Единство и одиночество: Курс политической философии Нового времени

Б. Предыстория

О предыстории термина в данном случае говорить почти не приходится, так как термин «репрезентация» почти сразу осмысляется в понятийном смысле, в контексте все той же теории «мистического тела» народа и короля. Этот понятийный смысл еще не тот же самый, что сейчас, но он уже предвосхищает современный. Отдаленным предшественником этого понятия было понятие образа и, еще шире, понятие подражания (мимесиса). Эти понятия были разработаны уже Платоном, который выстроил ряд пропорций: вещи подражают эйдосам, настоящим вещам, а тем, в свою очередь, подражают искусственные вещи. Эйдосы принадлежат порядку власти, и над ними высится верховная идея блага. Соответственно Платон выступал против подражания второго рода и критиковал его, особенно за то, что оно становится самоцелью, доставляет удовольствие самим фактом подражания и заслоняет от человека обратный ход мысли — от вещей к их первичным моделям, идеям. Однако на деле наиболее опасными представляются Платону те образы, которые одновременно претендуют на роль модели или отсылают к мнимой модели. Согласно Ж Деле — зу, такую роль играет, например, «софист» из одноименного диалога[13]. Ж Лакан, анализируя рассказ о современных Платону живописцах (из Плиния Старшего), также показывает, что искусство не просто подражает вещи, а конкурирует с ее идеей[14].

В то же время отношение Платона к мимесису двойственно. Мимесис, используемый в его собственных диалогах, направлен именно на негативное отображение идеи. (Именно на такую роль будет претендовать современная «репрезентация»!) В античной философии идет амбивалентная игра вокруг слов «эйдос» и «эй — долон» (копия, идол) — последний термин становится центральным в философии Эпикура и переводится на латынь как «симу — лякр»[15]. Тема борьбы с изображениями («идолами», по — гречески) является центральной и для иудейской монотеистической теологии, которая во многом перекликается с учением Платона.

В дальнейшем в античности тема мимесиса активно развивается. В целом античность колеблется между миметически — икони — ческой (образ — копия) и реалистически — метонимической (то есть образ является частицей самого тела или его «истечением») трактовками образа и знака. Но в дохристианской античности эта тема, как правило, не становится предметом политической теории — народные избранники (афинские стратеги или римские трибуны) не считались его представителями, а тем более его образами. Собственно демократическим считалось занятие государственных должностей по жребию. Тема же воплощения множества в чьей — то персоне до поры до времени отсутствует в греческой мысли: Платону не могло прийти в голову, что, скажем, собрав и связав много вещей воедино, мы получим их воплощенную идею, что из многих копий можно собрать оригинал.

Идея воплощения, предшествующая средневековой «репрезентации», возникает в применении к эллинистическому монарху (nomos empsychos, одушевленный, олицетворенный закон) и отсюда переходит в христианскую теологию. Но здесь тоже не идет еще речь об инкорпорации множества в единство, а о материализации бестелесных, духовных основ государства (закона или разума).

В христианской теологии приобретает новый поворот платоновская тема оригиналов и подражаний, с возникновением вопроса об изображениях Бога. Как мы знаем, в Византии 8–9 веков происходит бурный конфликт сторонников и противников икон и побеждает новая точка зрения, что икона не просто подражает, но прямо содержит в себе Бога. Подобная борьба шла гораздо позднее и в Европе, между протестантами и католиками. Католическая идея евхаристии достаточно близка к православному пониманию иконы (хотя саму икону католики понимают иначе). То есть и в Восточной, и в Западной теологии были выработаны альтернативные теории образа, которые отрицали за ним его подражательный или символический характер, но оправдывали поклонение образам тем, что в них реально воплощается священное.

Свою роль в современном понятии репрезентации сыграла и номиналистическая схоластика, которая понимала любое единство как объединение или даже суммирование единичных вещей. При таком понимании становится возможным помыслить политическое тело как буквально сумму составляющих его людей. Номиналисты, как я уже упоминал, часто занимали умеренно демократические позиции (в частности, под держивали «концилиаризм», коллегиальность в церкви), но нарождающаяся доктрина репрезентации вначале стала использоваться как раз для обоснования абсолютной монархии.

Современная репрезентация образуется на стыке двух феноменов: католической идеи воплощения, инкорпорации, когда сообщество физически «репрезентирует» Христа, а тот, в свою очередь, репрезентирует сообщество; и нового понимания живописного образа, не как простой копии, но как средства, используемого субъектом для овладения реальностью. В XVII веке Декарт развил это понимание в субъектно — ориентированную метафизику.

В. История

Термин «репрезентация» появляется в позднее Средневековье (XIV вбк) в Италии. Поначалу он означает присутствие собственной персоной; изображение, воплощение. Уже на раннем этапе он применяется к присутствию Христа в литургии. Фома Аквинский отмечает, что политическое сообщество «репрезентирует» (отображает) божественное правление миром[16]. Здесь репрезентация вписывается в аналоговую, «онтотеологическую» логику схоластики: в соответствии с ней человеческий мир устроен по аналогии с целым миром и управляется по той же модели, по которой целый мир управляется Богом.

Далее понятие развивается в рамках теории корпорации. Корпорация как тело короля определяется как persona ficta et repraesentata — юридическая фикция единства и единство как реальное воплощение. Позднее оба смысла — и фиктивно — юриди — ческий, и персонально — воплощающий — вольются в само понятие репрезентации, образуя его основные полюса. Здесь репрезентация понимается в двух противоположных направлениях. Во — первых, в нисходящей логике: Власть исходит сверху, от Бога, Бог далее воплощается в короле, тот далее в сословиях, те — в профессиональных корпорациях. Во — вторых, репрезентация понимается частично как деривация и легитимация власти «снизу»: Бог дает власть народу, народ «инкорпорируется», воплощается в сословиях, а те — в персоне короля. Теория репрезентации выступает на этом этапе в паре с теорией общественного договора (consensus). Здесь, как мы уже упоминали, демократические элементы сочетаются с монархическими, но и те и другие обосновывают глубокую интеграцию средневекового общества.

В XVI–XVII веках понятие репрезентации употребляется «на всех фронтах», и для обоснования абсолютизма (у Гоббса, в восходящей модели, где субъекты «авторизуют» монарха быть их представителем, а у Боссюэ — в нисходящей модели, где монарх является репрезентацией Бога), и для обоснования сословного государства, в котором сословные институты представляют единство народа (Альтузий). (Как мы уже замечали в связи с другими политическими понятиями, их смысл может меняться с точностью до наоборот, поэтому они все время находятся в центре идеологической борьбы. Эта идеологическая двусмысленность означает также, что понятия не самодостаточны — они происходят из событий, то есть из кризисов и поворотов, которые обнажают их противоречивость, но и придают им ту или иную направленность.)

«Барочная» монархия XVII века — эпоха расцвета логики репрезентации. «Репрезентация» народа королем выражается в блеске его персоны и его двора. Но в то же время эта репрезентация (в отличие от средневекового корпоративного варианта) имеет тенденцию к дистанцированное ™ от народа, к превращению в зрелище. Кроме того, в рамках описанного выше абстрагирования «государства» от государя, персоналистский, блестящий аспект репрезентации постепенно сменяется абстрактно — бюрократическим, системой юридических фикций, описанных у Гоббса. Гоббс упоминает, что в «естественном состоянии» власть — могущество относится на «репутации». То есть в ситуации, когда любая власть относительна, она должна опираться на воображаемые средства, на блеск и пышность как выражение власти. Но сам Гоббс предпочитает построить власть как правовое соотношение сил, оставив, впрочем, воображаемую ауру верховной власти в виде пугающего Левиафана.

«Левиафан» Гоббса знаменует собой отход от «христианской» модели личного воплощения к «иудаистской» модели, подчеркивающей отчужденность и земную трансцендентность власти. Карл Шмитт, в своей работе «Католицизм и политическая форма», подчеркивает первый, персоналистский момент репрезентации как основной. Для Шмитта репрезентация — это логика типа, идеальной модели. Михаил Ямпольский в своем Возвращении Левиафана, напротив, описывает процесс абстрагирования и обезличивания «репрезентации», ее превращения в структурную схему. Ясно, что здесь идет речь не только об исторической динамике, но и о различных видах представительства — репрезентации как персонификации и репрезентации как абстрактной системы.

В XVII веке «репрезентация» становится не только политическим, но и эпистемологическим понятием. Познание осмысляется в эту эпоху как проецирование мира субъектам на некую доступную и обозримую для него плоскость. Субъект активен в познании, он вторично придает вещам их, казалось бы, уже наличное присутствие. Отношение познающего субъекта к вещам — такое же, как у барочного монарха — к его подданным. Субъект приводит вещи к их истине, познает их и манифестирует их для других субъектов, в залитой светом публичной сфере, центром которой является суверен. Цель репрезентативного знания — человеческая мощь.

В результате «репрезентация» постепенно становится синонимом образа. Но образ теперь понимается принципиально по — новому: не как копия и не как частица вещи, а как абстрактная, почти юридическая структура взаимоотношений субъекта и предмета. Эта структура обратной связи между субъектом и предметом аналогична структуре политической репрезентации (между представителем и множеством народа, которое он выражает и одновременно конституирует в единство). Тождество политико — теологической репрезентации и репрезентации познавательной наиболее четко прослеживается в философии Г. Лейбница — его монады «репрезентируют» множество других, собирая их воедино, выражая и воспринимая[17].

Тождество научной репрезентации и репрезентации политической особенно очевидно уже в наше время, когда система выборов в репрезентативной демократии устроена по образцу есте — ственно — научного исследования: нужно узнать скрытую волю неизвестного нам народа, для этого создается весьма условная процедура, где каждый член народа, без смущающих воздействий, которые бы создало публичное голосование, скажет «да» или «нет». Примерно так же фиксирует молекулы электронный микроскоп, и молекулы тоже могут ответить только «да» и «нет» на исследовательский вопрос. Разница заключается в том, что молекулы интересуют физика как бездушный объект, а люди на выборах проявляют свою субъективную волю, они сами являются и субъектами, и объектами эксперимента (людей же как объектов изучает социологический опрос, использующий те же методы, что и выборы, но на выходе получающий не общую волю, а эмпирическое «общественное мнение»).

Г. Логическая структура

Определим теперь четко политическую репрезентацию:

1) Репрезентация есть прежде всего сведение множества людей к их единству. Это сведение осуществляется, во — первых, в живой фигуре корпорации и личности суверена, а во — вторых, предполагает целую систему юридических фикций и символических соответствий.

2) Репрезентация есть форма коллективной субъективности, то есть построение коллектива, управляющего собой, знающего себя и манифестирующего себя. Поскольку напрямую таким субъектом может быть только Бог, государство управляет собой при помощи упомянутой системы символических соответствий.

3) Репрезентация есть структура передачи полномочий, отсылки, отправки, которая в этом смысле является фундаментальной для символа как такового.

4) Репрезентация есть не только структура, но также и событийный переход субъекта от подчинения к самодеятельности и самоуправлению. Этот переход, взятие себя в свои руки, имеет революционный характер.

Можно по — разному классифицировать типы репрезентации. Главными представляются следующие деления:

— репрезентация как юридическая фикция и репрезентация как претензия на реальное, физическое единство. Первая может выступать просто как символическое обозначение множества как единого, а может — как система замещений. Второе, «буквальное» понимание репрезентации имеет в виду уже психологические механизмы идентификации18;

— «аналитическая» репрезентация, при которой главными выступают частные, фрагментированные субъекты, у каждого из которых есть своя доля целого, свой представленный интерес, и «синтетическая» репрезентация, которая призвана снять все частные особенности и слить всех субъектов в едином и единичном целом[19]. Если первый тип характерен для утилитаристского, потребительского понимания демократии, столь распространенного сегодня, то второй восходит к суверенитету гоббсовского типа и до сих пор является «официальным» для любой конституционной представительной демократии.

Д. Дальнейшая история понятия

Разработка понятия репрезентации у Гоббса дала пример радикального «синтетического» понимания, которое в то же время носит сугубо юридический, фиктивный характер. У Гоббса каждый индивидуум по отдельности уполномачивает суверена быть его личным представителем. Но в результате этого акта индивид лишается почти любых прав, и они переходят к суверену.

Естественно, такая радикальная форма абсолютизма не могла всех устраивать. В Англии продолжалась борьба теоретиков сословного народовластия и реформации против абсолютной монархии. Борьба эта увенчалась в конце концов успехом, в Славной Революции 1688 года. Джон Локк, теоретик этой революции, вернулся к пониманию парламента как представительного органа (тела), в отсутствие какого — либо суверена. Но на континенте республиканское сопротивление абсолютизму шло другим путем. В XVIII веке вызревает идея нации как внесословного единства народа. Уже Дени Дидро, который написал в «Энциклопедии» статью «Репрезентация», приписывал представительство нации, хотя и понимал ее еще в сословной форме. Руссо, потребовав суверенитета народа вне всяких сословий, отказался от идеи репрезентации, противопоставив себя как абсолютизму, так и теоретикам сословного народовластия от монархомахов до Локка.

Но дальнейшая рецепция идей Руссо была неожиданной. Американская и Французская революция конца XVIII века провозгласили, в том или ином виде, суверенитет народа. Но и в том и в другом случае возник не предвиденный Руссо монстр «представительной демократии». То есть нация, народ вне всяких сословий, все равно правит через своих представителей, которые реализуют ее единство. Эти представители единой нации находятся где — то между сословными представителями Средневековья и суверенными представителями Нового времени. «Представительная демократия» была, конечно, решением, учитывающим размеры государства, но, кроме того, и определенную аполитичность буржуазии, а также была компромиссом между демократическими и аристократическими крылами обеих революций.

Надо заметить, что обе революции, Американская и Французская, выросли из кризиса старого, сословного представительства, в первом случае из разногласий по поводу взимаемых Англией без согласия американских представителей налогов, в другом из созванных королем Генеральных Штатов. Таким образом, здесь в событийной форме произошел поворот от сословно — представи — тельной и, значит, пассивной трактовки представительства к его национальной, суверенной и активной трактовке. Двусмысленности понятия была тем самым придана ориентация.

В Америке термин «представительная демократия» предложил Александр Гамильтон. Но полноценная теория представительной демократии (без использования термина) была дана во Франции, революционным аббатом Эммануэлем Сийесом, в небольшой брошюре «Что такое третье сословие»[20]. В этой брошюре Сийес показал необходимость представительства суверенного народа, но представительства всей нации, в которой преобладает третье сословие.

Сийес разделял ординарное представительство, соответствующее конституции, и экстраординарное, учредительное представительство, которое возникает во время революции с целью принять эту конституцию и которое поэтому не ограничено никакой правовой формой. Эта революционная форма репрезентации позднее получила развитие в «Советах» самоуправления, возникавших во Франции в 1871 году, в России в 1917 году, в Венгрии в 1956 году и в ряде других революционных государств. Эти Советы, возникнув из недр «старого порядка», выполняли прежде всего роль по его демонтажу. Таким образом, репрезентация, как и суверенитет, имеет свою революционную сторону, оборачиваясь против тех самых властей, которые претендовали на репрезентацию общества сверху вниз.

После поражения Французской революции в Европе настал период реакции. В рамках компромисса между революцией и Старым режимом, Гегель создал модель многоуровневого либерального государства, которое венчает мало что решающий монарх, ставящий точки над i. Гегель указывал, что эта персональная инстанция необходима, так как она репрезентирует свободную субъективность каждого из граждан. Так он апеллировал к старой, персоралистской форме репрезентации в терминах субъективистского индивидуализма и либерализма.

XIX и XX века были в целом временем победного шествия представительной демократии, в той или иной ее форме. На протяжении всего этого времени то и дело обострялось противоречие между «аналитической» и «синтетической» трактовками репрезентации. Является ли парламент местом согласования интересов (эта интерпретация более принята в англосаксонских странах), или же он выражает несводимое единство нации (континентальная модель)? Актуальны обе эти модели, но по мере сращивания современного государства с бизнесом и по мере преобладания экономической легитимации этого государства налицо опасность преобладания «аналитической» трактовки репрезентации и постепенной эрозии публичной сферы государства.

Институт репрезентации — канал коммуникации политики с иными сферами культуры (религией, искусством, наукой). Так, начиная с XIX века политическая репрезентация тесно сближается с экспериментальной наукой — государство стремится узнать волю внешнего ему народа («черного ящика») через выборы, организованные по строго соблюдаемой формальной процедуре. Особую, промежуточную между политикой и искусством нишу занимают средства массовой информации.

В наше время, когда доминирующим средством массовой информации становится телевидение, политика все больше превращается в зрелище, постоянно подручное, яркое, доступное для созерцания, но удаленное в пространстве и времени, закрытое для непосредственного участия. Мы в каком — то смысле возвращаемся в XVII век, век барочной репрезентации, а точнее, сразу в точку его кризиса. Телевизор в наше время — красный уголок, политический алтарь любого дома, способ политизации в одиночестве. Репрезентация в смысле современных медиа, все более индивидуализирующих пользователя (телевидение, Интернет, аудио— и видеоплееры), реализует сегодня заложенный с самого начала смысл: интеграцию отчужденного общества одиночек посредством воображения и символа. Но опасность телевизионного «подключения» к политике — в пассивности и изоляции зрителя и в безответственности тех, кого показывают на экране. Они представляют нас, но мы их не выбираем и не уполномочиваем. В этом смысле Интернет, хотя он тоже построен на воображении одиночки, может потенциально сыграть революционную роль, поскольку позволяет активно разделить, сообщить одиночество.

Однако на массовом уровне репрезентация в СМИ, и даже в Интернете, все больше работает по «нисходящей» модели: телевизионные персонажи формируют простых членов общества, поскольку те подражают тому, что видят по телевизору, перенимают типичные формы поведения. Голливудское кино, любимые нашими зрителями сериалы являются своего рода репрезентативным институтом, поскольку их эстетика полностью построена на столь любимой Шмиттом типизации. Сериалы играют скрыто политическую роль: их эстетика, основанная на сознательной и акцентируемой штамповке, сильна тем, что задает массам стереотип поведения и модель идентификации: такого рода репрезентация формирует массу. У нас в России во время перестройки сначала не отрываясь смотрели съезды депутатов, а потом, когда интерес к политике угас, стали по инерции смотреть сериалы. Но если в первом случае идентификация с происходящим на экране могла вылиться в политическое действие, сегодняшние программы, как политические, так и развлекательные, предлагают нам скорее «суррогаты коллективности».[21]

Репрезентация сегодня переживает кризис. Идея единства нации разрушается, поскольку теряется ее этническая и культурная гомогенность. Государства, и особенно новые межгосударственные образования, слишком велики, чтобы в их органах власти были реально представлены местные интересы. К тому же институты созданы по принципу репрезентации единства, и поэтому центральная элита все более независима от своих конституентов. В СМИ идет все большая эмансипация знака от референта. Люди все меньше склонны идентифицироваться с парламентскими политиками, с массовыми партиями, с идеологиями — скорее, они ориентируются на медийные фигуры и рекламные кампании, занимая по отношению к политике позицию разборчивого потребителя. Впрочем, идея репрезентации изначально находится в противоречии с демократическим, гражданственным обществом. Это видел уже Руссо, а в наше время Арендт, которая считала, что репрезентация культивирует политическую пассивность гражданина, его разобщенность с другими, акцентируя только его идентичность. Возможной альтернативой, репрезентацией активности могли бы быть, с ее точки зрения, революционные Советы — цепочка последовательного делегирования, основанной] на прямо демократических местных собраниях граждан. Но Советы очень непрочны и легко подчиняемы партиями или исполнительными комитетами. Советы — это форма репрезентации, которую Сийес называл учредительной, экстраординарной. Пусть они не обладают суверенным блеском или правовой формой, они содержат в себе более фундаментальное, событийное ядро репрезентации — переход человека от пассивности к активности, от подчинения к самоуправлению. Современный кризис суверенного репрезентативного государства неизбежно приведет и уже приводит к расколу суверенитета и репрезентации на их консервативную и революционно — резистентную формы.

Литература для чтения

Понятие государства в четырех языках. СПб.: Европейский Университет, 2002.

Ямпольский Михаил. Возвращение Левиафана. М.: НЛО, 2005.

Geschichtliche Grandbegriffe. Historisches Lexikon 2ur politisch — sozialen Sprache in Deutschland / Hrsg. O. Brunner, R. Koselleck. Stuttgart: Klett — Cotta, 1972—.

Kervegan Jean — Francois. Sovereignty and Representation in Hegel // The Philosophical Forum 31. 2000. № 3&4. P. 233–247.

Nancy Jean — Luc. La creation du monde ou la mondialisation. P.: Galilee, 2002.

Pitkin Hannah. The concept of representation. LA: The University California Press, 1967.

. Skinner Quentin. The Foundations of Modern Political Thought. Cambridge: Cambridge University Press, 1978.

Penser la souverainete a l'epoque moderne et contemporaine / Ed. G. M. Cazzaniga et Y. C. Zarka. P.: Vrin, 2001.

Вопросы на понимание:

1) Каковы основные системообразующие политические понятия Нового времени?

2) Как эти понятия связаны между собой?

3) Вкратце опишите возникновение каждого из них.

4) Как основные политические понятия Нового времени соответствуют другим сферам культуры этой эпохи, — найдите соответствия в искусстве, науке, общей философии.

5) Каково современное значение указанных понятий? Какие противоречия в их значении обнаруживаются в текущей политике?

Никколо Макиавелли и его "Государь"

1. Введение

Никколу Макиавелли по праву считается основателем политической науки Нового времени. Но в то же время в его «Государе» мало от науки в нашем его понимании. Это не схоластический, а типично ренессансный трактат, стилизованный под римскую античность и состоящий из прихотливо связанных между собой рассуждений. Рассуждения эти в основном посвящены не теоретическим рассуждениям о политике (о ее сущности, цели и т. п.), а вполне практическим наблюдениям и рекомендациям. Это, строго говоря, не scientia politica, a ars politica — учебник не науки, но искусства.

Вспомним то, что говорилось о соотношении истории и теории. Можно, конечно, читать Макиавелли как нашего современника, учиться у него, как себя вести, соглашаться или негодовать. Но нам уже не так заметно, какие фундаментальные сдвиги в понимании политики заложены в этой книге — для этого нужно оживить контекст и прочесть текст очень внимательно.

Книга Макиавелли была в свое время (в XVI и XVII веках) европейским «бестселлером» — несмотря на то, что она была вскоре после выхода запрещена церковью, и в большой мере благодаря этому. Имя Макиавелли было еще более популярно, чем его книга. Относительно немногие подпольно читали ее, но очень многие слышали о ее взрывчатой силе, так что имя Макиавелли ассоциировалось с самим дьяволом (по — английски даже называли дьявола «Old Nick»). Лишь немногие смелые люди (например, Ришелье и Фрэнсис Бэкон) открыто восхищались гением Макиавелли. Но гораздо больше политиков и ученых тайно пользовались его книгой как учебником политического искусства.

С чем же связаны роль и слава книги Макиавелли?

Прежде всего — с радикализмом и смелостью Макиавелли во всем, что он пишет. Макиавелли беспощаден, бескомпромиссен в своей критике эпохи, человека и прежде всего христианства.

Макиавелли не просто смягчает и гуманизирует христианскую проповедь — он сбрасывает маски и нарочито отказывается от христианских этико — политических принципов. Так, он не просто отбрасывает традиционные христианские добродетели, но и иронически переворачивает их. Флорентийский канцлер объявляет «добродетелью» (virtu) решительный политический цинизм и выводит в качестве образца добродетели Цезаря Борджиа.

Итальянский ренессанс XV–XVI веков был временем культурного и религиозного слома, отхода от гиперрелигиозности и аскетизма Средних веков. Основными лозунгами этого времени стали «гуманизм» (открытие достоинства человека), возврат к античности, прежде всего римской, и в то же время идеализирующий платонизм. Гуманистический энтузиазм доходил до того, что А. Лосев называет «титанизмом» — сила человека казалась беспредельной, и отдельные представители Возрождения пытались воплотить эту безграничность в собственном творчестве. В отличие от античности, человеческая сила понималась в том числе как магия и техника—, в своем самоутверждении человек опирается на изобретенные им хитроумные устройства. Но при всем при том крупные ренессансные личности делали ставку скорее на разносторонность и гармонию, чем на волю и реализацию. Человек как идеал был для них важнее возможных свершений этого человека.

У Макиавелли — автора пограничного между собственно Ренессансом и Новым временем — появляются новые нотки. У него есть одержимость и вера в собственные силы, присущие Ренессансу, но они проявляются не в реализации разносторонней человеческой личности, не в поиске гармонии, а в мрачном утверждении абстрактной, атомарной субъективности. В Государе, изнутри Ренессанса, звучит ему похоронная песнь.

С точки зрения лейтмотива нашей книги — единства и одиночества — цинизм и отчаянность Макиавелли предстают как первые формулировки политического одиночества (кстати, книга современного французского философа Л. Альтюссера о Макиавелли так и называется — «Одиночество Макиавелли»[1]). Действительно, «государь», этот «новый князь», борется за власть, выпадая из всех привычных структур. «Новый» и значит, по Макиавелли, «одинокий». Только ценой одиночества князь и мог бы, как надеется Макиавелли, консолидировать Италию в политическое единство. Но он не может при этом никому доверять и сам должен постоянно проявлять вероломство. Таким образом, власть определяется по ту сторону признания, и ценой национальной солидарности итальянцев становится полная аномия и одиночество индивида — пока что только одного индивида, князя — властолюбца, но угадывается здесь и одиночество политического индивида Нового времени вообще.

Резонанс книги Макиавелли, как ни странно, связан с историческими событиями, иными, чем те, о которых он непосредственно писал. Писал он о маленьких итальянских городах — государствах. Но в XVI веке большие европейские королевства (Франция, Испания) секуляризуются, становятся территориальными и «суверенными». В результате реформации XVI века некоторые государства вообще порывают с Папой. А значит, они уже не держатся просто на традиции, а являются в каком — то смысле «новыми», даже если трон передается по наследству (в Англии, например, конфликт католиков с протестантами). На понимание политики влияет и открытие нового мира в Америке. Все эти процессы делают книгу, посвященную новому, строящему свою власть заново государю, особенно актуальной.

Но мы будем прежде всего говорить о самой книге Макиавелли и о ее авторе, личности в высшей степени замечательной.

2. Биография

Никколо Макиавелли родился во Флоренции 3 мая 1469 года. Флоренция, как и многие итальянские города позднего Средневековья, совмещала в себе элементы средневекового сословного города («коммуны») и античного города — государства. Флоренция была республикой, со сложной системой коллегиальных институтов сословного «представительства». Политические права в этой республике были максимум у 3000 человек. Но с середины 1434 года во Флоренции стало почти монопольно править буржуазное семейство Медичи — вначале республиканские институты сохранялись, но постепенно теряли значение. В 1494 году очередной Медичи, Пьеро, был изгнан из города, и с 1494 до 1512 года Флоренция вновь стала республикой. Вначале ведущую роль в ней играл монах Джироламо Савонарола. Это был протореформатор (предвосхищающий в чем — то Кальвина), талантливый проповедник настоящей религиозности (против ренессансного гуманизма) и теократической республики, который достиг ведущего положения во Флоренции благодаря своей харизме. Савонарола жег на кострах картины Боттичелли — его республиканизм и демократизм носили выраженный антиренессансный характер. Римский папа, разумеется, был в ужасе от этого деятеля, и ему удалось склонить на свою сторону влиятельных флорентийцев. В 1498 году Савонарола был сожжен на костре[2]. После падения Савонаролы главой («гонфалоньером») республики становится Пьетро Содерини, друг Макиавелли, и последний вскоре получает пост секретаря Десяти — совета, ведающего военными и иностранными делами (отсюда известное посмертное прозвище Макиавелли — «флорентийский канцлер»). Это высокий бюрократический пост. В течение четырнадцати лет пребывания на этом посту Макиавелли развивает бурную дипломатическую деятельность, ездит по всей Италии, встречается с важнейшими деятелями политики и культуры (ведет дела с Чезаре Борджиа, приятельствует с Леонардо да Винчи, дружит с выдающимся политическим деятелем и мыслителем Франческо Гвиччардини). В 1512 году республиканский режим свергают, и к власти снова приходят Медичи. Макиавелли арестовывают по подозрению в заговоре против Медичи, пытают и затем ссылают «в деревню» (то есть в небольшое поместье под Флоренцией).

Там, уже в 1512–1513 годах, он пишет своего «Государя», эту инструкцию для единоличных правителей — возможно, чтобы показать, что он может быть полезен не только республике, но и монарху. Макиавелли посвящает «Государя» одному из Медичи, Лоренцо (который как раз тогда становится правителем Флоренции), и посылает его ему. Но ответа не получает. Потом, в той же деревне, Макиавелли пишет гораздо более объемные «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия», где дает политические инструкции республикам. Затем он создает сучубо исторический труд — «Историю Флоренции». При этом в деревне он скучает и спасается от меланхолии только чтением и написанием книг. В 1526 году разражается международный кризис — большие европейские королевства (Франция и Испания) хотят подмять под себя Италию (то есть раздробленные итальянские города). Сначала Франция и Испания конкурируют между собой, но к 1526 году Франция проигрывает, и Италия рискует оказаться под властью Испании. Макиавелли наконец вызывают во Флоренцию и дают официальное поручение организовать союз итальянских коммун против врага. Он развивает бешеную активность и организует народное ополчение, собирает средства на строительство укреплений. У него ничего не получается. Надо сказать, что когда в Государе и в некоторых письмах Макиавелли говорил о последнем шансе спасти республику, то он оказался прав: неудавшийся ему в 1526 году союз, возможно, был действительно последним шансом объединить Италию в «национальное» государство по типу Франции и Испании. Следующий представится только в XIX веке. Правда, в результате побед испанцев режим Медичи снова слетает, и вновь воцаряется республика. Но Макиавелли на этот раз не берут в правительство. Он очень расстраивается и, не в последнюю очередь из — за этого разочарования, умирает в 1527 году. Только в 1532 году выходит из печати «Государь». А уже в 1552‑м книга Макиавелли входит в издаваемый папой 

«Индекс запрещенных книг». Как видим, у этого учителя искусства политики не все, мягко говоря, получалось, как он хотел. Что ж, как минимум половину в людских делах, по его собственному учению, решает фортуна… Но возможно, главное — не в результате, а в самой практике, тренировке «доблести».

3. Государь

Перейдем теперь к содержанию книги. Что в ней самое важное? На что нужно в первую очередь обращать внимание?

А. Начнем с ее структуры-. Макиавелли никак ее не обозначает, но при внимательном чтении она бросается в глаза.

Первая часть, главы 1 — 11, посвящена типам государств, и особенно новым государствам. Вторая (главы 12–14) посвящена военному делу, тому, что Макиавелли называет «оружием» (агта). В третьей части речь идет о качествах правителя и даются соответствующие практические рекомендации. Наконец, четвертая часть (главы 25–26) подводит мировоззренческий и практический итог книги, возвращаясь при этом к ее первым, вводным главам.

Б. Теперь поговорим более подробно о революционности «Государя».

Что отбрасывает и переворачивает ее автор?

Во — первых, сам жанр «Государя» — это ироническая инверсия популярного ренессансного жанра «Зерцало Принца» (инструкция наследнику престола, в которой ему предписывается быть скромным, справедливым, великодушным, благочестивым и так далее, а также даются соответствующие образцы). Макиавелли дает совсем другие инструкции: о том, что государь «должен приобрести умение отступать от добра и пользоваться этим умением смотря по надобности»[3]; «по возможности не удаляться от добра, но при надобности не чураться и зла»[4].

Макиавелли активно пользуется понятием virtu, которое в Средние века обозначало «добродетель», в частности христианскую добродетель, основанную на самоумалении. Но наш автор понимает его совсем по — другому — способности к жестокой, целеустремленной политике, не заботящейся о спасении души. И здесь имеет место переворачивание. Поэтому по — русски лучше переводить virtu, как «доблесть» — к «добру» (Вопит.) она имеет мало отношения.

Чтобы понять революционность книги, важно понять, чего Макиавелли в ней не делает.

Так, он отказывается от употребления юридического языка (который в его время был обязателен для политической науки). Одновременно в этике Макиавелли отказывается от понятия справедливости (обязательного в схоластическом учении об обществе). В начале главы 12 Макиавелли дает чеканную формулировку:

Основой же власти во всех государствах — как унаследованных, так и смешанных и новых — служат хорошие законы и хорошее войско. Но хороших законов не бывает там, где нет хорошего войска, и наоборот, где есть хорошее войско, там хороши и законы, поэтому, минуя законы, я перехожу прямо к войску[5].

Макиавелли отказывается и от подробного обсуждения типов режимов, в их аристотелевской классификации (монархия — аристократия — демократия). Он делит государства на республики и княжества (принципаты), но главное значение придает другому делению: на новые и старые государства. По сравнению со Средневековьем, мир очень упрощается. Но в то же время он становится непредсказуемым.

В. Основная мысль трактата Макиавелли — это новизна. (Мы помним, что на заре Нового времени, когда Макиавелли пишет свою книгу, идет открытие гигантских пространств в окружающем Европу Океане, в искусстве и в политике идет активное освоение пространства, дали.)

Автор «Государя» уделяет особое внимание — новым или «смешанным» княжествам. Его книга — своеобразная инструкция по ситуациям разрыва традиций. Заметьте, что новизна имеет и временной, и пространственный моменты: открываются новые земли, и в то же время в прошлое уходит эпоха, а начинается нечто беспрецедентное.

Макиавелли мало цитирует в своем трактате стихов, и каждый раз они выражают основные мысли книги. Так, в главе 17 цитируются слова Дидоны из «Энеиды» Вергилия:

Res dura et regni novitas me talia cogunt Moliri, et late fines custode tueri.

(Трудные обстоятельства и новизна моего царства заставляют меня предпринимать все это и широко ограждать свои пределы сторожевыми силами[6].)

Ощущение непрочности мира и настороженности власти сочетается с радостью открытия и завоевания новых земель.

Призыв к новизне — это всегда еще и результат катастрофы, разрыва. Ведение войны руками наемников (по — нашему, «профессиональной армии»), пишет Макиавелли, довело Италию до позора и рабства[7]. Италия в руинах, на грани разгрома. Из — за внезапности наступивших перемен многие почувствовали силу судьбы и решили, что от них ничего не зависит[8]. Из будущего в прошлое течет разрушительная «река» фортуны. Но половина земных дел («или около того»[9]) зависит все же от самого человека. Этот человек должен быть, выражаясь евангельским языком, новым человеком. Спасти Италию может только «новый государь», il principe nuovo. Он сможет построить «плотины» на пути фортуны[10] и в то же время смело схватывать открываемые ей шансы.

Макиавелли не просто описывает новое пространство и время, но призывает к активному обновлению. В этом, как ни парадоксально, он как раз не слишком оригинален, а следует традиции. Обновление, renovatio — это стандартная «политика» христианского общества. На протяжении Средних веков это общество регулярно переживало обновления, возрождения, возвраты к истокам. Ренессанс и Реформация были последними и самыми мощными из таких движений, но вместо обновления они привели в конце концов к разрушению всей политико — теологической системы.

Любое обновление есть не только авангардный прыжок вперед, но всегда также и возврат к началам (потому что для тех, кто был в начале, наш мир был еще новым, а для нас он обветшал, и чтобы открыть для себя собственную юность, надо вернуться назад, к юности забытых предков). Возврат к основаниям = возврат к новизне, и, значит, переоснование, переоткрытие. Так же и революция — как говорит само слово — начинается как отход назад, который только потом осмысляется как прорыв вперед. Тем самым осуществляется овладение собственной историей, собственным государством. Тебе принадлежит только новое, то, что ты сам открыл. Не случаен поэтому в Ренессансе культ античности, возврат к древним, а в Реформации — возврат к раннему христианству. Собственно, Макиавелли и дал своей книге название — De Principatibus — «О Принципатах», но также и о «принципах», первых началах, основаниях государства. Название «Государь» (II Principe) было дано не им, а издателем.

Понимая политику как искусство основания и закрепления нового, Макиавелли сам закладывает основания современной политики. Он является предшественником конституционализма, доктрины, которая отождествляет государство не с традицией, а с актом его основания, с установлением соответствующих норм и институтов. В конституционализме сегодняшнего дня надо слышать тот ветер вновь открытых пространств и времен, который дует из книги Макиавелли.

4. Основные понятия Макиавелли

Первое и главное понятийное нововведение Макиавелли — это «государство», lo stato. Мы описывали уже историю этого понятия, центрального для политики Нового времени. Макиавелли одним из первых применяет его систематически, и без поясняющего определения. Мы помним, что stato означало вначале «статус», статус правителя или статус правления. И у Макиавелли статус, как правило, еще упоминается как «чей — то» властный статус, как то, что приобретает, завоевывает некий «государь». Но в то же время у него персонализм «статуса» уже ослабляется. Макиавелли не столь важно, кто именно олицетворяет собой stato. Что государь, что республика — это просто единицы субъективности. С другой стороны, если это государь, то никакой разницы между ним и государством нет. Действия герцога или короля неотделимы от действий его страны. То есть государство есть простое продолжение тела князя. Оно еще не безлично, как в наше время. Но в то же время оно уже представляет собой простую экзистенциальную единицу, атом власти.

В употреблении Макиавелли термина «stato» трудно не услышать корень stare, стоять, быть стабильным (ср. русское «состояние»). Его «государство» прежде всего должно продержаться, выстоять против сил фортуны. Здесь Макиавелли, при всем своем антихристианстве, следует давней традиции средневековой политической мысли, идущей от Боэция и Августина: благодаря благодати человек и человеческое общество способны выстоять, противостоять разрушительным циклам секулярных событий. Только у Макиавелли на место благодати становится политическая добродетель..

Следующая пара ключевых понятий, используемых Макиавелли, — это доблесть (добродетель) и фортуна (судьба). По — итальянски: virtu и fortuna.

Эти понятия пронизывают всю книгу. Virtu, virtus — это прежде всего добродетель. В латинском языке, у древних римлян, это слово происходило от корня vir, муж. Под virtus понимались мужественные, гражданские добродетели: смелость, великодушие, благочестие. Все они подразумевали активное участие в публичной жизни. Христиане радикально изменили смысл этого слова, заговорив о «христианских» добродетелях (центральные из них — знаменитые теологические добродетели: вера, надежда, любовь [caritas]). Сила тяжести этих добродетелей падает на другой мир, они требуют смирения и, в пределе, реализуются в монашеском служении. Макиавелли же называет «добродетелью» или «доблестъю» (virtu) неслыханные вещи: не просто стоическое противостояние судьбе, но жестокость, готовность применять насилие, холодный расчет. Другими словами, Макиавелли переворачивает христианское представление о добродетели (как смирении, верности и так далее) и возвращает его к римскому понятию virtu как мужества, гражданственности. Но если римская добродетель все же была для своего времени конвенциональна, публично одобряема, то Макиавелли уже не может отойти от христианского очернения гражданской жизни. Его «доблесть» реабилитирует то, что до недавнего времени считалось злом, она асоциальна и непублична, так как часто выражается в тайной хитрости. Отсюда трудности Макиавелли в 8‑й главе «Государя», посвященной «тем, кто приобретает власть злодеяниями». Сицилийский тиран Агафокл, чтобы прийти к власти, творил полный «беспредел», как мы бы сегодня сказали. И Макиавелли описывает его злодеяния без прикрас, отмечая, впрочем, «решительность и отвагу» Агафокла[11]. Встает поэтому вопрос — доблестен Агафокл или нет, есть ли у него virtu! Макиавелли колеблется: он упоминает доблесть Агафокла и в то же время, указывая на его злодеяния, заключает, что «нельзя приписать ни милости судьбы, ни доблести то, что было приобретено и без того, и без другого»[12].