходят ежедневно. Елизавета упрекает своего мужа в том, что тот не всегда поддерживает ее. А не делает он этого потому, что временами его супруга кажется ему чересчур нервной и непостоянной, что в глубине души он больше доверяет жизненному опыту и педагогическим способностям своей матери, столь необходимым в воспитании кронпринца. Франц Иосиф разрывается между матерью, которой он всем обязан, и своей очаровательной супругой, которую он безумно любит. Однако при этом он не всегда может удержаться от соблазна полюбоваться красотой и других представительниц слабого пола, которые обычно сами не прочь привлечь к себе его внимание. Это вызывает у его супруги, по праву гордящейся своей очаровательной внешностью, весьма болезненную реакцию. И вообще, ей все труднее становится держать себя в руках, нервные срывы происходят у нее все чаще. Непрерывная борьба со множеством врагов выбила ее из колеи, ее буквально все раздражает. Среди ее недоброжелателей не только те, кто после событий 1859 года потерял свое влияние и положение, но также и те, кто и сейчас боится потерять все. Они заинтересованы в том, чтобы уменьшить влияние Елизаветы на императора, в том числе и по политическим причинам, потому что политические взгляды императрицы их тоже не устраивают. Недавние переживания, чрезмерная верховая езда, весь ее беспокойный образ жизни и внезапные недомогания, причины которых остаются невыясненными, — все это настолько подрывает ее здоровье, что она окончательно теряет самообладание. Тогда она принимает отчаянное решение покончить со всем этим. Так дальше продолжаться не может. Прочь отсюда, немедленно прочь. Дети? Ах да, дети! Расставаться с ними, конечно, трудно, но разве она часто видит их, разве они не находятся в полной власти эрцгерцогини и преданных ей слуг и придворных дам, которые между собой не стесняются называть свою госпожу «наша настоящая императрица»?

Елизавета обращается к супругу: «Я нездорова, предстоящая зима не пойдет мне на пользу, я хочу поехать на юг». Франц Иосиф предлагает на выбор Меран, Арко или какой-нибудь курорт на Адриатике, но императрице все это не подходит: «Нет, нет, я хочу уехать из страны, уехать как можно дальше».

Чтобы никто не сомневался в том, что она на самом деле бросает все, Елизавета выбирает Мадейру, которая действительно находится достаточно далеко от Вены. Она хочет отправиться на этот остров в далеком Атлантическом океане, где круглый год весна и где она надеется восстановить утраченное душевное равновесие и физическое здоровье. Отчаяние, охватившее Елизавету, не позволяет ей задумываться о ее обязанностях жены и матери, императрицы и первой дамы огромной империи. Она не представляет себе масштабов недоумения и даже возмущения, которые непременно должен вызвать ее внезапный отъезд в далекие края. Император Франц Иосиф не на шутку испуган, он озабоченно наблюдал за изменениями, происходившими в характере и поведении его жены в течение нескольких месяцев и сам последнее время чувствовал себя не в своей тарелке. Это не осталось незамеченным для его министра графа Рехберга, который теряется в догадках относительно причин дурного настроения императора. Воспитанный в традициях рыцарского отношения к дамам, Франц Иосиф тяжело переживает противостояние между его матерью и женой. Но теперь к этому добавляется еще и озабоченность по поводу серьезного недомогания его супруги. Он собирает врачебный консилиум, медики тщательно обследуют Елизавету, однако ничего определенного сказать не могут, кроме того, что их пациентка жалуется на периодическую боль в области шеи, а этого явно недостаточно для того, чтобы обосновать поездку на Мадейру. Приходится квалифицировать болезнь императрицы как начинающееся воспаление легких или даже как первую стадию горловой чахотки[97].

Под рукой, как назло, нет ни одного австрийского корабля. Но Елизавета не хочет ждать, она хочет отправиться немедленно. Тогда по просьбе императора королева Виктория предоставляет в его распоряжение свою яхту для перехода из Антверпена на Мадейру и приглашает императрицу к себе в гости. Елизавета, которая выглядит бледной и похудевшей, благодарит английского посланника за корабль, но от приглашения погостить отказывается, ибо она намерена во время поездки соблюдать строжайшее инкогнито. Графиня Эстергази остается с детьми[98]. 17 ноября Франц Иосиф провожает свою супругу через Мюнхен до Бамберга, дальше Елизавета едет одна до самого Антверпена. Там ее уже ожидает яхта английской королевы.

Известие о внезапной болезни и последующем отъезде императрицы производит глубочайшее впечатление на ошеломленную публику, тем более что речь как будто идет о по-настоящему тяжелом заболевании. Тут же со всех концов империи Елизавете начинают присылать всевозможные лекарства. К примеру, один из таких «целителей» спрашивает разрешения на то, чтобы прислать несколько бутылок «чудесного напитка», а некий берлинский пивовар по имени Гофф, недолго думая, присылает императрице сразу целый ящик солодового экстракта «для нормализации питания»[99]. Эрцгерцогиня София также потрясена неожиданным решением своей невестки. Разумеется, она осуждает Елизавету за внезапный отъезд, очень напоминающий бегство, но не может не видеть в этом и определенных выгод для себя. Ведь теперь у нее опять развязаны руки, никто не помешает ей по-своему влиять на императора, воспитывать детей так, как она считает нужным, и вообще укрепить свои заметно пошатнувшиеся позиции в империи.

Сообщение о болезни императрицы со всей серьезностью воспринято во всем цивилизованном мире. Все монархи наперебой стараются угодить Елизавете. Граф Карвахал, благодаря своему происхождению и богатству являющийся чем-то вроде «короля Мадейры», предоставляет в распоряжение императрицы свою виллу. Он плохо знает Елизавету и поэтому не догадывается, что меньше всего она хочет оказаться втянутой в ненавистную для нее светскую жизнь острова. Она просит графа снять для нее небольшую, утопающую в цветах виллу. Цена при этом не играет никакой роли, ибо Франц Иосиф открыл для нее практически неограниченный кредит. Переход из Антверпена на Мадейру на яхте «Осборн» протекает не очень гладко, судну и его пассажирам приходится выдержать жесточайший шторм, и тут вдруг выясняется, что больная императрица лучше всех переносит штормовую погоду. Никто, кроме нее, не является ни к завтраку, ни к обеду, ни к ужину.

Тем временем корабль уже приближается к острову. Обогнув черные базальтовые рифы мыса Гарахао, он оказывается прямо перед живописной столицей острова городом Фуншалом, разместившимся на склонах и у подножья высокой горы. На вершине горы, покрытой густыми лесами, видны белые купола церкви Ностра сеньора дель Монте. Весь город высыпал на берег, чтобы принять участие в грандиозном событии — встрече молодой, очаровательной, но внезапно заболевшей императрицы. Многие ожидают увидеть красивую, но бледную и истощенную женщину, а кое-кто даже полагает, что с корабля на берег ее вынесут на руках. Однако их ждет жестокое разочарование. Елизавета хотя и сходит с корабля с чрезвычайно серьезным выражением лица, однако выглядит она достаточно свежо и бодро, морское путешествие пошло ей на пользу. На молу ее встречает португальский гранд с приветственным письмом от короля Педро. Он тоже немного удивлен цветущим видом императрицы, о болезни которой лишь изредка напоминает легкий кашель. Он провожает ее к вилле, вид которой приводит Елизавету в неописуемый восторг. На далеко выступающей в море скале расположен чудесный тропический сад. Посреди сада находится дом с красивой верандой, колонны которой обвиты великолепными лианами с желтыми и белыми цветами, по форме напоминающими колокольчики. Из широких окон открывается вид на море, сад благоухает пьянящими запахами множества цветов. На самом краю скалы на высоте нескольких сот футов над уровнем моря стоит уютная беседка. Эту живописную картину дополняют окружающие виллу со всех сторон лавры и пальмы. В первые дни Елизавета просто очарована красотой и буйством здешней природы. На какое-то время она забывает о своих заботах и о своей болезни, однако постепенно грустные мысли и чувства вновь завладевают ею по мере того, как она привыкает к окружающему ее великолепию. Дает себя знать тоска Елизаветы по мужу и детям. Какой ей прок от всей этой красоты и от чудесного весеннего климата, если она больна и так несчастна. Сильнее всего она переживает расставание с близкими с наступлением Рождества, в день своего рождения, когда природа, как по заказу, напоминает ей родные места. Глубокой грустью проникнуты ее ответы на новогодние поздравления: «Хоть бы наступающий год был для всех нас более удачным, чем уходящий. Последнее время я только и делаю, что живу надеждой на лучшее»[100]. Елизавета думает о своей матери и особенно о находящейся в Гаэте сестре, попавшей в нелегкое положение. Она давно не получала известий оттуда и с нетерпением ждет посланцев императора Укскюля, Латура и Луи Рехберга, перевозящих почту и докладывающих озабоченному императору о самочувствии его супруги. Впечатления от увиденного самые противоречивые. Угнетенное состояние духа императрицы отрицательно сказывается и на ее внешности, она выглядит более изможденной, чем есть на самом деле. «Мне ужасно жаль бедную императрицу, — пишет с Мадейры своей тетке граф Рехберг[101], — потому что, между нами говоря, вид у нее очень неважный. Правда, кашель мучает ее ничуть не больше, чем до ее отъезда в эти места, однако морально она очень подавлена и меланхолична, нередко она почти на весь день запирается в своей комнате и плачет. По непонятным причинам она не получила еще ни одного письма от королевы Неаполя. Она надеялась, что я привезу ей такое письмо, а узнав, что у меня его нет, проплакала весь день. Она почти ничего не ест, из-за этого и нам приходится недоедать, потому что обеды, включающие в себя четыре основных блюда, четыре десерта, кофе и т. п., продолжаются не более 25 минут. В состоянии меланхолии она или просто сидит в своей комнате у открытого окна, или медленно ездит верхом не больше часа».

Нередко Елизавета предается радостям своей первой молодости. Здесь есть где развернуться ее любви к животным и цветам. При этом она снова чувствует себя беззаботным и счастливым ребенком, которым она до сих пор остается в глубине души, и это составляет одну из загадок ее неповторимого обаяния. Каждому, кто относится к ней с вниманием и любовью, ей хочется непременно ответить тем же. Одним из таких людей является граф Миттровски. «Дорогой Людвиг, — пишет она однажды своему шурину, — помнишь, я в моем последнем письме отправила тебе засушенного морского конька? Прошу тебя, сделай мне одолженье, распорядись, чтобы твои мастера сделали из золота его точную копию… Я хочу подарить ее графу Миттровски, который засушил его для меня и вообще постоянно приносит мне всевозможных морских животных, которые мне очень нравятся… А еще я заказала в Англии большую собаку… Как видишь, мой зверинец все время пополняется, и я даже боюсь, что славные маленькие птички не выдержат дороги домой…».

В каждом письме домой Елизавета жалуется на то, что она не получает никаких известий от своих сестер, в том числе и тех, что живут в Баварии. Правда, Мария, супруга короля Неаполя, просто не имеет возможности написать ей. Молодая королева, находясь в осажденной Гаэте, выказывает чудеса храбрости. Когда ей предлагают отправиться в Рим вместе с отъезжающим туда дипломатическим корпусом, она решительно отказывается. При этом она не сидит сложа руки, а становится буквально душой обороны, и когда генерал, командующий войсками, осаждающими крепость, предлагает осажденным специально обозначить королевский дворец и госпитали для того, чтобы они не пострадали от обстрела, Мария дает согласие только на обозначение госпиталей и решительно отвергает предложение в отношении дворца. 13 февраля 1861 года, так и не дождавшись ни от кого помощи и поддержки, преданный своими союзниками, король вынужден капитулировать. Королевская чета переезжает в Рим под покровительство папы римского, подобно тому как в 1848 году папе Пию IX в свою очередь пришлось искать убежища в неаполитанском королевстве. Отныне супругам, семейная жизнь которых с самого начала была не очень удачной, приходится жить в изгнании. Узнав об этом, Елизавета сожалеет о потере ее сестрой своего положения и одновременно радуется тому, что наконец-то в этом деле наступила какая-то определенность и можно больше не опасаться за жизнь сестры.

К концу пребывания Елизаветы на Мадейре становится ясно, что здешний воздух, тишина и чудесная природа острова, среди прочего славящаяся своими камелиями высотой до 30 футов, которые уже в феврале покрываются тысячами цветов и набухших почек, оказали весьма благоприятное действие на душу и тело императрицы. Посетители и императорские курьеры в один голос утверждают, что в последнее время она стала выглядеть гораздо свежее и избавилась от долго мучившего ее кашля. Одновременно улучшилось и ее настроение. Императрица уже начинает поговаривать о возвращении домой. Она уже предвкушает радость от предстоящей встречи с супругом и детьми. И лишь свидание с эрцгерцогиней Софией пугает ее, ведь она за все это время не написала матери Франца Иосифа ни одного письма, даже тогда, когда получила от нее красивую статуэтку святого Георгия, что можно было расценить как попытку сближения с невесткой. Она лишь передает ей через эрцгерцога Людвига Виктора благодарность за подарок[102]. «Я целую ее руки, — добавляет она, — и не пишу ей только потому, что, как мне кажется, ей будет скучно читать мои письма, да и рассказывать о здешней жизни почти нечего». Однако на самом деле она сознательно не пишет свекрови, которая вроде бы уже готова к примирению; но теперь этого не хочет Елизавета.

28 апреля императрица покидает остров и отправляется в обратную дорогу. Весь Фуншал искренне сожалеет об этом. Перед отъездом Елизавета раздает провожающим ее островитянам подарки, деньги и ордена. На этот раз пассажирам великолепной яхты английской королевы до самой Испании сопутствует отличная погода. По желанию императрицы власти Кадиса устраивают прибывшим гостям весьма скромный прием. Елизавета инкогнито совершает поездку по прекрасному городу. 1 мая она обычным пассажирским поездом отправляется в Севилью. Несмотря на просьбу императрицы и здесь не устраивать торжественного приема, герцог де Монпасье, шурин королевы и большой любитель роскоши и церемоний, не может отказать себе в удовольствии покрасоваться перед народом и встречает Елизавету на вокзале в усыпанной орденами парадной форме, провожает ее к роскошной карете, запряженной шестеркой лошадей, и предлагает ей остановиться в его дворце Сант-Эльмо. У Елизаветы это вызывает только раздражение. Она хотела бы в спокойной обстановке полюбоваться Севильей и не участвовать ни в каких церемониях, поэтому она отклоняет предложение герцога и идет навстречу его пожеланиям только в той мере, в какой этого требуют приличия. Кроме того, она получает приглашение от короля и королевы Испании посетить их резиденцию, от которого императрица также решительно отказывается. Она и без того сыта по горло назойливостью и хвастовством герцога и предпочитает вместо этого посмотреть бой быков, который должен состояться 5 мая в Севилье. Любопытству испанцев, их желанию собственными глазами увидеть прекрасную императрицу, о болезни которой так много говорят, нет предела. Сами большие любители различных церемоний и торжеств, они никак не могут взять в толк того, что императрица по мере сил старается уклоняться от почестей, соответствующих ее высокому положению. Испанцы в восторге от красоты и свежести всего облика императрицы, в котором даже самому внимательному наблюдателю не удается обнаружить ни малейших следов перенесенной ею болезни. Австрийский посланник в Мадриде, приехавший в Кадис для сопровождения императрицы, докладывает в Вену: «Ее величество выглядит прекрасно. Ее грациозность, достоинство и элегантная простота, как и следовало ожидать, производят на здешнюю публику, в которой возвышенное благородство соседствует с грубостью и бесцеремонностью, неизгладимое впечатление и импонируют ей»[103]. Путешествие продолжается через Гибралтар и остров Мальорка на Корфу. Везде власти стараются принять императрицу как можно лучше. Им и в голову не приходит, что они гораздо больше угодили бы Елизавете, если бы совершенно не заботились о ней.

Императрица еще находится под впечатлением живописного ландшафта Мадейры и других мест, увиденных ею во время путешествия. Но когда после короткой остановки на Мальте яхта «Виктория и Альберт» 15 мая 1861 года причаливает к острову Корфу, Елизавета приходит просто в неописуемый восторг. Цветущие апельсиновые деревья, кипарисы, лавры на зеленых волнообразных холмах, окруженных голубой морской гладью, которая, разбиваясь о скалы, опоясывала весь остров узкой полоской пены, — таким предстал Корфу глазам императрицы и сопровождающих ее придворных. О времени венецианского господства напоминают сохранившиеся на острове мощные крепостные сооружения, с восточной стороны видны заснеженные вершины гор, высящихся на албанском берегу.

Корфу относится к группе Ионических островов, принадлежащих Англии. Елизавета была бы не прочь задержаться здесь и насладиться живописной природой острова. Но император, сгорая от нетерпения, отправляется в Триест и на яхте «Фантазия» плывет навстречу своей супруге. Уставший от долгой разлуки, Франц Иосиф при встрече не может сдержать слез, он страстно целует и обнимает Елизавету. Затем супруги через Мирамар направляются в Вену. Все, в том числе и прусский посланник, отмечают про себя, что императрица после возвращения выглядит гораздо лучше и свежее. Не успевает Елизавета появиться в Вене, как тут же она вновь оказывается во власти неумолимого церемониала и вынуждена в Хофбурге часами терпеливо сносить бесконечные визиты дам высшего света, явившихся засвидетельствовать свое почтение императрице после ее длительного отсутствия.

Елизавета ужасно скучала все это время по своим детям и бесконечно радуется встрече с ними, однако при этом она вынуждена вновь констатировать, что они опять попали под безграничное влияние эрцгерцогини Софии. Стоит ей по тому или иному поводу вмешаться в воспитание детей, как ей тут же бесцеремонно дают понять, что в связи с ее отъездом кому-то нужно было заниматься детьми вместо нее, поэтому и впредь система их воспитания останется такой, какой она была во время ее отсутствия. И опять не проходит практически ни одного дня без скандалов. Обе стороны еще не забыли своих старых обид, и Елизавета вновь ощущает холодность и почти неприкрытую враждебность по отношению к себе со стороны придворных, которые действуют заодно с матерью императора. Тогда императрица решительно заявляет, что больше не может оставаться в Хофбурге, где всеми делами заправляет эрцгерцогиня София, и супруги 29 мая переезжают в Лаксенбург. Вскоре оттуда поступают сообщения, что императрица намерена вести замкнутый, уединенный образ жизни, что придворные церемонии, путешествие и перемена климата настолько утомили императрицу, что теперь ей требуется длительный отдых. Прусскому посланнику приходится вносить соответствующие поправки в свои прежние сообщения и дополнять их слухами о том, что предстоящую зиму Елизавета вновь проведет на юге. Внезапно отменяются все приемы и встречи императрицы, намеченные на ближайшие дни. 19 июня приходит известие о том, что состояние императрицы, которая снова кашляет, страдает потерей аппетита и очень слаба, вызывает серьезные опасения. Врачи действительно рекомендуют императрице немедленно выехать на юг. Не прошло и четырех недель после ее возвращения, как ей снова предстоит отъезд. По всей Вене разносятся самые невероятные слухи. Что-то здесь не так. Еще вчера императрица выглядела абсолютно здоровой, а уже сегодня врачи утверждают, что единственным ее спасением является срочный отъезд на юг. Запланированная поездка императрицы в Мюнхен для участия в намеченной на 5 июня свадьбе ее сестры Матильды с графом Людвигом фон Трани, старшим братом короля Неаполя Франца II, также срывается. Баварский посланник даже сообщает о том[104], что надежд на выздоровление Елизаветы почти нет, что ее болезнь неизлечима, и что доктор Шкода, все еще остающийся лечащим врачом императрицы, настаивает на ее немедленном отъезде из Вены, ибо в противном случае ей, по мнению доктора, останется жить не больше шести недель. Отъезд назначен на 23 июня. Из Мюнхена вызывают и домашнего врача отца императрицы доктора Фишера, который должен осмотреть ее. Тревогой проникнуты и сообщения английского посланника: «Все говорит о том, что императрица тяжело больна и что она прекрасно осознает всю тяжесть своего состояния. Ей не разрешают разговаривать, чтобы лишний раз не раздражать горло. Из-за того, что его величество часто уезжает в Вену, императрице приходится почти все время быть одной». Граф Рехберг сообщает посланнику, что Елизавета отправляется на Корфу. «Что-то я ни разу не слышал, — отвечает ему лорд Блумфилд, — чтобы врачи рекомендовали это место, известное своей предрасположенностью к малярии, для таких больных». — «Я тоже, — говорит Рехберг, — не могу понять, почему бы ей не поехать в Меран или в другое подходящее место в пределах империи». Короче говоря, в этом деле нет полной ясности. Непонятно, идет ли речь действительно просто о болезни императрицы, или о том, что домашние неурядицы вызвали новое ухудшение состояния ее здоровья. С полной уверенностью можно утверждать только то, что вся Вена находится в подавленном настроении, что император явно чувствует себя не в своей тарелке, что императрица совсем не появляется на людях, ничего не ест, и ее самочувствие дает повод для самых мрачных предположений.

В самом деле, уже 23 июня Франц Иосиф снова отвозит Елизавету в Триест, откуда она в сопровождении эрцгерцога Макса отправляется прямо на Корфу, куда и прибывает 27 июня. Еще в дороге ее состояние заметно улучшается, у нее больше нет температуры, и она больше не нуждается в помощи доктора Шкоды, который поехал вместе с ней. Верховный комиссар острова предоставляет в ее распоряжение свой городской дворец и загородный дом. Елизавета выбирает последний, так как, по ее мнению, он больше подходит для уединенного образа жизни, который императрица намерена вести на острове. Она вновь отказывается от торжественных приемов и аудиенций.

Вскоре выясняется, что перемена климата пошла Елизавете на пользу. Уже в первых числах июля доктор Шкода возвращается домой и докладывает[105], что он больше не опасается за здоровье императрицы, она больше почти не кашляет и у нее нормальная температура. Елизавета совершает длительные пешие прогулки в чудесных лавровых рощах и морские прогулки на паруснике. А еще она принимает солнечные ванны, что весьма странно для человека, у которого якобы имеется легочное заболевание. «Моя жизнь здесь еще спокойнее, чем на Мадейре, — пишет Елизавета эрцгерцогу Людвигу Виктору. — Больше всего мне нравится сидеть на берегу, на больших камнях. Собаки устраиваются рядом со мной, опустив передние лапы в воду, а я любуюсь серебристой лунной дорожкой на темной морской глади»[106]. Но тут идиллию нарушает приезд главного шталмейстера графа Грюнне, которого совсем не кстати присылают для того, чтобы тот подготовил доклад о самочувствии императрицы. Со стороны Елизаветы он встречает холодный, почти враждебный прием, ибо она воспринимает его не иначе как шпиона ее свекрови. Грюнне это чувствует, и его сообщения в Вену не очень благоприятны для императрицы. Об этом последняя опять узнает от посторонних лиц, и ее антипатия к генералу, как к одному из ближайших доверенных лиц эрцгерцогини Софии, превращается в отвращение, которое можно было назвать ненавистью, если бы Елизавете было знакомо это чувство.

Между тем баварские родственники императрицы чрезвычайно встревожены всем происходящим. Герцогиня Людовика просто не знает что и думать. Как и все остальные, она пользуется противоречивыми сообщениями о состоянии здоровья своей дочери, поэтому она решает направить в Вену супругов Таксис, которые должны разобраться в том, насколько правдивы эти сообщения. Макс Таксис остается в гостях у императора Франца Иосифа и вместе с ним участвует во всех выездах на охоту, а Хелене отправляется на Корфу, где 23 августа ее встречает обрадованная Елизавета. Впервые после замужества сестры сравнительно долго проводят время вместе. От их размолвки, связанной с неожиданным выбором Франца Иосифа в пользу Елизаветы, не осталось и следа, тем более что за прошедшие годы Хелене убедилась, что ее сестре выпала не такая уж легкая доля. По прибытии Нене обнаруживает бледность на слегка распухшем лице сестры и не на шутку пугается, узнав, что та почти ничего не ест. Ей с огромным трудом удается уговорить Елизавету несколько раз в день есть мясо. Она сопровождает свою сестру во время ее пеших и морских прогулок, а императрица пользуется случаем, чтобы излить ей свою душу. Она доверительно рассказывает сестре о причинах, вызвавших недомогание и побудивших ее вот уже во второй раз к бегству с ее новой родины. Хелене предлагает ей себя в качестве посредницы, возвращается в конце сентября в Вену и обо всем подробно рассказывает Францу Иосифу.

Очередная поездка Елизаветы в далекие края доставляет императору только одни неприятности. Ему докладывают, что во всем мире странное поведение его супруги вызывает самые невероятные предположения, которые очень раздражают Франца Иосифа даже, несмотря на то, что в этих пересудах нет ни капли правды. При этом, кроме любви к жене и желания жить с ней и с детьми в мире и согласии, им движет вполне естественное желание сберечь свою репутацию, так же как честь и достоинство всего императорского дома, которые, безусловно, страдают от того, что по всему свету распространяются догадки и всевозможные выдумки об истинных причинах событий, происходящих в семье императора. Слишком уж неожиданными выглядят перемены в состоянии здоровья императрицы от непосредственной угрозы ее жизни к сравнительно быстрому улучшению ее самочувствия на Мадейре и на Корфу. Встреча с Хеленой помогает императору понять многое. «Я намерен в первых числах октября, — пишет он своей матери, — отправиться на несколько дней на Корфу к моей дорогой Сиси, по которой я уже очень тоскую»[107]. Утром 13 октября император прибывает на Корфу. Он находит, что его супруга чувствует себя гораздо лучше, делится с ней своими опасениями за репутацию императорского дома, просит ее проявлять благоразумие и обещает ей в будущем настойчивее поддерживать ее во всем, что касается детей, даже если для этого ему придется идти на конфликт со своей матерью. Елизавета очень скучает по детям. Ее письма к Гизеле и Рудольфу всякий раз заканчиваются словами: «Не забывайте свою маму, думайте обо мне хоть иногда»[108].

Наконец император и его супруга приходят к решению, которое устраивает их обоих. Нет, о немедленном возвращении в Вену речь пока не идет, состояние здоровья Елизаветы еще не позволяет ей сделать это. Но она согласна продолжить отдых и лечение на территории империи. Супруги договариваются о том, что Елизавета немедленно отправится в Венецию, куда в скором времени приедут и ее дети, разумеется, без эрцгерцогини Софии. Живописный остров Корфу очень нравится императору, однако прежде всего он интересуется крепостными сооружениями, построенными англичанами. Император покидает остров с чувством исполненного долга. Теперь, полагает он, все должно постепенно встать на свои места, да и в Венецию он сможет ездить чаще, чем на далекий Корфу. К тому же пребывание там императрицы может иметь и некоторые благоприятные политические последствия. И так слишком много говорят о том, что в Вене будто бы подумывают теперь, после потери Ломбардии, о том, чтобы обменять или продать и Венецию.

26 октября паровой фрегат «Лючия» с императрицей на борту прибывает в Венецию. Здесь ее встречают три эрцгерцога, в том числе Иоганн Сальватор и юный Людвиг Сальватор, который, несмотря на свои двадцать три года, уже хорошо разбирается в науке и искусстве и благодаря этому пользуется репутацией «ученого эрцгерцога». Вечером по распоряжению бургомистра ярко освещается площадь Святого Марка. Однако жители города демонстративно обходят ее стороной и совершенно безучастны к радости властей по поводу прибытия императрицы. Но Елизавете и не нужны никакие почести, она хочет только покоя и продолжает вести такой же замкнутый образ жизни, как на Мадейре и Корфу. Главным ее развлечением становится чтение книг. С пешими прогулками здесь ничего не выходит, так как она хоть и выглядит в целом совсем неплохо, но сохраняющаяся отечность на лице и на ногах мешает ей показываться на людях. Императрица с большим нетерпением ожидает детей, которые прибывают в Венецию уже 3 ноября 1861 года. Происходит трогательная встреча матери с ее детьми, Елизавета бесконечно счастлива. Однако вскоре после приезда детей начинаются стычки с обергофмейстершей графиней Эстергази, которая получила от эрцгерцогини Софии строжайшие указания относительно воспитания детей во время их пребывания в Венеции, с которыми Елизавета категорически не согласна. В конце месяца приезжает и Франц Иосиф, который вслед за своей супругой вынужден испытать на себе, по меньшей мере, прохладное отношение со стороны местного населения. Императорская чета видит, что внешнее спокойствие народа достигается лишь с помощью угрозы применения силы со стороны армии, что в душе венецианцы люто ненавидят австрийское господство. Стоит императору в разговоре с австрийским наместником в Венеции выразить недоумение по поводу того, что местная знать избегает встреч с ним и с его супругой, как тут же власти предпринимают попытку заставить представителей венецианской аристократии явиться во дворец с визитом вежливости под предлогом того, что они просто обязаны засвидетельствовать свое почтение первой даме империи. Однако из этого ничего не выходит, и тогда Елизавета начинает и в Венеции чувствовать себя неуютно. Состояние ее здоровья не улучшается. Елизавета очень страдает и от противостояния с графиней Эстергази, с которой она так и не сумела найти общий язык. На этот раз ей удается уговорить императора отстранить графиню и назначить вместо нее хорошо знакомую ей придворную даму Паулу Бельгарде, ставшую теперь графиней Кенигсек-Аулендорф. Ее супруг одновременно становится обергофмейстером императрицы. Эрцгерцогиня София, разумеется, воспринимает эти перемены как личный выпад против нее.

В марте император Франц Иосиф вновь посещает свою супругу в Венеции. Елизавета, изнывающая от безделия, находит себе новое развлечение. «Я завела фотоальбом, — пишет она своему шурину[109], — и собираю в нем только фотографии красивых женщин. Очень прошу, если у Ангерера или у других фотографов тебе попадутся смазливые личики, пришли их мне…». В результате министр иностранных дел получает указание проинформировать всех послов Австрии о необходимости собирать в своих странах фотографии красивых женщин и высылать их императрице. Рехберг рассылает соответствующие поручения и при этом дополнительно сообщает послу в Константинополе[110], что императрица желала бы получить кроме фотографий восточных красавиц еще и изображения самых привлекательных наложниц из турецких гаремов. Это указание приводит дипломата в замешательство. Ведь добывание таких фотографий, противоречащее здешним нравам и обычаям, фактически связано с риском для жизни. Да никто и не верит ему, что эти фотографии ему действительно нужны для его госпожи. Тем не менее ему удается раздобыть несколько таких фотографий[111]. При этом в голову ему приходит забавная мысль, что императрице эта коллекция красавиц со всего мира понадобилась только для того, чтобы по аналогии с героиней известной сказки братьев Гримм сравнивать их красоту со своей и приговаривать: «Зеркальце, зеркальце на стене, кто всех красивее в нашей стране?»

В первой половине апреля в Венецию приезжает герцогиня Людовика. Она хочет собственными глазами увидеть, как обстоят дела со здоровьем ее дочери. Герцогиня уже наслышана о том, что никакой болезни легких у нее нет. А в мае к супруге вновь прибывает император. После его отъезда Елизавета в сопровождении матери отправляется на родину, но не в Вену, где она могла бы попасться на глаза эрцгерцогине Софии, а в Райхенау. Сюда же приезжает придворный советник Фишер, который знает императрицу с детства и который всегда утверждал, что врачи неверно оценивают ее состояние. Он полагает, что Елизавета страдает ярко выраженным малокровием, а поскольку с ее легкими все в порядке, то вместо отдыха на юге ей было бы полезнее отправиться на лечение в Бад-Киссинген[112]. Императрица, красота которой несколько поблекла из-за постоянных отеков, больше доверяет доктору Фишеру, поэтому она принимает решение прямо из Райхенау отправиться 2 июня в водолечебницу Бад-Киссингена. Елизавета вообще склонна относиться к любому недомоганию серьезнее, чем оно того заслуживает. Это существенно затрудняет работу врачей, которые при каждом обследовании в один голос утверждают, что у императрицы в сущности крепкий и вполне жизнеспособный организм, и требуется только время и крепкие нервы для того, чтобы Елизавета, которой всего двадцать пять лет, восстановила силы и избавилась от страха перед возможными осложнениями. И в самом деле, пребывание в Бад-Киссингене, где она остановилась в небольшой вилле, идет императрице на пользу. В июле Елизавета отправляется в Поссенхофен, где встречает королеву Неаполя и молодую супружескую пару — графа и графиню де Трани. Императрица очень рада видеть их живыми и здоровыми после всего, что им недавно пришлось пережить. Правда, как выясняется, семейная жизнь короля и королевы Неаполя находится под угрозой. Мария специально уехала подальше от своего мужа и, судя по всему, не собирается к нему возвращаться.

Неожиданно для всех, в том числе, вероятно, и для самой себя, Елизавета возвращается 14 августа в Вену. Придворную даму княгиню Хелену Таксис телеграммой призывают к императрице. «Наконец-то она вернулась, — сообщает княгиня — и кажется, что не было этих двух лет, не было Мадейры, Корфу и всех связанных с этим забот и волнений… Ей устроили здесь такой восторженный прием, какого Вена еще не знала. На воскресенье назначены песенный праздник и факельное шествие, в котором намерены принять участие четырнадцать тысяч человек. Выражение его лица в тот момент, когда он помогал ей выйти из кареты, я никогда не забуду. У императрицы вроде бы цветущий вид, но при этом какой-то неестественный, на ее бледном лице отчетливо видны следы пережитых душевных потрясений, отек сошел, однако и прежнего изящества в нем уже нет. Тот факт, что она прибыла в сопровождении принца Карла Теодора, является лучшим доказательством того, насколько трудно ей заставить себя остаться наедине с ним и с нами…»

Вена устраивает императрице сказочный прием. Радость и восторг по поводу ее возвращения достигают такого масштаба, что придворными это расценивается как нечто выходящее за рамки приличия. Единственным объяснением происходящего они считают то, что ликующий народ тем самым противопоставляет сравнительно либерально настроенную императрицу более консервативной и жесткой матери императора. Как бы то ни было, но Елизавета вновь оказывается в Шенбрунне, где ведет привычный образ жизни. Она радуется встречам с детьми, особенно с маленьким кронпринцем, который, по словам княгини Таксис, «заметно повзрослел, окреп и похорошел». Состояние ее ног теперь вновь позволяет ей совершать ее любимые пешие прогулки. Кроме того, она изредка позволяет себе пока еще кратковременные поездки верхом. Эрцгерцогини Софии какое-то время нет во дворце, а значит можно пока не опасаться конфликтов с ней. Тем не менее Елизавета поначалу чувствует себя в венской придворной атмосфере настолько неуютно, что ей приходится вызвать к себе свою сестру королеву Неаполя вместо брата Карла Теодора, которому пора возвращаться домой. Вскоре, однако, выясняется, что это решение было ошибочным. Мария не только не помогает ей успокоиться, но наоборот, еще больше расстраивает ее своими бесконечными жалобами на неудавшуюся семейную жизнь.

Елизавета словно забыла, что такое придворный этикет, и ведет себя совершенно непринужденно. Ее ближайшее окружение осуждает ее за это и пристально следит за каждым шагом императрицы. «Она никого не хочет видеть рядом с собой, кроме своего супруга, — сообщает 15 сентября 1862 года княгиня Таксис из Шенбрунна[113], — с его величеством она много разъезжает и гуляет пешком, а когда императора нет на месте, она уединяется в парке в Райхенау. И все же главное заключается в том, что она, слава Богу, дома и пока не собирается никуда уезжать. С мужем она, по крайней мере на виду у всех, разговаривает дружелюбно и естественно, хотя и есть основания предполагать, что наедине между ними все-таки иногда возникают разногласия. Выглядит она просто потрясающе, временами кажется, что это совсем другая женщина, солидная и знающая себе цену: она ест регулярно и с аппетитом, крепко спит, совсем не пользуется корсетом, может часами гулять пешком, но когда стоит на месте, то можно заметить, как вздуваются вены на ее левой ноге. Королева Неаполя выглядит неважно, судя по всему, она очень переживает из-за неурядиц в собственной семье».

Похоже, что здоровье императрицы наконец-то идет на поправку, и больше всего этому радуется ее ближайшее окружение, которое за последние два года уже устало от капризов и чрезмерной раздражительности Елизаветы, вызванных ее болезнью. Больше всех повезло графине Ламберг, которая очень вовремя в 1860 году вышла замуж и тем самым была избавлена от участия в перипетиях, связанных с именем императрицы в этот период. «Я могу только порадоваться за тебя, — пишет ей княгиня Хелене Таксис, — что тебе не пришлось вместе с нами пережить эти два мучительных года.

Теперь мы, кажется, прочно обосновались в Шенбрунне, мне кажется дикой сама мысль о том, чтобы to be settled for good somewhere (устроиться где-нибудь лучше. — Ред.). Я прекрасно понимаю, как трудно ей было отказаться от странствий, к которым она так привыкла за последнее время. Когда у человека душа не на месте, ему кажется, что единственное его спасение в постоянной перемене мест. Кстати, сюда на две недели приезжает Хелене[114], в то время как император будет на охоте, от которой он не отказывается ни при каких обстоятельствах… Она ведь всегда оказывает на императрицу умиротворяющее воздействие, ведет себя очень благоразумно и всегда называет вещи своими именами. Елизавета уже ездила верхом в Райхенау и даже один раз здесь в семь часов утра с Холмсом. С шага она, разумеется, уже перешла на галоп, и лишь рысью она пока что не решается скакать. Ни Грюнне, ни Кенигсеку она не разрешает себя сопровождать. Первого она вообще до сих пор игнорировала и избегала. В остальном дела наши с божьей помощью идут нормально… Я могу поверить в то, что временами ее охватывает отчаянье, однако никто кроме нее не способен так смеяться и ребячиться. Она сама признается, что была бы рада видеть нас чаще, чем того требуют наши обязанности…»[115]Император Франц Иосиф делает все возможное для того, чтобы сделать пребывание своей супруги на родине как можно более приятным, он необычайно внимателен к ней, приобретает для нее самых дорогих лошадей, исполняет малейшее пожелание Елизаветы. Остается надеяться на то, что, если в ближайшие годы здоровье вернется к ней, а эрцгерцогиня София будет вести себя более сдержанно, то все еще может наладиться.

Глава VI

ДОМАШНИЕ НЕУРЯДИЦЫ

И ПЕРЕМЕНЧИВЫЕ НАСТРОЕНИЯ

1863–1865

Итак, императрица Елизавета постепенно начинает заново привыкать к жизни при дворе. В середине февраля впервые за три года она вновь появляется на балу, на который приглашено не более двухсот гостей из числа высшей знати. Все удивлены и обрадованы цветущим видом императрицы. Черты ее лица снова стали тоньше, она опять улыбается так же обворожительно, как и раньше, к ней вернулось ее прежнее обаяние. Однако пересуды вокруг ее персоны не прекращаются. И даже если они не касаются ее непосредственно, то предметом обсуждения становятся события в ее семье. Елизавета сохраняет в душе тесную связь с родительским домом. События последних лет лишь укрепили эту связь, и она не может оставаться безучастной ко всему, что касается прежде всего судьбы ее сестер. Неудачное с самого начала замужество королевы Неаполя переживает острый кризис. Мария не желает возвращаться в Рим к своему супругу и вместо этого неожиданно для всех отправляется в октябре 1862 года в Аугсбург в здешний женский монастырь, где намерена находиться неопределенное время. Ее баварская семья немедленно принимает срочные меры для того, чтобы создать хотя бы видимость ее семейного благополучия. Известие об этом бегстве особенно волнуют императрицу уже хотя бы потому, что при дворе многие проводят параллели с ее поездками на Мадейру и на Корфу и склонны теперь обвинять во всех смертных грехах семью герцога Макса в целом. Ей припоминают неудачную женитьбу старшего сына Людвига, странности в поведении императрицы Елизаветы и, наконец, причуды королевы Неаполя! А какие еще сюрпризы могут преподнести остальные братья и сестры? Императрица ужасно нервничает из-за всех этих разговоров. Со свойственной ей повышенной чувствительностью она относится с недоверием даже к тем, кто этого не заслуживает. Она с преувеличенной антипатией относится ко многим представителям австрийской аристократии и в результате наживает себе множество врагов. Постепенно при венском дворе вокруг Елизаветы складывается крайне враждебная атмосфера, которая помимо ее воли способствует сближению императрицы с венгерской знатью, находящейся на противоположном полюсе. Отныне любой венгр, с которым она встречается, знает, что императрица не одобряет существующего положения, и уже только по одной этой причине относится к ней с особенным почтением. Елизавете льстит внимание к ней венгерской стороны, ее устные и письменные намеки на то, что венграм известно о том влиянии на Франца Иосифа, которым императрица обладает благодаря своему обаянию и красоте, и они не теряют надежды на то, что рано или поздно она сможет уговорить императора пойти навстречу их самым заветным желаниям. Елизавету смущает при этом только то, что она не может по-настоящему проникнуться мыслями и чувствами венгерского народа из-за незнания его языка и самобытной культуры.

Впервые она по-настоящему ощущает этот недостаток, когда ей приходится с трудом объясняться с няней кронпринца. С ее помощью она усваивает азы венгерского языка. Но уже с февраля 1863 года она занимается языком систематически. Если уж Елизавета за что-то берется, то она во что бы то ни стало доводит начатое до конца. Она использует время, необходимое для ухода за ее длинными, золотистыми, дивной красоты волосами, для изучения слов венгерского языка. Затем во время одевания она разговаривает по-венгерски со своей камеристкой, и лишь после этого переходит к гимнастическим снарядам и гантелям, с помощью которых она надеется восстановить свое физическое состояние, серьезно пострадавшее во время болезни, придать своему телу утраченную эластичность и упругость, так необходимые ей для занятий верховой ездой. Конный спорт она предпочитает любым другим занятиям и увлечениям. Придворные художники рисуют по ее просьбе принадлежащих ей великолепных лошадей; рисунки императрица вывешивает в одном из своих салонов. «Моя галерея скакунов» — так она называет эту комнату, куда приводит всякого, кто неравнодушен к этим грациозным творениям природы.

Однако пока Елизавета еще не восстановилась после болезни, и врач настаивает на том, чтобы она и в текущем 1863 году, лучше всего в июне, вновь отправилась на воды в Бад-Киссинген. Здесь ее всегда принимают словно фею. Она каждый день прогуливается по бульвару, где проявляет особое сострадание к тяжелобольным и инвалидам, прибывшим сюда на лечение. К примеру, она почти каждый день сопровождает и ведет за руку слепого герцога Мекленбургского, а также не обходит вниманием занимающего гораздо более низкое общественное положение наполовину парализованного англичанина Джона Коллета, которого ежедневно вывозят на бульвар в инвалидной коляске. Это очень начитанный человек, так же как и все восхищающийся красотой и обаянием императрицы. Вскоре несчастный без памяти влюбляется в Елизавету. Поначалу он не знал, с кем имеет дело, и принимал Елизавету за прелестную девушку-англичанку, однако через некоторое время узнает, кем на самом деле является его милая собеседница. Он рекомендует ей книги, посылает цветы и даже стихи собственного сочинения. «Вы могли бы, — говорится в одном из его посланий к Елизавете[116], — осчастливить меня, если бы подарили мне локон Ваших волос. Если моя просьба покажется Вам бестактной, заранее прошу меня извинить. Вашим подарком я дорожил бы вовсе не потому, что Вы императрица, а прежде всего потому, что Вы обладаете какой-то удивительной властью надо мной, и Ваше дружеское отношение ко мне дорого мне само по себе». Джон Коллет необычайно тронут вниманием и заботой к себе, беспомощному инвалиду, со стороны не просто императрицы, но одновременно и женщины выдающейся красоты. Все трое — прелестная молодая императрица, слепой герцог и парализованный англичанин в инвалидной коляске — становятся неразлучными друзьями, они беседуют о Боге и мирских делах, о жизни и смерти, о страданиях и счастье. Свои чувства Джон Коллет выражает стихами:

May God preserve the lady fair and true whose pitying heart can feel for others pain, for thou at least kind Queen hast not passed through the trying fires of suffering in vain.[117]

Стихотворение, написанное дрожащей, плохо слушающейся автора рукой, заканчивается словами благословения в адрес Елизаветы.

25 июля императрица отправляется в обратный путь. Не успела она уехать, как Джон Коллет непослушной рукой пишет ей слова благодарности за то, что она, как солнечный луч, согревала его и тем облегчала ему его страдания. Елизавета аккуратно отвечает на каждое его послание. В частности, она сообщает ему, что распорядилась положить на музыку два его самых любимых стихотворения и теперь по вечерам, после езды верхом, она с удовольствием слушает их. Однако в просьбе подарить локон своих волос она ему отказывает на том основании, что уже дала клятву никому не дарить свои волосы. «Я благодарю Вас, — пишет она[118], — за Ваше маленькое стихотворение. Вы просите не стесняться и критиковать его. Могу сказать Вам только одно: Вы слишком высоко оцениваете меня, тогда как сама я ценю себя вполовину того, что Вы думаете и пишете обо мне… Как это мило с Вашей стороны, что, несмотря на свои страдания, Вы находите время и силы для того, чтобы молиться за меня. Прошу Вас, продолжайте Ваши молитвы и попросите Его исполнить мое единственное желание, с которым я каждый день, утром и вечером, сама обращаюсь к Богу». При этом Елизавета, очевидно, имеет в виду свое полное выздоровление.

В то время как Елизавета живет своей жизнью, император Франц Иосиф пытается на заседании глав государств — членов Германского союза, проходящем во Франкфурте, добиться единства мнений между членами союза. Однако Пруссия под предводительством Бисмарка не участвует в заседании, а это значит, что противоречия с ней остаются неразрешенными и приведут, в конце концов, к братоубийственной войне за обладание гегемонией среди германских государств. А в это время Елизавета с такой страстью отдается изучению венгерского языка, что Франц Иосиф в письме к матери хвалится ее необыкновенными успехами в этом деле. Но эрцгерцогиня не разделяет восторгов своего сына по этому поводу, ей не по душе растущие симпатии ее невестки к Венгрии, что проявляется порой даже в мелочах. Например, однажды императорская чета занимает места в центральном секторе придворной ложи в театре, в то время как эрцгерцогиня София садится в другом секторе. На голове у Елизаветы вышитый золотом чепчик, какой обычно носят знатные венгерские дамы. Заметив это, эрцгерцогиня София направляет на императрицу свой лорнет и начинает демонстративно разглядывать ее[119], при этом она даже приподнимается со своего места и перевешивается через перила, чтобы получше разглядеть свою невестку. Затем она вновь опускается в свое кресло и долго качает головой, выражая то ли возмущение, то ли недоумение по поводу увиденного. Вся эта сцена разыгрывается на глазах у театральной публики. Весь зал приходит в движение, зрители возбужденно перешептываются, и Елизавете приходится в сопровождении супруга покинуть театр до окончания представления.

Через несколько дней после этого происшествия приходит печальное известие из Мюнхена о внезапной кончине 10 мая 1864 года короля Максимилиана И, поклонника наук и искусств. Новым королем Баварии становится его восемнадцатилетний сын Людвиг И. Он много занимался поэзией, знает наизусть большинство произведений Шиллера, но совершенно не искушен в политике. С Елизаветой его сближает нелюдимость и страсть к верховой езде. Однако они состоят друг с другом в настолько далеком родстве, что проводить между ними прямые аналогии можно только с очень большой натяжкой. Как следует из прилагаемой родословной Елизаветы, их единственным общим родственником был дедушка императрицы по материнской линии король Баварии Максимилиан I, который не страдал никакими психическими расстройствами. Мать Елизаветы родилась во втором браке этого монарха. Кроме того, источники отклонений в психике, проявившихся позднее у обоих наследников только что скончавшегося монарха, следует искать в женах наследников Максимилиана I. Елизавета же располагается на одно поколение выше, чем ее только что вступивший на престол троюродный брат, который моложе ее на восемь лет.

Вскоре после кончины короля уходит из жизни и его сестра эрцгерцогиня Хильдегард, супруга эрцгерцога Альбрехта, заболевшая неизлечимым недугом во время похорон своего брата. В 3 часа ночи 2 апреля императрицу будят для того, чтобы сообщить ей о том, что эрцгерцогиня находится при смерти. Елизавета спешит к умирающей и застает ее последние часы. «Впервые в жизни, — признается Елизавета в письме к своему парализованному английскому другу[120], — я видела, как умирает взрослый человек. Это произвело на меня очень тяжелое впечатление, я никогда не думала, что умирать так трудно, пока собственными глазами не увидела ужасную картину борьбы со смертью. Подумать только, ведь это придется пережить каждому из нас! Можно только позавидовать тем, кто еще в раннем детстве умирает, не осознавая, что с ним происходит. Увы, жизнь — отвратительнейшая штука, в которой нет ничего более неизбежного, чем смерть».

Однако вскоре новое известие отвлекает внимание Елизаветы от этого печального события. Долго вынашивавшийся младшим братом Франца Иосифа эрцгерцогом Фердинандом Максом план создания мексиканской империи, вдохновителями которого явились французская императорская чета и ряд мексиканских эмигрантов, стал реальностью. Эрцгерцог и Шарлотта не прислушиваются ни к каким возражениям. Елизавета принадлежит к тем, кто скептически относится к этой затее, но для этого у нее есть свои особые причины. Ее мало волнует, возможно или невозможно создание империи. Она никак не может понять стремления супругов к короне, ведь, по ее мнению, они должны были бы радоваться ее отсутствию. И когда Шарлотта в последние недели перед отъездом находится в Вене, императрица относится к ней очень любезно, хотя и не скрывает своего отрицательного отношения к принятому ею решению[121]. Однако никакие уговоры не помогают, и 14 апреля корабль с эрцгерцогом и эрцгерцогиней на борту отплывает в неизвестность.

Лето императрица снова проводит на уже хорошо знакомом ей курорте в Бад-Киссингене и в Поссенхофене у родственников. В водолечебнице она встречается с новым королем ее родной Баварии. Она не скрывает своего любопытства к Людвигу II, она наслышана о его необыкновенной красоте, особенно о его каштановых волосах, окаймляющих благородное лицо, на котором выделяются его загадочные голубые глаза. К тому же о новом короле поступают весьма противоречивые сведения. Одни обожают его, другие считают его, по меньшей мере, странной личностью. Но в одном все эти мнения сходятся: Людвиг такой же страстный поклонник красоты в искусстве и в природе, как и сама императрица. Те же причины побуждают и короля приехать в Бад-Киссинген: он хочет повидаться со своей очаровательной троюродной сестрой. Первоначально он планирует пробыть на водах лишь несколько дней, однако затем восхищение Елизаветой заставляет его задержаться на четыре недели, в течение которых он встречается и с царицей Марией, супругой Александра II, и с ее одиннадцатилетней дочерью. Но Людвиг восторгается Елизаветой совсем по другим причинам, чем это обычно бывает у молодых мужчин по отношению к красивым женщинам. Он совершенно бесстрастно разглядывает ее как прекрасное творение природы, его привлекает неординарное мировоззрение императрицы, весь ее неповторимый облик.

Тем временем на севере в самом разгаре совместная военная кампания Австрии и Пруссии за отторжение от Дании Шлезвиг-Гольштейна. Благодаря этому Елизавета после возвращения домой получает возможность вновь проявить доброту и сочувствие к раненым в госпиталях. Особую радость при этом ей доставляет возможность поговорить с размещенными в венских госпиталях ранеными венгерскими солдатами на их родном языке. Она уже начинает читать со словарем произведения Этвеша и Йокаи и просматривать книги по истории Венгрии. Наконец, у нее возникает желание иметь среди своих приближенных мадьярку, с которой она могла бы вести доверительные беседы. Некая графиня Алмаши получает задание подыскать для императрицы подходящую женщину. Она подготавливает длинный список с множеством фамилий кандидатов из высшей венгерской аристократии, но при этом не забывает свою старую подругу Марию фон Ференци из хорошей венгерской семьи, проживающей в Кечкемете. У нее есть брат, имеющий пять дочерей и только одного сына-инвалида, у которого одна нога короче другой. Графиня спрашивает свою подругу, не подойдет ли одна из пяти дочерей на роль доверенного лица императрицы. Так в списке рядом с представителями высшей знати оказывается фамилия не блещущей красотой, но очень сердечной и скромной девушки Иды фон Ференци. Увидев список, Елизавета сразу обращает внимание на самую простую фамилию в кем. «Такую девушку, — думает она, — мне будет сравнительно легко завоевать на свою сторону». Она требует показать ей фотографию Иды и подробно расспрашивает о ней, после чего принимает решение: «Да, эта девушка мне наверняка понравится».

Ида Ференци ничего не подозревает о происходящем. О предложении императрицы сообщают ее шурину Александру Херцегу, который тут же отправляется в Кечкемет[122]. Ида чувствует себя бесконечно счастливой. Об императрице она слышала только хорошее. Кроме того, решение Елизаветы помогает ей уклониться от замужества, которое ей хотят навязать. Александр и Ида отправляются в легкой венгерской повозке в поле к отцу, который надзирает за сбором урожая. После недолгого раздумья отец Иды отвечает: «Ну что же, я не смог отправить на службу королю солдата, тогда пусть моя дочь послужит королю». Ида Ференци с безотчетным страхом ожидает первой встречи со своей госпожой. По натуре она физически крепкая, энергичная и одновременно скромная, веселая девушка с открытой душой, воплощающая в себе лучшие черты венгерского национального характера, одной из которых является беззаветная любовь к родине. Но хватит ли этого для того, чтобы удовлетворить одну из красивейших женщин Европы, стоящую во главе многомиллионной империи, о которой рассказывают легенды? Ида Ференци даже не догадывается, что именно такая девушка, как она, и нужна императрице — как можно более простая, не испорченная этикетом и придворными интригами, не имеющая ничего общего с высшей аристократией. Императрица хочет иметь возле себя кого-нибудь, кто служил бы только ей, а не матери императора.

В ноябре 1864 года обергофмейстерша графиня Кенигсек представляет Иду Ференци императрице. Елизавета только что вернулась с конной прогулки и встречает гостей в простом костюме для верховой езды, с раскрасневшимися от свежего воздуха щеками. У двадцатитрехлетней Иды от волнения бешено бьется сердце. Она стоит перед императрицей ни жива ни мертва. Елизавета со свойственным ей неповторимым обаянием, которое позволяет ей при желании без труда очаровывать людей, испытующе смотрит на девушку и затем произносит на венгерском языке: «Вы мне очень нравитесь, мы будем очень много времени проводить вместе».

Императрице непросто найти для своей новой дамы достойное место в строгой придворной иерархии. Ввиду ее скромного происхождения приходится воздержаться от того, чтобы сразу возвести Иду в ранг придворной дамы. Это могло бы задеть за живое остальных придворных, происходящих из более знатных семей. Однако выход из этого непростого положения был найден. Иде присваивают титул «госпожа» и величают ее «чтица ее императорского величества». Так Ида Ференци попадает в число приближенных императрицы. Елизавета с самого начала предупреждает ее, что она не должна никогда и ни с кем разговаривать о том, что говорит или делает ее госпожа[123]. По ее словам это является непременным условием для полного взаимопонимания между ними. Предупреждение Елизаветы оказывается весьма своевременным. Не прошло и нескольких дней после появления Иды Ференци при дворе, как в дело вступает первая придворная дама эрцгерцогини Софии, которая во время представления Иды Ференци делает ей следующее предложение: «Обращайтесь ко мне всегда и по любым вопросам, не скрывайте от меня ничего из того, что касается ее императорского величества». В первое время Елизавета каждый день устраивает Иде форменные допросы для того, чтобы убедиться, что она по-прежнему верна только ей и не поддалась на уговоры окружения ее свекрови.

Придворные дамы поначалу весьма любезно обращаются с «новенькой», однако вскоре они замечают, что та ведет себя по отношению к ним более чем сдержанно. Тогда их поведение резко меняется, оно становится холодным и недружелюбным. В то же время императрица весьма скоро замечает, что в лице Иды она нашла человека, который душой и телом предан ей, и только ей, а именно об этом она так страстно мечтала все эти годы. Вскоре Ида становится подругой Елизаветы, императрица обращается к ней на «ты», полностью доверяет ей, чаще других вызывает ее к себе тогда, когда ей что-нибудь нужно, и совершенно не опасается предательства с ее стороны. В результате молодая «пеmens lany»[124] из Кечкемета приобретает немалое влияние на императрицу и не только учит ее венгерскому языку, но и прививает ей любовь к своему народу и своей родине.

Ида Ференци была наслышана о необыкновенно красивой внешности императрицы, но никогда не думала, что она настолько обворожительна. После третьей поездки на воды в Бад-Киссинген Елизавета снова чувствует себя великолепно. К ней вернулась ее прежняя красота, более того, теперь, когда ей исполнилось двадцать семь лет, ее красота стала еще совершенней и гармоничней, чем в годы юности. Винтерхальтер, придворный художник Парижа и Лондона, запечатлевший на своих полотнах почти всех коронованных особ и красавиц своего времени и находящийся в зените своей славы, рисует два портрета Елизаветы. На одном из них императрица изображена в полный рост, в платье для приемов и при всех регалиях, другой, более скромный портрет, изображающий Елизавету с распущенными волосами, Франц Иосиф повесил в своем кабинете перед письменным столом. Вернувшись в Париж для того, чтобы нарисовать еще один портрет императрицы Евгении, художник рассказывает ей о необыкновенной красоте Елизаветы и об увлекательных беседах с ней во время позирования. Французская императрица уже давно мечтает о том, чтобы познакомиться со своей «коллегой» из Вены, уже хотя, бы потому, что она хочет убедиться, действительно ли Елизавета так прекрасна, как про нее говорят, и определить может ли она сама поспорить с австрийской императрицей в красоте. Евгения просит французского посла в Вене осторожно разузнать, не будет ли Елизавета возражать против того, чтобы в будущем году встретиться с ней на водах в Бад-Киссингене. Однако, несмотря на то, что это предложение передается с максимально возможной предупредительностью, Елизавета и слышать об этом ничего не хочет. Ведь она терпеть не может всякие аудиенции, придворные балы и празднества. Но иногда ей все-таки приходится участвовать в них, особенно когда это касается ее собственной семьи. На февраль 1865 года назначена свадьба ее самого любимого брата Карла Теодора и принцессы Софии Саксонской в Дрездене. Хочет она того или нет, но на эту свадьбу она должна поехать. В Дрездене императрица вызывает всеобщее восхищение, двор саксонского короля и простой народ настолько покорены ее обаянием, что везде, где бы она ни появлялась, ее встречают овациями. «Ты не можешь себе представить того восторга, — пишет королева Саксонии[125], — который вызвали здесь красота и очарование императрицы. Я еще никогда не видела наших спокойных саксонцев в таком возбуждении: стар и млад, знать и простолюдины, солидные господа и легкомысленные повесы, все были без ума от нее, а многие и до сих пор боготворят ее — elle a fait epoque ici» («ее пребывание здесь — целая эпоха». — Ред.)

Однако восторг получается односторонним, Елизавета неважно чувствует себя и с нетерпением ждет возвращения домой. «С каким удовольствием я оказалась бы сейчас рядом с вами, — пишет она семилетнему, не по годам развитому сыну Рудольфу[126]. — Мне здесь совсем не нравится, и я очень расстроена из-за того, что еще целых четыре дня мне придется ждать отъезда». Но вот позади и это испытание, и 28 марта императрица отправляется в Мюнхен, где, несмотря на предупреждение о нежелательности торжественного приема, на вокзале ее встречает лично король Людвиг II. Не прошло и года со дня вступления его на престол, а он уже успел завоевать скандальную известность во всем мире своими странными, иногда просто дикими выходками, приводящими в ужас даже дипломатов старой закалки. Один из них, австрийский посол граф Бломе, даже и не пытается скрывать своего критического отношения к баварскому королю. Еще осенью прошлого года[127] он весьма скептически оценивал поведение Людвига II. По его словам, «нельзя ожидать ничего хорошего от вступления на баварский престол совершенно неопытного и незрелого юноши». В одном из писем, написанных в этот период[128], он, в частности, замечает, что «юный король для всех пока еще загадка, его поведение крайне противоречиво, его действия абсолютно непредсказуемы. Трудно сказать, что из него получится в дальнейшем, но сейчас в нем преобладают детские капризы и романтические влечения». Посланник приводит описание спальни короля в Хоэншвангау, освещаемой декоративным ночником в форме луны, который способен по желанию владельца последовательно изображать все лунные фазы, и свет от которого падает на действующий миниатюрный фонтан. «Хорошо еще, — ехидно замечает Бломе, — что из балета в королевскую опочивальню попали только декорации». В театре Бломе с изумлением наблюдает за тем, как во время постановки пьесы Шиллера «Коварство и любовь» король, отрешившись от мира сего, плачет навзрыд в наиболее драматичные моменты театрального действа. «Насколько я сумел понять молодого монарха, — отмечает он в другом письме[129], — природа одарила его богатейшим воображением и недодала ему разума, а воспитание меньше всего коснулось его сердца. Не могут не вызвать озабоченности и такие черты его характера, как патологическая самовлюбленность, своенравие и беспечность. Король прислушивается только к тем, к кому он сам обращается за советом… Литераторы и деятели искусства имеют больше шансов получить у него аудиенцию, чем представители других сословий… Любимейшими увлечениями его величества являются музыка и литература, причем первая — ввиду полного отсутствия музыкальных способностей — интересует его лишь в части, касающейся текстов музыкальных произведений. Благодаря знакомству с либретто «Лоэнгрина» и других опер Рихарда Вагнера на темы германского эпоса он из всех композиторов отдает предпочтение именно Вагнеру…». Австрийский посланник возмущен характером взаимоотношений между композитором и молодым королем, называя их не иначе как скандальными. Он вне себя от «бесстыдных денежных вымогательств» и «неосторожных высказываний» Вагнера. В довершение всего композитор хвастается письмами от короля, в которых тот обращается к нему на «ты» и расхваливает его в самых восторженных выражениях! «Ну что тут скажешь, — сокрушается Бломе, — кроме того, что все это так или иначе вредит репутации священной фигуры монарха. Король до сих пор не проявляет никакого интереса к представительницам слабого пола и совершенно не умеет вести себя с дамами. Чем дальше он уходит от реальной жизни, тем больше он оказывается во власти своей буйной фантазии».

Императрица еще плохо знает своего коронованного родственника. В доме своих родителей, которым она доверяет больше всех, Елизавета слышала о нем больше хорошего, чем плохого. «Вчера, — пишет она своему маленькому Рудольфу, — король долго пробыл у меня в гостях, и если бы не бабушка, которая зашла ко мне, он и до сих пор был бы еще здесь. Он был очень галантен и столько раз целовал мне руку, что тетушка София, которая наблюдала за нами через приоткрытую дверь, потом спросила меня, осталось ли что-нибудь от моей руки. Он опять пришел в австрийской военной форме, и от него сильно пахло дорогим одеколоном…»[130] Вскоре после этого к ней на аудиенцию приходит граф Бломе и рассказывает ей о многочисленных странностях короля[131]. По словам Бломе, из-за своего эксцентричного поведения Людвиг II может лишиться доверия и благосклонности своих подданных. Возвратившись в Вену, Елизавета в беседе с супругом, который с растущей тревогой относится к сообщениям из Мюнхена, расценивает донесения Б ломе как чересчур резкие, потому что ей неприятно, когда в таком тоне говорят о короле ее родной Баварии.

В июле императорская чета, как обычно, вместе с детьми отправляется в Ишль. Императрице не нравится, как выглядит ее сын. Она находит, что хотя по физическому и умственному развитию кронпринц превосходит своих сверстников, однако при этом он слишком бледный, а по характеру раздражительный и капризный. Елизавета относит это на счет чересчур жесткого воспитания, которого не выдерживает его еще сравнительно молодой организм. С 1864 года, то есть с семилетнего возраста, его воспитанием занимается генерал-майор граф Гондрекур, и за это время Рудольф заметно сдал физически.

Елизавета намерена в этом году отказаться от традиционной поездки в Бад-Киссинген, но придворный советник Фишер уговаривает ее. Незадолго до отъезда она вместе с супругом совершает прогулку в Хальштатт и к мельнице Гозаумюле. При этом Франц Иосиф с удовлетворением замечает, что к ней вернулась ее былая легкая походка и выносливость, и даже подумывает о том, чтобы после ее возвращения с вод езять императрицу с собой поохотиться на горных козлов.

В первые дни после приезда в Бад-Киссинген Елизавета скучает и чувствует себя очень одинокой, поэтому она отправляет телеграмму с просьбой привезти ее любимую большую овчарку, а получив ее, радуется как ребенок. «Я так рада, что Хорсгард здесь рядом со мной, — пишет она своей дочери Гизеле[132], — да и он был так рад встрече со мной, что чуть было не задушил меня своими огромными лапами… Я много гуляю в лесу, потому что в самой водолечебнице окружающие уделяют мне слишком много внимания… От короля я получила очень любезное письмо, в котором он сообщает, что врачи запретили ему приезжать сюда… Короче говоря, мне, кажется, повезло, и я смогу спокойно пробыть здесь до окончания срока лечения». Чтобы скрасить однообразие дней в Бад-Киссингене, Елизавета пишет много писем и совершенствуется в венгерском языке, читая много книг венгерских авторов. Она болезненно переживает разлуку с Идой Ференци, к которой привязалась в первый же год. «Я много думаю о тебе, — пишет она Иде, — во время укладки волос, на прогулках и еще десятки раз в течение всего дня… Мне сейчас ужасно грустно… Иногда я просто умираю от скуки. Мне пока не удалось и, видимо, уже не удастся найти здесь какую-нибудь веселую компанию. Я много гуляю, почти весь день… и много читаю… А еще я иногда играю на клавесине… Да хранит тебя Господь, милая Ида, не вздумай в мое отсутствие выйти замуж, ни за своего Кальмана, ни за кого другого, а лучше оставайся верной своей подруге Е.»[133].

Дома Елизавету ожидает приятный сюрприз: приехали ее родители, братья и сестры. А еще она очень рада снова видеть свою Иду Ференци. Жаль только, что ее новая подруга не может сопровождать императрицу во время ее любимых прогулок, ведь Ида такая хрупкая и нежная, к тому же она страдает небольшим пороком сердца. Елизавета никогда не будет чувствовать себя уютно в венской придворной атмосфере, особенно в те дни, когда императора нет в Вене. По словам ландграфини Фюрстенберг, в это время жизнь при дворе становится просто невыносимой. «Ты себе представить не можешь, — пишет она в этом году своей сестре[134], — как трудно здесь сохранить веселое расположение духа, когда тебя окружают одни только ворчуны и зануды. Здесь все буквально пропитано завистью и недовольством. Такова эта хваленая придворная жизнь, от которой иногда хочется бежать куда глаза глядят…»

Однако про свою эрцгерцогиню Софию она рассказывает только хорошее. «Моя госпожа по-настоящему благонамеренная и деликатная женщина, умеет ценить внимание к своей особе и с удовольствием делает приятное другим… Она интересуется всем, чем только можно, знает столько, что в это трудно поверить…» Ландграфиня критически настроена по отношению к Елизавете и в разгорающейся в эти дни борьбе по поводу методов воспитания детей, особенно кронпринца, она без колебаний принимает сторону эрцгерцогини Софии. В своем стремлении сделать из Рудольфа высокообразованного и умелого наследника престола мать императора явно перестаралась. В то же время и Елизавета, убедившись в том, что ее по-прежнему не подпускают к ее ребенку, оказывается во власти слепой ревности и поэтому не может по достоинству оценить даже то хорошее, что делает ее свекровь. По мнению императрицы, методы воспитания генерала ведут к тому, что ее Рудольф может превратиться «в форменного идиота». «Ну разве это не безумие[135], — возмущается Елизавета, — бросать шестилетнего ребенка в холодную воду и называть это закаливанием будущего императора». Например, однажды, когда Гондрекур и Рудольф гуляли по Венскому зоопарку, генерал оставил мальчика одного и, выбежав за ворота, вдруг стал кричать: «Кабан бежит!». Рудольф, естественно, испугался и расплакался, но Гондрекур продолжал кричать до тех пор, пока с ребенком не случилась истерика.

Такие методы не одобряет даже эрцгерцогиня София, но Гонд рекур ее ставленник, поэтому Елизавета во всем винит свою свекровь. История с кабаном в зоопарке переполняет чашу терпения императрицы. Собрав все свое мужество, она идет к императору. Но Франц Иосиф колеблется. Он был свидетелем того, как много сил и времени его мать отдает воспитанию кронпринца, и в этом вопросе он больше прислушивается к ее мнению, чем к суждениям своей молодой жены, поэтому он не может решиться выступить против матери. Тогда Елизавета прибегает к крайней мере: «Я больше не вынесу этого. Выбирай: или Гондрекур, или я!». Произнеся эти слова, она поднимается в свою комнату и пишет самый настоящий ультиматум[136]. В нем она выдвигает следующие требования: «Я хочу, чтобы мне были предоставлены неограниченные полномочия во всем, что касается детей, и прежде всего возможность самой выбирать их ближайшее окружение и местонахождение, право руководить их воспитанием, одним словом, я одна должна решать все единолично вплоть до их совершеннолетия. Кроме того, я желаю сама распоряжаться своей личной жизнью, выбирать себе приближенных, находиться там, где я считаю нужным, устанавливать свой порядок в доме и т. д. и т. п. Елизавета».

Тут только император понимает, что его жена совсем не шутит, и идет на уступки. Он прогоняет Гондрекура, забота о здоровье кронпринца поручается только доктору Герману Видергоферу, а его воспитанием отныне занимается полковник Латур фон Тернбург. Елизавета благодарит Бога за то, что тот помог ей избавиться от Гондрекура. Правда, отношения с эрцгерцогиней после этого отнюдь не улучшились, и даже наоборот, ближайшие месяцы будут очень нелегкими для императрицы. Ей приходится бороться не только с эрцгерцогиней Софией, но и с ее ближайшим единомышленником главным шталмейстером графом Грюнне, который в душе продолжает считать, что именно Елизавете он обязан тем, что после горького 1859 года ему, как и Гондрекуру, пришлось оставить высокую должность генерал-адъютанта. Делается все возможное для того, чтобы отдалить ее от императора. Дело доходит даже до того, что, по мнению императрицы, на нее хотят навести порчу и во исполнение этого дьявольского замысла заставить ее совершить неправедный поступок, который оттолкнул бы от нее ее супруга[137].

Но Елизавета уже не девочка, а зрелая двадцативосьмилетняя женщина, которая знает, чего она хочет, и которая все отчетливее осознает всю силу воздействия ее красоты на супруга, как, впрочем, и на всех остальных.

Однако возрастают не только уверенность в себе и влияние Елизаветы, но и ее ответственность. И, если до сих пор можно было говорить о чрезмерно консервативном воспитании кронпринца, то теперь императрица бросается в другую крайность. Воспитание Рудольфа становится чересчур либеральным, религиозное влияние на него эрцгерцогини Софии ослабевает, но при этом Елизавета ничего не меняет в сложившейся системе напичкивания кронпринца всевозможными знаниями, фактически отнимающей у ее ребенка детство и становящейся причиной его слишком ранней зрелости. Происходящее не может вызвать никаких других чувств, кроме глубокого сожаления. Все, кто имеет отношение к воспитанию Рудольфа, желают ему только добра, они располагают всем необходимым для этого, включая богатство и возможность привлекать благороднейших и умнейших людей многомиллионной империи для обучения одного-единственно-го человека, но не могут правильно распорядиться своими возможностями.

Строго говоря, императрица по своей натуре вовсе не склонна к брюзжанию и грустным размышлениям. Совсем наоборот, она гораздо больше любит смеяться, шутить и дурачиться. Ведь она прежде всего молодая женщина и лишь во вторую очередь императрица. И она хочет просто по-человечески радоваться жизни. Елизавета очень довольна поддержкой мужа в борьбе с эрцгерцогиней Софией и в качестве благодарности за это относится к нему более сердечно, чем обычно. По случаю его именин она устраивает шумную вечеринку. «За столом мы много смеялись, — пишет она своему сыну[138], — потому что я заставила всех дам выпить за здоровье папы по целому бокалу шампанского. Кенигсек выглядел очень озабоченным, Паула (Кенигсек), наоборот, веселилась от души, а Лили (Ханьяди) после застолья едва держалась на ногах». Отныне императрица регулярно получает от господина де Латура сообщения о самочувствии и результатах воспитания ее сына, что, по сравнению с ее недавней неосведомленностью, расценивается Елизаветой как большая победа над эрцгерцогиней Софией. В политике императрицу больше всего интересуют предпринимаемые некоторыми представителями венгерской знати попытки сближения с Австрией, которые получили свое выражение в недавнем газетном выступлении господина Деака. Елизавета явно симпатизирует Венгрии, чувствуется влияние на нее Иды Ференци. При дворе уже поговаривают о поездке императрицы в Будапешт, а включение в состав придворных 14 венгерских дам заставляет думать о стремлении придать жизни при дворе ярко выраженный венгерский национальный оттенок.

Вместе с тем противоречия с еще остающейся в составе империи итальянской провинцией Венецией сохраняются. Баварский генеральный консул сообщает[139], что «Австрия располагает в своей южной провинции несколькими миллионами говорящих по-итальянски и платящих налоги подданных, но среди них нет ни одного сторонника империи… Здесь все и вся настроены враждебно по отношению к австрийскому господству, которое терпят только потому, что нет другого выхода… так сказать, до лучших времен, под которыми все понимают объединение с итальянским королевством. Площадь Святого Марка по-прежнему является местом, где собираются знать и простолюдины, богачи и бедняки, коренные жители и иностранцы, с той лишь разницей, что итальянцы всячески сторонятся австрийцев, отдельно гуляют и развлекаются, едят и пьют, танцуют и музицируют».

Стоит ли удивляться тому, что после таких донесений Бавария по примеру многих других европейских государств заявляет о признании провозглашенного в 1861 году итальянского королевства. Елизавета, которая воспринимает это решение сквозь призму интересов собственной семьи, не одобряет его, так как это затрагивает и права ее сестры, королевы Неаполя Марии, находящейся в изгнании. Свое недовольство она не скрывает от баварского посланника в Вене графа Фуггера, который немедленно докладывает об этом своему королю. Людвиг II, известный своими симпатиями к императрице, спешит оправдаться перед ней и пишет ей письмо, в котором убедительно просит ее не держать на него зла и понять, что у него не было другого выбора.

«Дорогой кузен, — пишет ему в ответ Елизавета, — можешь не сомневаться в том, что, каковы бы ни были мои политические взгляды, мое отношение к тебе лично останется неизменным. Должна признаться, что меня и в самом деле удивило признание Италии именно баварской стороной, ведь практически в каждом из знатных семейств, оказавшихся теперь в изгнании, есть представители Баварского королевского дома. В то же время я готова признать, что причины, заставившие тебя совершить этот необъяснимый шаг, были, очевидно, слишком серьезными для того, чтобы при исполнении твоего священного королевского долга принимать во внимание еще и мое скромное мнение. Тем не менее я благодарна тебе за твой дружеский порыв и желание успокоить меня. Что бы ни случилось, я никогда не усомнюсь в твоем добром отношении ко мне и всегда буду испытывать чувство нежной любви к моей милой родине…»[140]

Елизавета всеми силами старается не терять духовной связи со своей родиной. Как и ее отец, а поначалу и вся ее баварская семья, она на стороне Людвига II в споре о Рихарде Вагнере, хотя его противникам и удается в тот момент одержать верх и вынудить короля 7 декабря 1865 года временно порвать отношения с композитором. «Юному монарху пришлось расстаться со своей любимой игрушкой», — говорится в сообщении Бломе на родину[141].

Родительский дом служит Елизавете убежищем, когда ей невмоготу больше оставаться в Вене. В очередной раз такая необходимость возникает совершенно неожиданно 13 декабря 1865 года. Император как раз находится в Офене, когда у Елизаветы вдруг появляются симптомы, указывающие на то, что ее старый недуг вновь дает о себе знать. Императрица решает немедленно ехать в Мюнхен. Правда, она телеграммой спрашивает разрешения у мужа, но делает это в такой форме, что тому ничего другого не остается, как дать свое согласие. Никто, включая эрцгерцогиню Софию, не знал о решении Елизаветы. Официально считается, что ей был нужен ее любимый доктор Фишер, но тот не смог приехать, и тогда ей пришлось самой поехать к нему, чтобы вернуть себе утраченный душевный покой. Вся Вена удивлена внезапным отъездом императрицы именно сейчас, накануне Рождества и своего дня рождения. Прусский посланник полагает, что «здесь замешана известная неуравновешенность, свойственная всем принцессам из семейства герцога Макса и его предков[142]. Император Франц Иосиф не на шутку перепуган. Он отдает срочное указание австрийскому посланнику в Мюнхене, чтобы тот отговорил баварского короля от организации торжественной встречи на вокзале. Император хочет, чтобы как можно меньше людей знало о поездке Елизаветы. Однако Людвиг II не смог удержаться от того, чтобы не навестить императрицу и не расспросить ее о причинах этой неожиданной поездки, пусть даже в неофициальной обстановке. Тем временем Франц Иосиф, все еще находящийся в Офене, получает письмо от своей супруги из Мюнхена, в котором она, в частности, сообщает, что намерена вернуться не позднее 23 декабря, а значит еще до дня рождения и Рождества[143]. Однако на самом деле Елизавета приезжает в Вену только 30 декабря в сопровождении своей матери. Судя по всему, поездка помогла ей хотя бы частично избавиться от опасений за свое здоровье. Новый 1866 год, который так много будет значить в судьбе империи, она встречает в кругу семьи, вместе с детьми и заботливым мужем.

Глава VII

КЕНИГГРЕЦ, ЕЛИЗАВЕТА И ВЕНГРИЯ

1866–1867

С момента неудачного окончания военной кампании 1859 года венгерский вопрос не сходил с повестки дня. Могущество имперского центра и позиции сторонников централистского решения этого вопроса значительно ослаблены, а в Венгрии не утихают призывы к восстановлению исторических прав венгерской нации и к введению в действие конституции 1848 года. В конце 1865 года намечается сближение позиций венского правительства и тех патриотических сил в Будапеште, которые выступают за отказ от радикализма и реализацию венгерских требований в рамках единого государства. Во главе этих сил стоит шестидесятидвухлетний адвокат Франц фон Деак, который на своей родине пользуется большим авторитетом за свою политическую умеренность, благоразумную позицию во время революции 1848 года, личную скромность и ораторский талант. Ранее он подвергал критике призывы Кошута к отделению от Австрии и при этом подчеркивал, что для Венгрии это означало бы гибель без всяких надежд на возрождение[144]. Такая позиция делает его естественным посредником между противоборствующими сторонами.

Идеи Деака находят поддержку у Дьюлы Андраши, который наслышан о симпатиях императрицы к Венгрии. Ида Ференци, с которой он поддерживает тесный контакт, рассказывает ему о том старании, с которым Елизавета изучает венгерский язык, и о ее разногласиях с эрцгерцогиней Софией, особенно в венгерском вопросе. Андраши, недавно впервые собственными глазами увидевший императрицу на одном из придворных торжеств, был также поражен необыкновенной красотой и обаятельностью этой женщины. В свою очередь, Елизавета, которая много знает о нем, в основном со слов Иды Ференци, с интересом присматривается к «beau pendu» 1848 года, известному своим умением очаровывать женщин. Высокого роста, худощавый, с темной бородой, обрамляющей его благородное лицо, одетый в красочную, отороченную мехом форму венгерского магната, он воплощает в себе идеальный образ современного аристократа. Андраши понимает, что эта красавица, симпатизирующая Венгрии и ее народу, и в которую император Франц Иосиф даже теперь, через одиннадцать лет после свадьбы, влюблен так же сильно, как и в первый день, может стать его союзницей в попытках склонить колеблющегося императора к поддержке его планов.