Помоги проекту - поделись книгой:
Но дяденька, видно, и не думал останавливаться. Наоборот, он гнал машину со всей скоростью, увозя в кармане. Мишин нож. Громыхание грузовика становилось всё тише и тише, и вот наступила тишина.
Миша не сразу понял, что с ним случилось. С человеческой подлостью он встречался по сути дела впервые. Как ни странно, но остаться одному среди ночной тайги ему показалось даже приятнее, чем ехать в одной кабине с человеком, который так плохо говорил о его маме.
Ночь была плотная и тёплая. Накрапывал дождь. Тускло блестел булыжник старой дороги. Почти ощупью двинулся Миша по направлению к дому. Ноги то спотыкались о камни, то уходили глубоко в жидкую грязь. Миша уже не разбирал пути, а только старался не смотреть по сторонам. А там из-за обочины, из ночной тревожной темноты к нему тянулись тяжёлые лапы огромных чёрных елей.
Глубокой ночью отворила бабушка дверь и впустила бледного, перемазанного глиной внука. Покорно выслушал. Миша до бати справедливые слова о том. что он не бережёт мать, что она и так на работе изволновалась, а тут ещё дома такое.
Оказывается, мама на больничной пролётке уехала по Балтымскому тракту искать Мишу. На другой лошади фельдшер Суставов в ночь ускакал на дальний четыреста двадцать третий квартал просить прораба лесорубов организовать поиски пропавшего в тайге мальчика.
Сама бабушка только что пришла от Буториных. Ильку разбудили и стали спрашивать, не видел ли он днём Мишу, но толку не добились никакого.
Друг Похлёбкин. оказалось, уже два часа без передышки ревёт из страха за Мишу.
Дело кончилось тем, что Миша и сам разревелся да так и уснул, не успев расшнуровать правый ботинок. Уже сквозь сон слышал Миша, как возилась и укладывала его бабушка.
Мама вернулась в четвёртом часу утра. Ни слова упрёка не услышал от неё Миша. Ни утром, ни после — никогда. Может. своим маминым чутьём поняла она. что её маленький сын. пробираясь один через ночную тайгу, и так настрадался и пережил очень много. Может, угадала она. что в ту ночь впервые приобщился он к той трудной и суровой жизни, которая называется жизнью геолога? А разве за это ругают?
Настоящий геолог
Миша очень любит ездить. Чем дальше, тем лучше, разумеется. Однако и на самокате прокатиться не откажется. Или на телегу подсесть, пока кучер не видит. Даже дома на коридорной двери можно кататься: за обе ручки ухватишься, а потом ногой от стенки — раз! — и едешь себе на здоровье.
Но самое приятное путешествие для Миши — это с мамой, в Новый город. Здесь одной езды на автобусе целый час. наверное. А уж в самом городе и кино и мороженое — на каждом шагу удовольствие. И просто так побродить с мамой по прямым улицам — *то ли не радость! Проголодались— в кафетерий зашли. Там вкусноты всякой — навалом. В городском парке — тир. качели! Как одна секунда промелькнёт день. Жди потом целый год, пока мама вдруг снова скажет: «Сынка, я сегодня отдежурю, а завтра не катнуть ли нам в Новый город? Тяжелых больных пока нет, погода хорошая…»
И не то. что надоело Мише жить в Старом городе, а просто привычно всё стало, обесценилось как-то. Одно хорошо — земляника рядом. А так и кино здесь хуже, и машин как следует не разглядишь, и грязища иной раз такая, что после прогулки уши и те отмывать приходится.
И вдруг нежданно-негаданно Миша даже поверить не смеет — переезжаем! В Новый город! Насовсем!
Если бы Миша был постарше, он, наверно, сказал бы: «Прощай». Прощай, тайга! Прощайте. Ключи! Прощайте, собака Томка и корова Милка! Но Миша пока умел говорить только: «Здравствуй». Здравствуй, новый девятиэтажный дом с веселой машиной — лифтом! Здравствуй, великое множество народу, называемое соседями! Здравствуй, светлая квартира с водопроводом, газовой плитой и другими чудесами! Здравствуй, заманчивая и неизведанная земля — город, который еще предстоит «открыть»!
Похлёбкины месяцем раньше переехали в тот же дом и даже поселились в соседней квартире.
Никто поэтому не удивился, когда среди сутолоки и суеты переезда в дверях появился сам Похлёбкин с огромным куском хлеба в руках. На хлебе лежал такой же толщины пласт шоколадного масла. Масло поддерживалось указательным пальцем.
— А мы холодильник выиграли, сказал Похлёбкин вместо «здравствуйте». Он перешагнул через стопку книг и подошёл к Мише.
— Пошли на улицу, милиционера разыграем.
— Заберут! Ты что? С ума сошёл?
— Похлёбкина не заберут, вот посмотришь! Только фамилию свою скажу, сразу под козырёчек. Идём!
Миша с восторгом уставился на друга.
Похлёбкин набил рот. хлебом с шоколадным маслом. Миша терпеливо ждал, пока он прожуёт, но Похлёбкин так и доел бутерброд, не сказав ни слова. Только синие глаза его смотрели на Мишу насмешливо и покровительственно.
Ну, не хочешь, не надо. Я пошел, — сказал Похлёбкин, когда хлеб кончился. — Пока. Заходи. Квартира напротив.
Только порог переступил, вдруг как закричит. Миша с мамой даже на лестничную площадку выскочили. Смотрят — ничего не понятно: висит Похлёбкин на шее у какого-то бородатого рыжего дядьки и кричит. А что кричит — не понять.
Но по тому, как раздвинулась рыжая борода, по тому, как выползла из-под неё улыбка (не улыбка, а улыбища), начали Миша с мамой кое о чём догадываться. А тут и Похлёбкин стал кричать разборчивей:
— Папка приехал! Папка приехал!
На нижней площадке хлопнула дверь, за ней другая.
— Ну вот. народ взбаламутили. — смущённо сказал Похлёбкин-папа. — Ну, веди давай, показывай нашу «палатку».
Миша Похлёбкин, держась одной рукой за лямку отцовского рюкзака, нашёл в кармане ключ и отпер квартиру. Папа Похлёбкин почему-то пригнул голову и шагнул в открытую дверь.
Из прихожей донеслись голоса:
— Ого. ну и дворец! А мать скоро придёт?
— Не скоро ещё, — бодро ответил сын. — Её сегодня опять допоздна милиция задержит.
— Что — что? — удивился отец.
— Ну, лекцию она там вечером о гриппе, что ли, читает.
Дверь у Похлёбкиных захлопнулась.
На площадке появилась бабушка.
— Ну, слава богу, а то парень совсем без присмотра. Эмилия Ивановна на двух ставках работает, куда ей одной.
Только Миша с мамой принялись протирать окна старыми газетами, снова Похлёбкин. Мрачный. Руки в карманах. Мотнул головой:
— Идём, папка зовёт.
И всего-то два слова сказал Миша Похлёбкин отцу, а жизнь повернулась совсем в другую сторону. Ещё вчера был он единственным владельцем первоклассной коллекции горных минералов. А сегодня… Вот что было сегодня.
— Папка, а ты камней мне привёз? — спросил сын.
— Привёз, привёз, — ответил Похлёбкин-отец.
— Вот Мишка от зависти лопнет. — обрадовался Похлёбкин-младший.
Эх, лучше бы промолчать ему!
— Это что за Мишка? Сосед? Тот, что на лестнице был? Зови-ка его сюда.
И вот теперь сидят оба мальчика по обе стороны от папы Похлёбкина и глаз с рюкзака нс сводят. А из его глубин появляются на свет чудеснейшие веши.
— Тебе — тебе. Тебе — тебе.
А если редкий камень, и всего один, ладонь у папы Похлёбкина огромная, как наковальня, остроносым геологическим молотком тюк — и готово: пополам камешек. И снова: тебе — тебе.
Никто не заметил, как отворилась дверь.
Аркадий! — Эмилия Ивановна даже голову набок наклонила. — Опять в своем репертуаре! Ни телеграмм ни звонка. Фу, и бороду отрастил, как артист какой! Рыжая тем паче.
Борода опять полезла в стороны Улыбка на лицо вышла.
— Милочка! Вот ведь досада какая! Сорочья почта-топо вторникам выходная. И глухариное радио летом не работает. А больше никаких средств связи в тайге не имеется.
Аркадий Петрович поднялся с тахты. Миша заметил, как сползла на пол вышитая васильками дорожка, на которой, оказалось, сидел геолог. Эмилия Ивановна и слова не успела сказать, как подхватил ее на руки папа Похлёбкин. Миша думал до сих пор, что только мальчишки могут такой ералаш устраивать. Вот так взрослые!
— Фу, закружил как! — Эмилия Ивановна завела за ухо выбившуюся прядь волос. — Ну, теперь, я надеюсь, ты закончил свои экспедиции? Никуда больше не поедешь?
— Закончил, закончил. Вот только завтра на денек в Свердловск скатаю, и все.
— И всё, — передразнила Эмилия Ивановна. Выходной у меня завтра, а ты опять наладился. Подождет твой Свердловск!
— Милочка, дело-то почти государственное. Посмотри-ка!
Аркадий Петрович нагнулся. Какой-то предмет, засунутый в толстый шерстяной носок, лёг на стол из боковою кармана рюкзака.
— Вот!
В носке оказалась тряпка, в тряпке — мятая газета. Потом папа Похлёбкин сделал из своей руки что-то вроде подставки, и на ладони засверкал камень.
— Вот мы какие бываем! Теперь суди сама, могу ли я такой берилл дома держать? Да ему в геологическом музее на почётном месте красоваться' Вот завтра я туда свой подарок и отвезу. Да, ещё что я думаю: может, мальчишек с собой захватить? К вечеру вернулись бы. Ну, геологи, едем в музей?
Засыпал Миша на новом месте с трудом. На улице без конца гудели моторы. Через незанавешенное окошко из соседнего дома в глаза лезли огоньки А будильник в темноте отчётливо выговаривал. «Настоя-щий геолог, настоя-щий геолог».
Много разных музеев на свете, а порядки везде одинаковые: всё там под стеклом, да «руками не трогать!».
А ведь когда к вещи прикоснёшься, вроде бы и поговорил с ней. Это очень важно, чтобы руками.
Нет, ни один музей в мире не похож на Уральский геологический музей в Свердловске.
Ещё в сквере перед входом Миша увидел несколько огромных каменных глыб, величиной с хорошего медведя. Ясно было, что это не простые валуны, а музейные экспонаты. Не в витрине, не за стеклом. Хоть руками трогай, хоть языком лижи! Вот как он начинается, музей гор! Прямо с улицы!
Ребята притихли. Подошвы зашуршали по ступеням. До чего здесь хорошо! После уличной жары словно в пещеру входишь. Миша оглядел вестибюль. И здесь были камни.
Похлёбкин-папа появился из боковой двери и кивнул обоим Мишам: пошли! Мальчики двинулись за ним на второй этаж. Там Аркадий Петрович остановился и проговорил вполголоса:
— Ну вот и приехали! Теперь я вас ненадолго одних оставлю. Пойду директору подарок отдам, да мне ещё кое с кем повидаться надо. Здесь отдел самоцветов. Давайте смотрите. Ну, до скорого!
Он взглянул на часы и ушёл.
В залах был такой же солнечный день, как на улице. Солнца здесь было, пожалуй, даже больше — в тысячах граней кристаллов отражалось оно. Огромные камни стояли на специальных подставках. Другие, поменьше, лежали на полках в стеклянных шкафах, а третьи, самые маленькие. — в витринах.
Для начала мальчики погладили холодный бок огромного кристалла горного хрусталя. Потом Миша увидел в соседнем шкафу красивый камень. Потом перешел к другому, ещё более красивому. А потом… Потом Миша забыл обо всем на свете.
Разноцветные^кристаллы попеременно приглашали его каждый в свою страну. «Вглядись в меня. — говорил камень аквамарин, здесь, в моем царстве, все только голубое». «Иди ко мне, — звал розовый турмалин. — В моей глубине круглый год цветет иван-чай». А камень хризолит, похожий на капельку травяного сока, обещал показать Мише свои зеленые владения.
Они лежали, словно только что найденные, эти камни самоцветы Какое, наверное, счастье обнаружить в груде обыкновенной гальки такое сокровище! «Только где их искать-то?» — подумал Миша.
И вдруг заметил, что на каждой бумажке-этикетке, чуть ниже названия минерала, написано что-то ещё.
«Мур-зин-ка». - прочел Миша и догадался: этот камень нашли в Мурзинке.
Миша перешёл к другой витрине.
— Ну-ка. а этот откуда? Мур-зин-ка. А этот? Тоже Мурзинка Что это за Мурзинка? Река? Станция? Гора?
Сколько же в музее камней из Мурзинки! И один другого красивее Мурзинка, Мурзинка — какое разноцветное слово!
Неподалёку от нового Мишиного дома невысокая насыпь. На ней рельсы.
По рельсам катятся бесконечные товарные составы: в завод, из завода, в завод. Ходит даже один пассажирский поезд. Три раза в день возит он рабочих с работы и на работу и называется «трудовой».
Обычно, завидев железнодорожный состав, вся малышня из соседних домов сбегается к насыпи:
Без этой дразнилки действительно можно было бы и не заметить, как по рельсам бесшумно катятся низенькие платформы. «Бесстыдник»-паровоз обычно толкал свой груз из-за глухого заводского забора не глядя.
Бабушка очень боится перехода через железнодорожный путь. Поэтому Мише каждый раз дома внушают, что при переходе через рельсы надо смотреть налево, потом направо, ещё раз налево, и уже тогда… Да что он. маленький, что ли. Миша? В гастроном за насыпью? Пожалуйста! Он сходит. И вечных наставлений нс надо. Сам он всё знает!
Сам-то сам…
По дороге с ним, конечно, ничего не случилось. Случается всегда там. где не ждёшь.
Занял Миша очередь в кассу, вдруг слышит:
Поделиться книгой: