Единство и одиночество: Курс политической философии Нового времени

Итак, Макиавелли не просто восстанавливает римскую добродетель, он смотрит на нее уже христианскими глазами. Более того, к римской мужественности примешивается здесь, как мы уже указывали, стойкость христианской благодати. Ведь сама оппозиция virtu/fortuna традиционна для Ренессанса, но восходит к Средним векам, а в конечном счете к Боэцию, этому позднеантичному родоначальнику средневековой философии.

Доблести противостоит «фортуна», судьба. Это опять же традиционное средневековое понятие об истории как о циклическом, слепом роке. Но оно касалось только «профанных», земных событий и всегда дополнялось другой силой — силой провидения. Фортуна — удел тех, кого оставило провидение, кто отпал от Бога или от кого отвернулся Бог. У Макиавелли же провидение забыто, и историей управляет одна слепая фортуна.

Как мы видели, позднее Средневековье отходит от строгого дуализма двух градов и представляет земной мир как вполне упорядоченный и обжитой, находящийся под властью справедливости. Макиавелли решительно отбрасывает эту модель. Он открывает хаос пустого пространства, человеческих страстей, который государство должно завоевать и с которым оно граничит (оно прежде всего граничит именно с хаосом, а не с какими — то врагами, не с другими государствами). Через сто лет мы найдем те же представления у Томаса Гоббса — современное государство сдерживает хаос и носит его в себе, как свою изнанку. Это могучий город, возведенный на болоте.

Доблесть противостоит фортуне. Но это не значит, что она стремится полностью подавить последнюю. Без фортуны доблесть бессильна. Так, например, главный герой Макиавелли — Чезаре Борджиа — добывает свое государство милостью фортуны[13]. Доблесть борется с фортуной, но фортуна же предоставляет ей (или нет) благоприятный случай, occasione, оказию. Итак, доблестный человек не то чтобы прет не разбирая дороги, а ждет своего часа и не упускает его, когда он приходит. В своем стихотворении, посвященном Фортуне, Макиавелли упоминает античный образ случая (тюхэ, кайрос) — это девушка, у которой спереди челка, а затылок выбрит: случай можно предвидеть, готовиться к нему, но, раз упустив, вернуть его невозможно. Отсюда специфический ритм макиавеллиевской доблести (и, возможно, любого праксиса вообще) — то размеренная подготовка, то стремительное действие.

Другая двойственность доблести — это сочетание хитроумия и смелого действия. Чтобы выразить эту мысль, Макиавелли, в духе своего времени, прибегает к аллегории:

С врагом можно бороться двумя способами: во — первых, законами, во — вторых, силой. Первый способ присущ человеку, второй — зверю: но так как первое часто недостаточно, то приходится прибегать и ко второму. Отсюда следует, что государь должен усвоить то, что заключено в природе и человека, и зверя. Не это ли иносказательно внушают нам античные авторы, повествуя о том, как Ахилла и прочих героев древности отдавали на воспитание кентавру Хирону…Итак, из всех зверей пусть государь уподобится двум: льву и лисе. Лев боится капканов, а лиса — волков, следовательно, надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков[14].

Итак, человек дважды двойствен: во — первых, он кентавр, объединяющий в себе человеческую и животную сущность. Во — вторых, само животное в нем двулико, оно состоит из хитрой лисы и смелого льва. Видно, что Макиавелли прежде всего интересуется именно животным в человеке. Именно животное в нем, как ни странно, по — настоящему доблестно. Доблесть раздваивается в своем отношении к фортуне. В той мере, в которой она признает силу фортуны, она «реалистична», в какой — то мере пассивна и адаптивна. Но в то же время животный человек способен меряться силами с фортуной, противостоять ей — в таком случае адаптация и «реализм» отпадают. Virtu— это не только твердость, стабильность формы, но и гибкость, пластичность материи. В этике Макиавелли действие накладывается, как на канву, на ритм, диктуемый фортуной.

В главе 25, заключающей основную часть «Государя» (26 глава — это манифест, который явно добавлен к книге извне), Макиавелли описывает отношения доблести и фортуны наиболее систематически. Она заканчивается знаменитой неполиткорректной фразой:

И все — таки я полагаю, что натиск лучше, чем осторожность, ибо фортуна — женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и пинать — таким она поддается скорее, чем тем, кто холодно берется за дело. Поэтому она, как женщина, подруга молодых, ибо они не так осмотрительны, более отважны и с большей дерзостью ее укрощают[15].

Итак, отдавая дань осмотрительности, Макиавелли предпочитает риск, скорость и напор. Лев имеет преимущество над лисой.

Мир слишком опасен и расколот, чтобы в нем можно было бы выиграть лавированием, — необходимо прямое насилие, чтобы подавить соперников и чтобы заставить бояться и уважать себя.

5. Философия «Государя»

Чтобы понять политическую мысль Макиавелли, нам необходимо разобраться с целостностью его мировоззрения. Пройдем вкратце по традиционным (для современной мысли) философским рубрикам, чтобы «вытащить» из трактата по искусству политики эти мировоззренческие ориентиры. Казалось бы, Макиавелли метафизикой не занимается. Он пишет политический трактат, а схоластику может только презирать. И тем не менее он мыслит смело и радикально, а потому не может не затрагивать собственно философских, метафизических вопросов. Более того, он затрагивает их по — новому: так, как это будет характерно для классической философии Нового времени. Реконструируем же эту подспудную философию.

С точки зрения онтологии, как мы видели, Макиавелли рассматривает мир как текучий и хаотичный. Структуру ему может дать только человек Мы имеем дело с лейтмотивом нововременной философии, которую Ницше (мыслитель, очень родственный Макиавелли) назовет «перевернутым платонизмом». Реально только становление, а бытие возникает из деятельности, а значит, творится из ничего.

В главе 6 Макиавелли пишет: «обдумывая жизнь и подвиги этих людей [Моисея, Кира, Тезея], мы убеждаемся в том, что судьба послала им только случай, то есть снабдила материалом, которому можно было бы придать любую форму»[16]. Макиавелли пользуется здесь классическим аристотелевским языком, языком метафизики. Случай — материал; мощь, доблесть — форма, действительность, «энергия». Но идея и форма не существуют вне человеческого усилия. У Макиавелли, как и у многих его современников, государство понимается как произведение искусства, формируемое из бесформенной глины правителем — художником. Позднее  Гоббс, тоже понимающий государство как форму, истолкует ее не эстетически, как Макиавелли, а технически и механически, как машину. В его работе, через синтез легистской политической науки с политическим искусством, произойдет переход от этого политического искусства (техне) к политической технике.

Теперь антропология. Что думает Макиавелли о человеке? Сущность человека в его глазах крайне проста. Все предельно упрощено. Сущность человека сводится к его существованию, экзистенции, а точнее, к самосохранению и саморасширению. Даже государство, с его пространством и временем, выступает в качестве придатка к человеку. Человек — экзистенциальный атом, единица. Исходя из этой атомарности, он противостоит миру и формирует его. Страсть к завоеваниям (acquisitio) присуща человеку по природе, говорит Макиавелли[17]. Гоббс и Ницше назовут эту «страсть» волей к власти. Но из естественности этой страсти не следует делать вывод о фактическом величии человека. Власть — это сверхзадача, и большинство людей не находятся на ее уровне. Макиавелли думает о человеке плохо, в своих собственных категориях: «Люди, однако же, обыкновенно предпочитают средний путь»[18]. Большой ошибкой было бы думать, что Макиавелли считает всех людей подобными своему государю, и поэтому он «реалист». Это ерунда. На самом деле Макиавелли здесь подобен Лютеру (и Савонароле) — он ненавидит нерешительность, безволие людей и призывает их к сверхусилию, овладению собственной судьбой. Это — максимализм и даже утопизм, идеализм (в жизни редко кто может совершенно холодно просчитывать все ходы, всегда есть эмоции, привычки — насилие увлекает либо отталкивает, его трудно сознательно «экономить»),

Макиавелли высказывается и по эпистемологическим вопросам. В «Государе» он пишет: «Имея намерение написать нечто полезное для людей понимающих, я предпочел следовать правде не воображаемой, а действительной — в отличие от тех многих, кто изобразил республики или государства, каких в действительности никто не знавал и не видывал»[19]. Здесь Макиавелли выступает против Платона и других авторов, которые объясняли политику на основе идеальных моделей. «Действительность» (буквально — «эффективность»), о которой говорит Макиавелли, означает не только опору на фактический опыт политики, но и практику как критерий познания. Действительная правда — это та, которая рождается из действия и помогает в деятельности.

Действительный мир познавать трудно. Ведь миром правит фортуна, и в нем все без конца меняется. Это мир становления. Отсюда чувство неуверенности, скептицизм (еще одна константа мысли Нового времени) — симптом исторического слома, катастрофы, разрушения привычного уклада. Мир из закрытого стал открытым. Буржуазная, торговая экономика делает рискованной повседневную жизнь. Выход в открытое море также означает постоянный риск.

Отдельный эпистемологический вопрос пересекается с этикой. Является ли «доблесть» славой, репутацией или внутренним качеством человека? Здесь Макиавелли высказывается достаточно твердо: государь должен постоянно производить впечатление добродетельного, но это в старом смысле добродетели как добра. «Внутренне» же он должен «сохранять готовность проявить и противоположные качества». То, что кажется добродетелью, но грозит гибелью, добродетелью не является[20]. Поэтому есть нечто такое, как настоящая, внутренняя добродетель — доблесть.

Этика — это основное в трактате. Вся 3‑я часть книги посвящена учению о добродетелях и практическим предписаниям разного рода. Макиавелли не случайно пародирует «Зерцала государя». Его этика не только и не столько «инструментальна» (это не целе — рациональная этика «ответственности», которую Вебер приписывал политикам), а этика добродетели или доблести (в духе, например, римских стоиков). Все средства хороши — но для чего? — чтобы остаться себе хозяином, остаться доблестным. Добродетель выводится из простого факта конечного бытия.

Заметьте, что это максималистская, бесконечная этика, как у Лютера (у обоих она вытекает из низкой оценки человеческой природы). Ты никогда не можешь остановиться, но должен постоянно продолжать завоевание, так как фортуна тоже постоянно захватывает все больше времени и места, без вмешательства человека «нарастает энтропия», как мы сказали бы сегодня.

6. Прагматика «Государя»

С тех пор как книга Макиавелли завоевала себе всемирную славу, ее читателей мучила загадка: зачем, с какой целью Макиавелли ее написал? Зачем было ему восхвалять страшных тиранов, если сам он тираном не был и сделал свою карьеру как раз при республике? Другая книга Макиавелли, «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия», представляет его явным республиканцем. Что должен делать благодарный читатель «Государя»? Делать политическую карьеру? Следовать за вождем? Поднимать восстание против тирана?

По этому вопросу есть самые разные мнения.

1) Сам Макиавелли вроде бы отвечает на него сам, когда в 26 главе завершает «Государя» призывом объединиться против врагов Италии под знаменами «нового государя». Но убедил он не всех. А вначале не убедил никого.

В XVI и XVII веках Макиавелли читали как холодного учителя «реальной политики» (термин XIX века, но он вполне применим и к веку XVI). Кто — то (большинство) в ужасе отворачивался от книги, кто — то впитывал ее уроки втайне, и лишь немногие (Бэкон, Ришелье) признавались в симпатиях к ней открыто. Действительно, выход книги Макиавелли совпал с секуляризацией политических отношений, где государственные деятели более открыто, чем раньше, преследовали «государственный интерес» любыми средствами. Поэтому имя Макиавелли стало нарицательным для вновь открывшегося современникам опыта.

Лишь к концу XVII века стали появляться новые гипотезы о значении книги Макиавелли. Спиноза (этот новатор в области герменевтики) в своем «Политическом трактате» предположил, что флорентийский политик написал «Государя» в качестве сатирического разоблачения[21]. Действительно, тот, кто сочувствует тиранам, не станет так открыто описывать их тайную кухню: даже если другим тиранам есть здесь чему поучиться, то в глазах народа такая книга только подорвет их авторитет. Спиноза, который совмещал республиканизм с реалистическим пониманием политики, естественно симпатизировал Макиавелли и поэтому стремился его реабилитировать в глазах республиканцев. Те же аргументы повторяет за Спинозой другой великий республиканец — реалист — Руссо. Для этих мыслителей Макиавелли — это прежде всего родоначальник нововременного республиканизма (то есть возрождения римской политической модели, с опорой на республиканский период Рима).

Еще более однозначно позитивно оценивают Макиавелли немецкие романтики — республиканцы, в эпоху до, во время и после Французской революции. Проповедь единства Италии как нельзя более актуальна для раздробленной Германии. Поэтому Гердер, Фихте, Гегель наконец принимают всерьез 26 главу «Государя» и читают Макиавелли не только как республиканца, но и конституционалиста, одного из немногих, кто всерьез рассматривал проблему практического (а не умозрительного) основания нового государства. Макиавелли показал, что такое государство Нового времени. В конце XVIII — начале XIX века это государство не выглядело уже обязательно как Левиафан — оно мыслилось прежде всего как народное, национальное и свободное единство, республика.

Звездный час Макиавелли настает, когда национально — освободительное движение начинается и в Италии. Для итальянских революционеров Макиавелли не просто республиканец, но апостол итальянского национального единства. Он видится теперь однозначно как революционная, эмансипирующая фигура. В этом своем статусе Макиавелли даже переживает буржуазный республиканизм и остается моделью для революционеров XX века, в частности для крупного итальянского марксистского политика и философа Антонио Грамши. И здесь идеи Макиавелли совпадают с Zeitgeist начала XX века — снова на повестке дня, как среди большевиков, так и среди консерваторов, стоит автономия от морали и религии, бескомпромиссность политической борьбы… XX век стоит, быть может, ближе всего к открытию политического в заметках флорентийского канцлера…

7. Значение Макиавелли

Итак, «Государь» — манифест политического, выделение политического как особого и самостоятельного поля, эмансипация его от других областей культуры и выдвижение его в качестве исполнения сущности человека. Макиавелли пишет политическое Евангелие. Он соревнуется, во многом сознательно, с Христом — и попадает, на века, в дьяволы.

Пафос его трактата по духу религиозный. Так же говорил Христос: оставь отца и мать, суббота неважна, обрезание неважно, «добродетель» неважна. Одно только нужно (Лк 10,42)[22]. Политика открывается как единственная существенная цель человека, следующая из сущности человека как бытийной единицы, направленная на единство людей в государстве нововременного типа. В главе 26 Макиавелли бросает яростный призыв к объединению Италии, тем самым проясняя практический смысл своей проповеди политического.

Заметьте, моральный индифферентизм Макиавелли сродни индифферентизму Христа. И тот и другой освобождают человека от внешних, неизвестно откуда идущих норм. Они освобождают его для одного, единого, действительно важного. Макиавелли в этом точно как Лютер. Лютер — неважно, что ты делаешь, важно, что ты веришь. Только верой, единственно верой. Отсюда, парадоксальным образом, вытекает и протестантская веротерпимость, свобода совести.

Здесь мы впервые встречаемся с важнейшей темой Нового времени — проблемой свободы. У свободы две стороны: безразличие к тому, что ты делаешь, и идея собственного, по — настоящему самостоятельного творческого действия. В понимании Макиавелли эти две стороны соединяются так: можно делать все что угодно — если только ты собран воедино, если собрано воедино государство. Часто подчеркивают только один из этих аспектов. «Либерализм» сейчас понимается только как индифферентизм, безразличие. Это особенно характерно для утилитарной традиции, но не только для нее. Хочешь, в бильярд поиграй, хочешь, стихи напиши, только никого не обижай. Забыто, что сам либерализм возник из мощного порыва эмансипации, который зарождается уже у Макиавелли, у Лютера (хотя они не либералы), у Гоббса и достигает полного развития у Локка. Во всех этих случаях речь идет, по — настоящему, о единстве человека как единицы и государства (или, как у Лютера, Локка, — религиозного сообщества) как единого целого.

Ханна Арендт, в своем эссе «Что такое свобода?», выводит именно Макиавелли как главного теоретика политической свободы. По Арендт, доблесть Макиавелли, virtu, опирается на специфическую виртуозность действия, которая совмещает в себе нескованность моральными нормами, гибкость и в то же время целенаправленность. Такое действие самодостаточно — оно совершается во имя самого действия и возможности действия. Можно обвинять и Арендт, и Макиавелли в политическом эстетизме, потому что они берут за основу своей этики игру актера. Но можно видеть в парадоксальной виртуозной добродетели поиск реальной, физиологической и практической возможности быть свободным, то есть совместить в себе противоречия энергии и безразличия, гибкости и смелости, льва и лисы.

Литература для чтения:

БаткинЛМ. Итальянское Возрождение: проблемы и люди. М., 1995. С. 345–363.

Бибихин ВВ. Новый Ренессанс. М.: Наука — Прогресс — Традиция, 1998.

Никитин ЕЛ. Духовный мир: Органический космос или разбегающаяся вселенная? М., 2004. С. 309–331.

Althusser Louis. Machiavelli and us. L.; NY.: Verso, 1999.

Lefort Claude. Le travail de l'oeuvre Machiavel. P.: Gallimard, 1986.

Mansfield Harvey C_rJr. On the Impersonality of the Modern State: A Comment on Machiavelli's Use of Stato // The American Political Science Review. Dec, 1983. Vol. 77. № 4. P. 849–857  

Pitkin Hannah. Fortune is a Woman; Gender and Politics in the Thought of N Machiavelli. Berkeley: University of California Press, 1984.

Pocock J. GA. The Machiavellian Moment: Florentine Political Thought and the Atlantic

Republican Tradition. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1975.

Вопросы на понимание:

1) В чем новизна книги Макиавелли «Государь»? Почему она приобрела такую популярность?

2) Каковы собственно теоретические положения «Государя»? Какова его философия?

3) Опишите соотношение понятий virtu и fortuna.

4) Что отличает Макиавелли от классической философии суверенного субъекта (XVII век)?

Томас Гоббс и его "Левиафан"

1. Биография

Великий английский мыслитель Томас Гоббс родился в 1588 году в семье викария. Он был воспитан в духе пуританизма[1]. 1588 год был в истории Англии этапным. В это время соперничество Англии с Испанией достигло своего пика, и Испания послала к берегам Англии свой мощный флот, так называемую «Непобедимую Армаду». В своей автобиографии, где он задним числом осмысляет и поэтизирует свою судьбу, Гоббс пишет:

My native place I'm not ashamed to own;

Th'ill times, and ills born with me, I bemoan.

For fame had rumour'd that a fleet at sea,

Would cause our nation's catastrophe.

And hereupon it was my mother dear

Did bring forth twins at once, both me and fear.

Последнее слово в этой автобиографии — тоже «страх»:

And death approaching, prompts me not to fear.

Автобиография Гоббса — это поэма о победе над страхом. Нововременное человечество, захваченное своими безграничными возможностями, в пространстве, в технике, вновь открывшее бесконечные глубины человеческой души, удивляется и страшится собственной бесконечности. Страх — не просто эмоция, а аффект незнания, неуверенности — начало науки. Гоббс повторяет на свой лад классический философский мотив: мысль начинается не просто с удивления (как у Платона), но со страха перед миром: страх заставляет познавать, быть внимательным к природе, но, в отличие от удивления, страх в результате познания, вооруженного техникой, должен быть преодолен. Гоббс ближе здесь не к Платону, а к греческим трагикам, для которых человек был deinos, одновременно страшен и удивителен, и к Аристотелю, который учил о проходе через страх и сострадание и о преодолении этих страстей — в трагическом искусстве.

Молодой Гоббс отправляется учиться в Оксфордский университет, получает там всестороннее образование. По окончании университета он, сам происходя из низкого сословия, становится частным учителем в семьях аристократов (именно в то время зарождается эта нова» профессия интеллектуалов, характерная впоследствии для всего Нового времени, вплоть до XX века). Со своими титулованными воспитанниками Гоббс много ездит по миру и в своих путешествиях знакомится с крупнейшими учеными, в частности с Галилеем и позднее с Декартом. В 1620‑х Гоббс некоторое время служит секретарем у Фрэнсиса Бэкона. По — видимому, общение с лорд — канцлером Англии было для Гоббса крайне плодотворным, потому что он продолжает и критически развивает в своем творчестве основные мотивы довольно несистематического учения Бэкона—, эмпиризм, безграничная вера в технику, юридический позитивизм (выведение закона не из природы, а из подписи главы государства). В 1628 году Гоббс публикует свой английский перевод «Пелопоннесской войны» Фукидида. И снова неслучайный выбор: Фукидид, виднейший представитель древнегреческой софистики, написал удивительно современный для нас по звучанию текст: мрачный, циничный, строгий по изложению. Фукидид, как и другие софисты, видит мир как борьбу за власть между индивидами или атомарными городами — государствами. Политика — царство бескомпромиссного и безжалостного расчета. В ней природа берет верх над законом, а природа диктует каждому индивиду или государству железный v закон самосохранения и самовозрастания.

В 1629 году Гоббс, до этого образованный в скорее гуманистическом (мы бы сказали, «гуманитарном») духе, открывает для себя геометрию, и в особенности ее метод: дедуктивное продвижение вперед, исходящее из минимальной системы аксиом. Геометрия представляет мир как однородное, лишенное иерархии пространство. Не случайно, что интерес ученых к геометрии резко возрастает в Европе в XVII веке — подобный же взрыв интереса к геометрии сопровождал в свое время возникновение и становление свободного, «равнозаконного» греческого полиса. Впрочем, усилиями Декарта геометрия скоро будет подчинена алгебре, а пространство — цифре и символу — и превратится в бесконечное пространство. Но Гоббс находится еще только на пороге этого развития. В отличие от своих современников Галилея и Декарта, он применил математический метод не к исследованию природы, а к анализу общества. Причем, как мы увидим, при этой математизации не происходит уподобления общества природе как неодушевленному миру: метод Гоббса, при всей его дедуктивности, резко отличается от методов естественных наук

В 1640 году в Англии начинается смута, приведшая к гражданской войне и тому, что мы сегодня называем «революцией». Король Карл I, подозреваемый многими в тайном католицизме, созывает парламент, чтобы получить согласие на новый налог. Парламент отказывает ему, король распускает парламент и созывает новый (впоследствии названный «Долгим») — а этот парламент не только отвергает налог, но и отказывается расходиться. Взрываются накопившиеся противоречия: религиозные, между пуританами и официальной государственной церковью, социальные, между набирающей мощь, но бесправной буржуазией и праздной аристократией, политические, между абсолютистским государством и сторонниками старых сословных свобод. В 1642 году разражается гражданская война. В 1649 году она оканчивается казнью короля и установлением республики, а в 1653 году устанавливается диктатура, «протекторат», во главе с буржуазным полководцем Оливером Кромвелем.

Гоббс пугается революции и бежит во Францию. Он боялся преследования, потому что написал небольшой памфлет в защиту государственной власти (пусть и не называя непосредственно короля), который, хотя и не был опубликован, широко расходился в списках. В 1642 году Гоббс публикует в Париже латинский трактат De Cive — «О гражданине». В нем уже содержится в целом социально — политическая доктрина Гоббса и применяется его «геометрический» дедуктивный метод.

В эмиграции Гоббс с 1б4б года является учителем наследника престола, будущего короля Карла Второго. Он учит его математике. В том же 1646 году Гоббс начинает писать по — английски свой главный политический трактат под названием «Левиафан». Это был не просто трактат, а полемическая реплика, которую он обращал к максимально широкой аудитории, поскольку считал, что только правильное, разумное сознание каждого, идеология, как мы бы сказали, может обеспечить обществу надлежащий порядок.

В «Левиафане» Гоббс выводит принципы государственного устройства из человеческой природы — но выводит не прямо, а через диалектический поворот. Человек, утверждает Гоббс, от природы может познавать только в ощущениях и образах, а действует он на основе страстей. Чтобы приобретать какие — то твердые знания и ориентиры, отличать истину от лжи, а зло от добра, человеку нужна речь, а речь формируется только в обществе, на основе определенного соглашения, подкрепленного авторитетом (который решает, например, что будут значить слова). Когда человек живет в обществе, он приобретает знания о себе при помощи сравнения с другими, и наоборот, знания о других при помощи сравнения с собой. Стремление к самосохранению в обществе теряет свою самоочевидность и выражается в стремлении к власти над другими. Получается, что люди идентифицируются друг с другом и конкурируют друг с другом. Это рождает ситуацию крайнего недоверия и постоянной войны — не только за ресурсы, но прежде всего за признание и за репутацию. В отсутствие верховной власти в таком обществе жить невозможно: жизнь в нем «одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременная Единство государства — средство от этого социального одиночества.

Так, от противного, Гоббс приходит к необходимости для людей согласиться на объединение под властью абсолютного, всесильного властителя (будь то монарх, группа людей или весь народ — но Гоббс предпочитает монарха), то есть государства. Речь, мышление, общественная жизнь, власть по — настоящему становятся возможны только в результате общественного договора, заключаемого каждым индивидом с каждым. Необходимость заключить этот договор Гоббс называет «естественным законом», который действует через разум человека. «Естественным правом», наоборот, называются все те исходные свободы, от которых надо в обществе отказаться. Кроме права на жизнь, которое для человека является главным и которое он должен защищать также и от государства. Но государство не обязано признавать его со своей стороны.

В 1651 году «Левиафан» выходит в свет в Лондоне. На обложке книги — странный рисунок (см. с. 264 наст, изд.), на котором над городом из моря поднимается антропоморфный монстр, чья коронованная голова напоминает лицом Кромвеля, а тело состоит, в свою очередь, из маленьких одинаковых человечков. Наверху надпись, цитата из Книги Иова: Non est potestas super terram quae comparetur ei: «Нет на земле власти, которая может с ним [т. е. с Левиафаном] сравниться». Гоббс контролировал обложку своей книги, и она действительно гениально выражает как суть его доктрины, так и ее барочную, аллегорическую природу.

Гоббс дарит рукописный экземпляр книги Карлу И, но тот, вопреки ожиданиям автора, хорошо понимает, что этот трактат — вовсе не консервативная апология королевской власти, а потенциально подрывные, делегитимирующие ее рассуждения — ведь Гоббс выводит необходимость подчинения властям не из династического принципа, а из равенства людей и из общественного договора. Гоббс, глубочайший мыслитель абсолютизма, написал такую его апологию, что она вышла за рамки абсолютизма и обозначила горизонты будущих республиканских революций.

Гоббсу отказывают от двора, и он возвращается в Англию. Кромвель в целом приветствует его возвращение, хотя большого влияния Гоббс не имеет. В 1660 году Кромвель умирает, и генерал Монк почти мирным путем организует реставрацию монархии и воцарение Карла II. Гоббс не пользуется с некоторых пор большой симпатией этого короля. В 1666 году его обвиняют в атеизме и запрещают издание и перепечатку некоторых его политических книг. Папа включает их в Index Librorum Prohibitorum. Пожилой Гоббс не оставляет своих трудов и в 1673 году публикует переводы «Илиады» и «Одиссеи». Слава его как великого, но опасного и слишком откровенного мыслителя гремит в то время по всей Европе. Умирает он глубоким стариком, в 1679 году, и перед смертью в стихотворной автобиографии описывает свою почти столетнюю борьбу со страхом.

2. Учение Гоббса

Проанализируем теперь детально «Левиафана» Гоббса, начиная с его названия и с картинки на обложке.

«Левиафан» — это морское чудовище из библейской книги Иова. Иов, как вы знаете, это праведник, над которым ставят эксперимент Бог и Сатана: Бог насылает на него всевозможные бедствия, чтобы увидеть, не усомнится ли он в своей вере. Иов, хотя и протестует против незаслуженной кары, остается Богу верен. В одной из речей, обращенных Богом к Иову, он убеждает Иова в своей мощи образами Бегемота, земного чудовища, и Левиафана, чудовища морского. «Он кипятит пучину как котел, и море превращает в кипящую мазь; оставляет за собою светящуюся стезю. Бездна кажется сединою. Нет на Земле подобного ему — он сотворен бесстрашным; на все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости»[2]. «Нету между нами посредника, который положил бы руку свою на обоих нас»[3], — говорит Бог Иову.

В книге Иова по отношению к Богу ставится тот же вопрос, что в книге Гоббса по отношению к государству, — вопрос о том, почему надо подчиняться Богу и в чем смысл его власти. Ответ заключается в несоизмеримой мощи Бога и в возвышенном страхе, который он наводит на людей своими порождениями. У Гоббса тоже истоком подчинения является страх, страх смерти. Человек больше всего боится естественного состояния, где его легко могут убить. Поэтому он сам (а не Бог) воздвигает новую сверхмощную силу, «Левиафана», которая тоже пугает всех страхом смерти, но именно поэтому в действительности взаимные убийства становятся гораздо менее вероятны. Мощь государства остается (в основном) в возможности, и именно поэтому она так велика.

Левиафан — это страшный монстр, воплощение зла. Но насылает его Бог. Аналогично Гоббс описывает довольно несимпатичный, холодный, имморальный организм, который, будучи злым, именно поэтому крайне полезен человеку. Позже либералы будут тоже считать власть необходимым злом, но они не примут всерьез это зло, считая его относительным неудобством. Чтобы такое пренебрежительное отношение к злу государства было возможно, надо, чтобы сначала, у Гоббса, это зло было продумано во всем своем абсолютном масштабе.

«Нету на земле подобного ему»: Ничто не сравнится с властью (мощью) Левиафана — гласит формула из Книги Иова, вынесенная Гоббсом на обложку. Поэтому не нужно и сравнивать. В этом преимущество государства по отношению с естественным состоянием, где люди, чтобы познать мир, постоянно сравнивают себя друг с другом. Мощь государства гиперболична, возвышенна, она раздувается воображением до беспредельности. Левиафан несравнимо выше «сынов гордости» — всевозможных заносчивых аристократов и псевдопророков. Эта несравнимая мощь, будучи последней и единственной инстанцией истины («нету между нами посредника»), поэтому дает возможность сравнивать и познавать все остальное.

Левиафан Гоббса имеет, как мы видим на картинке с обложки, человеческое лицо. Это гигант, составленный из маленьких человечков и держащий в руках меч и епископский жезл (то есть соединяющий светскую и религиозную власть). Государство не просто собирает вместе разрозненных индивидов, но оно извне добавляет к их сумме голову, путем репрезентации или олицетворения. Как мы упоминали выше, чтобы создать из множества единство, к нему надо еще кое — что добавить. Репрезентация делает государство антропоморфным, делает его субъектом. Гоббсовский суверен безошибочно руководит государством, если он тщательно следует своему личному интересу — интерес его самосохранения и власти это и есть интерес государства.

Внизу обложки нарисован ряд геральдических символов. Они обозначают все то, что Гоббс считает корнем зла и что его «Левиафан» призван попирать. В левой колонке находятся символы, означающие власть парламента, которая, по Гоббсу, приводит к гражданской войне (хаотической анархии парламентского режима в ходе английской революции посвящена книга Гоббса «Бегемот»), Символы из правой колонки относятся к власти папы и католической церкви. Это для Гоббса не менее опасный источник двоевластия, а значит, анархии и гражданской войны.

Теперь перейдем к тексту трактата.

Прежде всего надо держать в голове его структуру.

— Посвящение

— Вступление

— О человеке

— О государстве

— О Христианском государстве

— О Царстве тьмы.

Из этого оглавления еще не очевидно главное, а именно геометрическая структура рассуждения, принятая Гоббсом в «Левиафане». Она геометрична в том смысле, что соответствует методу геометрического трактата Евклида «Начала» — последовательной дедукции. Каждая новая глава строится на понятиях, определенных в предыдущей: ни одного понятия без определения. Адам, как подчеркивает Гоббс[4], знал очень мало слов. Подобно ему, Гоббс начинает с нескольких самых простых терминов и самоочевидных положений, чтобы потом вывести из них дедуктивно все богатство человеческого знания.

Самые важные принципы теории Гоббса можно найти уже в посвящении и вступлении.

В посвящении «Левиафана» лорду Фрэнсису Годольфину, желая отвести обвинения в партийных пристрастиях, Гоббс уточняет: «[я] говорю не о людях у власти, а (абстрактно) о седалище власти (подобно тем простодушным и беспристрастным существам в римском Капитолии, которые своим шумом спасли тех, кто находился в нем, не потому, что это были именно данные лица, а лишь потому, что они были там)…»[5].

Гоббс сравнивает своего абсолютного властителя с гусями, которые спасли Рим, не потому что это были какие — то особые, талантливые или высокородные гуси, а потому что они оказались в нужное время в нужном месте. Подобно тому, теория Гоббса легитимирует само наличие сильной государственной власти, и ему неважно, Кромвель это или Карл II (Кромвель, видимо, предпочтительнее, потому что он уже занимает нужную позицию). Государство — это машина, и государь в ней — не более чем незаменимый винтик (позднее мы найдем, как ни странно, переклички с этой точкой зрения у Гегеля, а гуси Гоббса вполне сочетаются с гегелевским требованием «природного» фактора на вершине государственной власти).

К развитию технической аналогии Гоббс и переходит сразу во Введении-. «Левиафан» — это автомат, созданный человеческим искусством по образцу и подобию человеческого тела. Это одновременно и механический, и органический феномен, а точнее, реконструкция органического «политического тела», корпорации (в средневековом духе!) при помощи новых, механико — техничес — ких средств. Вообще, техника у Гоббса не просто довесок к природе, а способ завершить природу и позволить ей существовать по — настоящему (так, ниже мы увидим, что естественные законы, кроме первого и второго, работают только в государстве, а не в естественном состоянии). И в этом он следует высокой метафизической традиции, а именно Аристотелю, для которого искусство (техне) есть не дополнение, но завершение и актуализация природы.

Далее Гоббс объясняет свой метод, а точнее, его эпистемологические основания. Откуда приобретается знание о человеке и государстве? Во — первых, чтобы его приобрести, нужно читать не книги, а людей. Но людей, в свою очередь, невозможно читать без того, чтобы «читать самого себя». Итак, отвергается схоластическое книжное знание, но отвергается не в пользу эмпирического наблюдения природы, а в пользу создания новой системы знания, которая рождается с нуля и исходит из элементарной интроспекции. Интроспекция должна принести нам, по аналогии, и знание о других людях. А правителю и учителю правителя — знание о человеческом роде. Казалось бы, все ясно. Заметим, впрочем, что вряд ли таким путем удастся добыть знания об отношениях людей друг к другу… Зато об этих отношениях Гоббс нам ясно говорит, в этом же абзаце, что они заключаются во взаимном сравнении. Если я вычитываю в себе знание о том, что происходит в душе друг друга, то другой, скорее всего, занимается тем же самым, и эта зеркальная картина рискует обернуться гонкой соперничества и недоверия… Но об этом ниже.

Пока Гоббс честно пытается провести нас путем интроспекции по восходящей и начинает с теории познания. Познание начинается с ощущений, продолжается в представлениях, в их ассоциации. А затем возникает речь, которая впервые только и позволяет проводить абстрактные рассуждения, относящиеся ко всему человеческому роду. Стоп! Речь — это, очевидно, социальный феномен. Она служит для общения людей[6] и требует точных определений. На основе речи возникает рассуждение, в котором неизбежны ошибки, поэтому «при возникновении спора по поводу какого — то мнения спорящие стороны должны добровольно согласиться между собой считать правильным мнение какого — либо арбитра или судьи».

Гоббс полностью верен здесь тому направлению средневековой схоластической философии, которое называется «номинализмом» и учит, что реальны только единичные предметы, а общие сущности появляются только в речи[7]. «Универсалии», то есть родовые сущности, это имена без реального референта.

Итак, читая в себе, мы пришли к довольно непрочным цепочкам представлений из личного опыта. Как только возникла нужда в абстракции, мы вышли на уровень, где нам необходимо слушать других людей и вступать с ними в соглашение. На этом уровне, который вообще — то предшествует государству, мы сразу приходим к необходимости договора и верховной власти. Дедукция оказалась сложнее, чем нам обещали.