Единство и одиночество: Курс политической философии Нового времени

Итак, два основополагающих для Нового времени события происходят в противоположных направлениях: экспансия вовне и уход вовнутрь. Открываются две бездны, две бесконечности, два мира, подлежащие освоению и ограничению: внешний и внутренний. Два одиночества человека, экстенсивное и интенсивное. Кант, великий протестантский мыслитель, говорил о звездном небе надо мной и нравственном законе во мне. Оба зовут, повелевают. Их связь — открытие нового пространства и необходимость внутреннего обновления (renovatio), возврата к началу. Подумайте о собственном опыте переезда, если вы когда — нибудь переезжали с места на место — вы тогда хотите и внутренне соответствовать изменению обстановки, начать «новую жизнь».

Оба события в равной мере необходимы для становления новоевропейского государства. Их двойственность — внутренняя двойственность Нового времени, объединяющая идеологию всесильного, властного, захватнического субъекта — и идеологию сопротивления, ограничения власти. Экстенсивное одиночество грозит безудержным империализмом, а интенсивное — распадом социальной связи, войной всех против всех. Государство, с его очерченной территорией и аппаратом интеграции индивидов в качестве таковых, опирается на обе эти тенденции, но и ограничивает их — порождая тем самым субъективность как определенное единство. Государство отличается и от необъятного простора океана, и от глубин духа или объединенной этими глубинами общины верующих. Единство, которое человек искал в открытии мира или внутри себя, отделяется и от человека, и от мира, становится особым, от всего отделенным, независимым единствомодиночеством государства, этого земного Бога.

Так начинается Новое время. Но ему еще предстоят катастрофические потрясения, вновь перетасовывающие политические идеи. В следующей лекции мы рассмотрим основные понятия, которые выработаны в эту эпоху.

Литература для чтения

Бибихин Владимир. Новый Ренессанс. М.: Наука — ПрогрессТрадиция, 1998.

Броделъ Фернан. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVII вв. М.: Прогресс, 1986.

Капустин Борис. Современность как предмет политической теории. М.: РОССПЭН, 1998.

JIamyp Бруно. Нового времени не было. СПб.: Европейский университет в Санкт — Петербурге, 2007.

Соловьев Эрих. Парадоксы Реформации // История Философии / Под ред. Н. Мотрошиловой. М.: Греко — Латинский кабинет, 1996. Кн. 2. С. 43–68.

Шмитт Карл. Номос земли. СПб.: Владимир Даль, 2008.

BlumenbergHans. Legitimitat der Neuzeit. Frankfurt aM: Suhrkamp, 1966; or: The Legitimacy of the Modern Age. Cambridge, Mass.: MIT Press: 1983.

PocockJ. GA The Machiavellian moment. Princeton University Press, 1975.

Schmitt Carl. Land und Meer. Stuttgart: Klett — Cotta, 1993; or: Land and Sea. Washington, DC: Plutarch Press, 1997.

Ямполъский Михаил. Возвращение Левиафана. М. — . НЛО, 2005.

Вопросы на понимание:

1) Христианство как историко — политический феномен.

2) Новое время как эпоха. Какие основные события отделяют ее от прошлого?

3) Каковы основные положения политической мысли Лютера?

4) Каково историческое значение Реформации?

5) Продолжается ли Новое время сегодня? Выскажите собственную точку зрения, аргументируйте ее. 

Основные политические понятия нового времени

Прежде чем обсуждать крупнейших представителей политической мысли Нового времени, нужно вначале дать сквозной обзор истории основных политических понятий — тех предметов, с которыми далее систематически работают мыслители. В настоящее время история политических, исторических понятий находится в центре внимания истории и политической теории. Обращение к понятиям, во — первых, дает возможность обобщить многообразие теоретических позиций по нескольким диахроническим линиям, не замыкаясь на «великих» текстах, а имея в виду общее, сетевое пользование понятиями и преобразование их.

Во — вторых, анализ понятий принципиально рефлексивен: это те же самые понятия, которыми пользуемся мы сегодня, которыми пользуется сам историк политических учений. Важно осознавать, каков семантический «груз» понятия, которым мы пользуемся, какой исторический опыт, какие идеологические позиции в нем отложились. А также пытаться понять прошлую эпоху с ее собственной точки зрения, в ее собственных «понятиях», а значит, в ее историческом движении.

В-третьих, понятия образуют первый, исходный и часто проскакиваемый слой теоретического текста. Имея в виду исходные понятия — артикуляции своего предмета, — автор затем строит предикативные высказывания, высказывает свою точку зрения. Понятия образуют его «горизонт» — но, говоря о них, связывая их по — своему, он «задним числом» видоизменяет значение этих самых понятий. Это относится даже к тем авторам, которые «придумывают» понятия — вводят их. В подавляющем большинстве случаев ввод понятия — не запланированное мероприятие, а удачное использование слова обычного языка, обычно на позиции логического подлежащего, а не на маркированной позиции логического сказуемого, которое потом повторяется и закрепляется тематически. Понятия выдумываются, изобретаются, используются не по назначению — но, как любая изобретенная «техника», дают человеку новую точку зрения на возможности мира.

Итак, говоря о понятиях политической философии, мы одновременно говорим о ее предметах — тех сущностях и проблемах, на которые направлено наше исследование, — и об историчных трактовках этих предметов в дискурсе. Понятия призваны зафиксировать то, о чем мы говорим, говоря о политике. Поэтому исследование понятий необходимо диалектично — оно постоянно меняет точку зрения объекта (точнее, субстанции) на точку зрения субъекта, и обратно. Так, мы говорим, с объективной точки зрения — XVII век был расцветом абсолютистского государства — и вдруг спохватываемся и говорим, что в этом веке и установился окончательно термин «государство» вместе с его базовым пониманием. Обе эти точки зрения одинаково необходимы — анализ понятий в отрыве от материальной истории является нонсенсом, но не менее наивен и чисто «материалистический» или «социальный» подход к истории, так как он не может полностью избежать терминов и понятий, выработанных своими «объектами», и игнорировать тем самым их субъективность.

Гегель, крупнейший теоретик «понятия», предложил объединить в его анализе историю и теорию. С гегельянской точки зрения, мы должны проследить реальный исторический генезис понятия, а затем, задним числом, осмыслить этот генезис и прийти к одновременной структуре понятия. Исторические этапы развития будут тогда называться «моментами» и на конечном этапе сосуществовать в форме, подчиненной целому. На наш взгляд, Гегель преувеличил возможность внутреннего «примирения» моментов развития в «идее». Скорее осмысление истории понятия помогает нам увидеть центральные противоречия, вокруг которых разворачивается историческая полемика. Как пишет Р. Козел — лек, исторические понятия представляют собой «двуликого Януса»: они одним лицом обращены в прошлое, в уже понятное и истолкованное, а другим смотрят в будущее, в новые и неизведанные возможности понимания истории.

Внутренние противоречия понятий выходят за рамки понятия и его идеальности, они касаются уже самого исторического движения, исторического времени. Политические понятия, в их двусмысленности и противоречивости, несут на себе след события, которое разворачивает, переворачивает их в одну или другую сторону. В истории понятия обычно несколько таких наслаивающихся переворотов, которые меняют не столько его структуру, сколько его тенденцию. Для Отто Бруннера, Райнхарта Козеллека и их последователей главным поворотным событием современного политического языка стала Французская революция: все наши основные понятия вышли из ее горнила, коренным образом поменяв свой прежний смысл, поменяв темпоральную «ориентацию» с прошлого на будущее. Ведущие понятия, по Козеллеку, подверглись в этот период четвероякой трансформации: демократизации, темпорализации (то есть постановке в зависимость от исторического времени), потенциальной идеологизации и политизации (или, как выражается Квентин Скин — нер, сущностной оспариваемости). В настоящей книге, как уже следует из предыдущей главы, я тоже буду исходить из историчного истока политических понятий, однако я возвожу их здесь скорее к событиям раннего Нового времени (XVI–XVII века), чем ко Французской революции, когда произошла вторая волна их кристаллизации. При этом и темпорализация, и идеологизация, и политизация, и даже в определенном смысле демократизация — присутствуют как тенденции уже в эту первую эпоху. Расхождение с Козеллеком здесь связано как раз с тем, что я исследую понятия в качестве политических, а не «исторических», как они: современная политика возникла в XVI веке, а современный историзм, конечно, в XIX.

Две крупнейшие школы в исследовании истории понятий, школы Райнхарта Козеллека (Германия) и Квентина Скиннера (Великобритания), расходятся по вопросу об универсализме и идеальности понятий. Для Козеллека «исторические понятия» прошлого, во всей их многозначности и концентрированности, претендуют на целостное видение истории и тем самым образуют для исторических деятелей трансцендентальные «горизонты ожидания». Если, по Козеллеку, в исторических понятиях мы имеем одновременно формы осмысления истории и собственно исторические феномены, то для Скиннера понятия (то есть в его понимании значения терминов) являются предметом достаточно хаотичной идеологической борьбы. Поэтому если для Козеллека (логического «реалиста») история понятия дает возможность его интерпретации, в универсальных терминах (ответа на вопрос, «что оно значит?»), то для Скиннера («номиналиста») никакого собственного значения у понятия быть не может, а объяснительную роль играют макроисторические движения, субъекты истории, такие как республиканизм, либерализм и другие. Он стремится прежде всего ответить на вопрос, «кто говорит?».

Наша позиция в нижеследующем изложении соединяет некоторые черты подхода Козеллека (логический анализ понятий в их тотальности, несводимость понятий к словам) и Скиннера (событийно — идеологический, неидеализуемый смысл понятий). Мы будем следовать такому плану: 1) Общие онтологические предпосылки понятия; 2) Предыстория понятия, когда оно интеллектуально подготовлено, но еще не высказано; 3) Возникновение понятия «проблема», которую оно дискурсивно «решает»; 4) Логическая структура понятия, на момент его оформления; 5) Дальнейшая история понятия с ее основными трансформациями и событийными предпосылками; 6) Современный кризис понятия и противоречия политического, которые он выявляет.

Но перед тем как перейти собственно к политическим понятиям Нового времени — государству, репрезентации, суверенитету, — нужно еще сказать главное о том, что их объединяет. Все эти понятия так или иначе возникли в процессе секуляризации теологических, христианских, церковных реалий. Они принадлежат к «политической теологии». Неясно, что важнее — то, что эти понятия теологичны по своей природе (К Маркс, К. Шмитт), или что они все — таки секуляризованные теологические понятия, и что эта секуляризация составляет глубоко специфичное в них. Действительно, политическая теология — это как бы родовая травма и родимое пятно политических понятий Нового времени. Они возникли в результате переноса религиозных понятий на светскую почву — в борьбе и соперничестве с церковью и часто с религией вообще. Таким образом, эти понятия понимались теперь полемически и оппозиционно по отношению к их церковным прототипам. Земная трансцендентность монарха отрицала небесную трансцендентность Бога, спорила с ней и обращала понятие против себя самого, путем удвоения. Современный суверенитет — это не просто абсолютная власть, а суверенитет (монарха), направленный против суверенитета (Бога и папы), — суверенный антисуверенитет. Поэтому новые понятия содержали в себе «вирус» критики религии и дальнейшей секуляризации теперь уже «земной» политической религии. В них просматривается как перспектива нового культа, так и перспектива постоянного богоборчества, которое, впрочем, тоже может стать своеобразной (революционной) религией.

1. Государство

А. Общие предпосылки

В первой лекции мы уже говорили с вами об онтологическом смысле понятия «государство» как единства общества, включающего в себя аппарат обеспечения этого единства. Мы также видели, что государство определяется двумя границами: внешней границей, которая отгораживает его от чужих, и внутренней границей, которая изолирует в сердцевине государства собственно единичное и единственное ядро, которое составляет его идентичность и позволяет членам государства идентифицироваться с ним. Эту общую структуру надо иметь в виду, когда мы подходим к анализу собственно государства, которое возникло в Новое время, государства в узком историческом смысле.

Государство Нового времени соответствует более общему философскому понятию субъекта. Это понятие, несмотря на его фундаментальный смысл, относится преимущественно к нововременной философии и к нововременному мировоззрению. Его предпосылки были заложены Декартом, но свое название и полное развитие оно получило уже в критическом синтезе, данном Кантом и Гегелем. Субъект — это самодостаточная и самоуправляющая, но конечная инстанция, которая руководит не только собой, но стремится контролировать также и остальной ыщ>, репрезентируя его, то есть символически представляя в форме результата собственной активности. То есть субъект есть всегда субъект действия, субъект представления, а также субъект самопрезентации. Это понятие надо постоянно держать в голове, когда мы говорим о современном государстве.

Русское слово «государство» в настоящее время употребляется как перевод западного слова status. Поэтому там, где говорится «государство», подразумевайте status, il stato, Ffitat, der Staat, etc. Русское слово стало применяться по образцу западного в XVIII веке[1], и этимология у него другая, но оба первоначально произошли от обозначения личной власти государя и потом претерпели процесс абстрагирования и обезличивания.

Б. Предыстория

Предшественник понятия «государства» — средневековое понятие корпорации (от лат. corpus, тело), мистического тела короля (или Бога), которое объединяет в одно целое весь народ и которое, в отличие от того или иного короля, вечно, непрерывно. Средневековые юристы различали между личностью короля и «короной», или между физическим и «возвышенным» телом короля, чтобы обосновать непрерывность правления (иначе в междуцарствие правит Христос или Папа). Отсюда известная фраза «Король умер, да здравствует король», — возвышенное тело короля, совпадающее с народом, не умирает. Учение о корпорации заложило основы для трансформации феодального режима правления, основанного на личной, патримониальной власти, в более имперсо — нальный, интегрирующий правителя с народом режим, характерный для позднего Средневековья и Нового времени.

Это теологическая доктрина, ставшая юридической фикцией, — перенос на политику учения о двух природах Христа, божественной и человеческой. Понятие корпорации появилось в результате переноса на политические отношения христианского учения об евхаристии. Но можно посмотреть на ситуацию и с другой стороны: средневековые теологи тем самым сублимировали и сакра — лизовали вполне светские проблемы отношения правителя с народом и обеспечения преемственности власти.

Итак, политико — теологические понятия возникают на стыке двух тенденций: секуляризации теологического и сублимации политического.

Как мы помним из первой лекции, политическое возникает не только из военной власти, но и из секуляризации священного, предназначенного Богу. Но в то же время и политическая власть (например, египетские фараоны), по мере ее усиления и концентрации, начинает сублимироваться и выделяться из общества. Но в случае государства эта сублимация не проецируется в другой мир, а приводит к формированию в миру того, что Гоббс называет «Земным Богом». Чем больше сообщество объединяется и усиливается, тем с большей неотвратимостью его собственное единство от него ускользает, превращаясь в точку.

В. Происхождение понятия

Уже в классической латыни слово status было важным политическим термином, и хотя оно в основном употреблялось в значении атрибута политического сообщества (rei publicae или civitatis), а именно его типа политического устройства или его стабильности, оно иногда употребляется в более самостоятельном смысле и приближается к современному понятию государства[2].

В Средние века слово status использовалось широко, но тоже как относительная характеристика чего — либо, вместе с дополнением в родительном падеже. Оно значило примерно то же, что и сегодняшнее русское слово «статус». В частности, в правовой практике применялись понятия:

1) status rei publicae («конституция», тип правления) или status regni — как правило, здесь подразумевались аристотелевские типы правления: монархия, аристократия, демократия;

2) status regalis (ducalis, etc.) — статус правителя (еще из римского права пришло представление о личных, гражданских статусах). Постепенно это понятие переходит в представление о прочности и блеске (королевской или княжеской) власти.

То есть в феодальной системе, основанной преимущественно на личных отношениях, «статусом» называли надличный, юридический аспект личной власти. Так же сейчас мы говорим, что Иван Иванович не просто человек, а, скажем, аспирант, гражданин РФ — это его гражданский «статус».

Кроме того, status (по — французски etat) обозначает сословия, эти инкорпорированные основы позднесредневекового общества.

И наконец, status обозначал, особенно во Франции, особенный блеск правителя, ауру его достоинства.

Но в 1XV–XVI веках слово начинает широко употребляться без определяемого, просто как «статус», по — итальянски lo stato. В особенности это характерно для политической мысли итальянских городов — коммун. Почему так происходит? Потому же, почему от физического тела короля отделяется его возвышенное тело: власть как абстрактное понятие отделяется от властителя. Status без его носителя — как улыбка чеширского кота, тень без человека. Происходит как бы дистилляция политической власти. Не случайно, что etat вначале означает блеск в сублимации, украшении и обожествлении появляются предпосылки к отделению «блеска» от своего носителя, к рождению абстракции (вспомним царственный блеск платоновских идей).

Ключевым текстом в развитии понятия является «Государь» Макиавелли. Последний широко употребляет слово lo stato. Макиавелли не придумал понятие, но первым последовательно и четко использовал слово stato в его новом смысле — смысле политической единицы, режима правления, способа говорить о множестве людей как о нерушимом единстве, атоме. Первая фраза «Государя»: «Все государства (stati), все власти, которые господствовали и господствуют над людьми, были и суть или республики, или княжества». Кроме того, у Макиавелли lo stato (от stare, стоять) этимологически осмысляется в связи с прочностью, стабильностью государства. В то же время Макиавелли представляет собой переходный момент в развитии понятия — при том что ему важнее всего политическая власть как таковая, порядок как таковой, а не его конкретный «статус», в «Государе» подчеркивается, что государь {II Principe) не должен выпускать ставшее безличным аппаратом lo stato из своих рук Stato редко выступает у Макиавелли как самостоятельный субъект.

Многие итальянские теоретики, будучи республиканцами, стремятся отделить политическую власть от персоны князя и приписать ее всему политическому сообществу. В то же время продолжают развиваться теории народовластия, развитые уже внутри зрелой схоластики, например Марсилием Падуанским. Своего высшего расцвета республиканизм достигает в политических учениях французских и швейцарских кальвинистов второй половины XVI века, так называемых «монархомахов».

Но одновременно в больших государствах Европы появляется противоположная теоретическая тенденция — защитить абсолютную монархию, понятую уже абстрактно, как status, от претензий народа на власть. Суарес в Испании, Воден во Франции, Гоббс в Англии были согласны с тем, что власть — иное, чем личность правителя, но они подчеркивали, что она отличается и от народа. Поэтому Гоббс, например, предпочитает термин status (state) более распространенным тогда терминам respublica, civitas — как излишне «античным» и поэтому слишком республиканским. В «Левиафане» state становится основным политическим понятием. Гоббс про — тщательно и откровенно называет понятое так государство «Земным Богом» — впрочем, это не христианский Бог — искупитель, а, скорее, еврейский Бог ужаса и подчинения. Итак, последовательно освободившись от личности правителя и от тела народа, государство становится автономным, идеальным центром власти. Постепенно все теоретики абсолютизма закрепляют за суверенными политическими образованиями термин status — во многом просто для того (как подчеркивает Квентин Скиннер[3]), чтобы не использовать более привычный, но опасный термин «res publica».

Г. Логическая структура понятия

Каковы же логические элементы понятия, если мы рассмотрим его в поперечном срезе, так как оно закрепляется в XVII веке?

— Государство абсолютно, «от всего отделено», и поэтому абстрактно. Поэтому оно нуждается в репрезентации, которая бы связала его с частными, конкретными индивидами и группами (о репрезентации речь пойдет ниже).

— Государство обладает суверенитетом, то есть абсолютной, исключительной монополией на принятие решений. В Средневековье власть была рассеяна между королем, церковью, феодалами («вассал моего вассала не мой вассал») и институтами сословного представительства. В новоевропейском государстве она концентрируется в руках правителя (кто бы он ни был).

— Государство не вечно — оно утверждается в новом, чужом мире. Status — это общество, взятое с точки зрения его основания, конституирования во времени, постоянного возврата к основанию. Это — «темпорализованное» понятие в смысле Козеллека, но темпорализация принадлежала ему не после Революции, а с самого начала. Где идет речь об основании, там стоит вопрос и о существовании. Государство — это экзистенциальный атом, для которого стоит только один вопрос, быть или не быть, и значит расти или не расти. Макиавелли и Гоббс — те, кто

глубже всех продумали понятие, — видят в государстве оплот против внешнего и внутреннего хаоса.

— Постепенно вырабатывается понятие о государстве как а) территории, б) народе, ее населяющем, и в) правителе. Все три эти элемента находятся в неразделимом единстве. Территориальный аспект («опространствливание» государства), как мы помним, представляет из себя принципиальное новшество по сравнению со Средневековьем. Единство правителя и народа называется теперь репрезентацией, представительством. Правитель как бы воплощает собой народ, собирая его воедино и являясь, в свою очередь, воплощением Бога. Государство становится тем самым юридической персоной, единой личностью, которая может вступать в политические отношения с другими государствами, как раньше вступали в них частные феодальные князья.

— «Атомарное» или монадическое единство государства оставляет отпечаток на его внутренней структуре. Большой экзистенциальный атом, в свою очередь, понимается как состоящий из атомов маленьких. Государство постепенно разрушает альтернативные центры власти и старается образовать из народа более или мене гомогенное простое единство. В том же направлении действует Реформация, с ее индивидуалистической этикой. В отличие от средневековой корпорации, которая была сложна, качественно специфична, иерархически структурирована и так далее, новое государство все больше ориентируется на индивидуальных субъектов как на свои компоненты. В предельном случае, у Гоббса, государство имеет как бы фрактальную структуру: само атомарное, оно состоит, в свою очередь, из маленьких государств — атомарных суверенных индивидов — которые уступают ему свой суверенитет.

Д. Дальнейшее развитие понятия

Со временем автономия, обособленность, единичность государства (Франции, Британии, Италии) постепенно присходит в противоречие с идеей его тотальности, полного внутреннего единства (ведь настоящее единство должно быть единством всего человечества). Возникает специфическая диалектика единого и единичного, или особенного и универсального, которая и определяет собой развитие государства в Новое время. С одной стороны, государства захватывают заокеанские колонии, фактически, если не юридически, превращаются в империи — однако сохраняют идею своего суверенного, единичного единства, которое позднее (в XIX веке) становится даже национальным, этноистори — ческим единством. И между империализмом и этатизмом возникают постоянные противоречия — так, английские колонии в Америке отпали от Англии в связи со своим двусмысленным статусом внутри и вне государства: как известно, их облагали налогом, но они не были представлены в парламенте (что, по идее, предполагалось при налогообложении), и поэтому североамериканцы восстали против Родины — метрополии.

Но, с другой стороны, универсальные, глобальные процессы — в частности, развитие капитализма, реформация, империалистические завоевания — преодолевают границы государств и подрывают их абсолютистские претензии. Рационально — просвещенческий характер новых государств вступает в противоречие с их особенной единичностью.

В связи с этими процессами начинается противопоставление государства гражданскому обществу (ведь концентрация влечет за собой не только усиление власти, но и ее отчуждение). Выделяется интернациональный, капиталистический сектор, а суверенное государство «отступает» в специфическую автономную сферу. В политической теории XVII–XVIII веков этот процесс находит двойное отражение. Либеральные и протестантские теоретики (например, Локк) стремятся минимизировать значение нового государства, трактуя его, вслед за Гоббсом, как холодный, бездушный механизм. Власть этого механизма должна быть ограничена сферой внешнего принуждения, а позитивным жизненным руководством должны заниматься другие силы: семья, религия, экономические предприятия. Мы можем проследить, как в «Левиафане» Гоббса, который играет здесь переходную роль, позитивная сублимация власти государства (характерная для абсолютизма) постепенно переходит в негативную, демони — зирующую антисублимацию государства как холодного монстра (характерную для либерализма).

Но в конце XVIII века появляется и обратная тенденция. Просыпается античный республиканизм, пропущенный через итальянские республики, и теперь уже новому государству хотят придать функции гражданского самоуправления и гражданской свободы. В этом направлении работает Руссо, который, правда, мечтает о свободном городе — государстве, а вслед за ним Гегель, который соединяет античный этатизм с современным бюрократическим сословным государством, но, в согласии с либералами, оставляет все же относительно автономной сферу «гражданского общества».

В тот же период оформляется идея национального государства — то есть власти, исходящей от народа, и народа конкретного, обладающего уникальным языком и культурой. Эта идея тоже способствует позитивной легитимации государства, оправдывающей его территориальный и институциональный суверенитет.

В девятнадцатом веке, когда государство, перестроившись, переживает свою абсолютистскую форму и отказывается от религиозной легитимации, оно само становится мишенью для критики: множатся голоса, призывающие к его низвержению. Маркс и Ницше усматривают в этатизме Руссо и Гегеля принципиальную ложь и, возвращаясь к истокам понятия, радикально критикуют новое государство как таковое, в качестве теологического пережитка — как ложного и безличного единства, которое отчуждено от общества, от народа и является гарантом всех остальных отчуждений. Маркс выступает за разложение, Auflupung государства. Впрочем, государство переживает эту революционную критику…

По мере того как в Европе идет становление и возвышение национальных государств, продолжается захват этими государствами всего остального мира; рост капиталистических империй. На завоеванных территориях государство не стесняет себя юридическими ограничениями и идеологией народовластия, а занимается чистым администрированием, пусть иногда вполне благоволящим местному населению.

В 20‑м веке, как мы уже видели в «Понятии Политического» Шмитта, ставится под вопрос разделение государства и общества, а также сведение политики к государству. Политика становится тотальной — в освободительной, революционной форме или в репрессивной тоталитарной. Ленин, который вплоть до 1917 года следует Марксу и предполагает уничтожение государства после революции, после переходного периода диктатуры пролетариата, на практике, придя к власти, выстраивает мощное государство нового, революционного типа. Это государство постепенно сращивается с коммунистической партией, бюрократизируется, но не теряет при этом ориентации на мобилизованные массы. В конце концов, под руководством Сталина оно превращается в так называемое «тоталитарное государство».

Итак, появляются тотальные государства — фашистское и коммунистическое, — основанные на сверхмобилизации, экспансии государства в гражданское общество. Эта экспансия уничтожает как автономию гражданского общества, так и автономию государства. Из государства исчезает как открытость публичной сферы («республиканская модель»), так и юридический характер абсолютного государства. Первая трансформируется в идеологизированную, истеричную публичность, второй — в тотальное иерар — хичное администрирование.

Впрочем, эти режимы держатся недолго. Одновременно с ними рушатся империалистические режимы в «третьем мире», и земля покрывается сплошной сетью суверенных государств. Идеология суверенного либерального республиканского государства, казалось бы, переживает свой расцвет, но постепенно границы государств становятся проницаемы для международных организаций и капиталистических корпораций — система власти, ранее характерная для неевропейских колоний, в более мягкой форме распространяется на весь мир. Впрочем, в ответ на давление глобализации ряд стран, например Россия или Китай, более или менее успешно охраняют свой суверенитет. Европейские страны возвращаются к идеям суверенитета в результате роста внутренних противоречий в западном мире. Парадоксальным образом, глобализация как распад суверенитета часто ведет к возникновению более мелких, суверенных, хотя и слабых государств. Наконец, рост терроризма заставляет западные страны, наряду с экспансией вовне, жестче защищать свои границы и наращивать военный аппарат. Впрочем, надо отметить, что бюрократизированные капиталистические корпорации, которые частично приходят сегодня на смену государству, происходят из того же источника, что и оно, средневековой «корпорации» как возвышенного политического тела.

2. Суверенитет

А — Б. Предпосылки и предыстория

Представления об абсолюте, о некоей полностью независимой инстанции, возникли давно. Они были четко сформулированы на заре европейской метафизики, в Древней Греции, когда политическая революция и секуляризация в Афинах 6–5 веков до н. э. позволили прийти к рациональному понятию о Едином. В трудах Парменида и Гераклита (вспомним известный фрагмент последнего: «мудрое от всего отделено»[4]) уже намечено представление об абсолютном, то есть полностью автономном и в то же время всесильном начале. Впоследствии эти представления развивались, переплетаясь с религиозными, монотеистическими верованиями и с политическими институтами монархического типа. Возникла религиозная и политическая метафизика.

Но, конечно, метафизика абсолюта возникла не на пустом месте. Многие исследователи, и особенно Джорджо Агамбен, выводят понятие суверенитета не из рациональных корней, а из первобытно — религиозных. Агамбен показывает, что архаические религии, в частности римское язычество, понимали под священным (sacra) не просто сферу культового и потустороннего, а особую категорию исключения, под которую подпадали как властители (цари), так и отверженные, отторгнутые из человеческого сообщества в мир животных. Это наблюдение дает Агамбену возможность говорить о суверенитете в предельно обобщенном, аисторичес — ком смысле и делать апокалиптические выводы в отношении сегодняшней эпохи — когда, по формуле Беньямина, «состояние исключения становится правилом», и человек, возвышаясь над собой, одновременно низводится до стадии простой животности.

Суверенитет в понимании Нового времени — не просто абсолют, а абсолют, полемически заостренный против потустороннего религиозного абсолюта. Это — суверенитет против суверенитета. Противоречивость ведет к постоянному оборачиванию понятия, которое попеременно служит то для экспроприации и отчуждения власти, то для ее апроприации в борьбе.

«Здесь Родос, здесь прыгай» (а не обещай прыгнуть позднее и в другом месте); «Здесь роза, здесь танцуй» — этот полемический, антирелигиозный призыв Гегеля[5] (мы еще обсудим его подробнее) ближе всего подходит к сути современного суверенитета. Абсолютная власть здесь, сейчас, под нашими ногами (то есть на суверенной территории государства) — берите ее! Она абсолютна, а значит, не принадлежит никому в отдельности (отсюда демократия), но каждый чувствует некое беспредельное право, которое она дает ему. И если это исключительное право часто оборачивается чувством отверженности, то тем больше власть, которой требуют эти отверженные («пролетариат») в отчаянных политических революциях современности.

В. Происхождение понятия

Слово «суверенитет» происходит от средневекового латинского слова «superanus» — превосходящий. Вот одно из ранних употреблений слова: «La tour est haute et souveraigne», «Башня высока и суверенна» (1150)[6]. В переносе вертикальной асимметрии на отношения власти отражается средневековая доктрина «великой цепи бытия». С 13 века французское слово применяется в политическом смысле, в отношении полномочий правителей. Но это пока — еще не современное понятие, так как оно не исключительно: суверенов может быть несколько, и каждый барон — суверен в своем баронстве. Кроме того, вплоть до Бодена, то есть до второй половины XVI века, суверенитет четко ограничивается секу — лярной сферой и не вторгается в прерогативы церкви (и даже у Бодена в этом вопросе ясности нет — она возникнет лишь у Гоббса). Звездный час понятия суверенитета наступает в XVI веке, во Франции, когда в условиях становления абсолютного государства, реформации и упадка влияния Церкви абсолютная власть становится предметом борьбы. Так, в учении монархомахов о народовластии возникает — уже! — идея высшей власти народа. Но этот «суверенитет» понимается еще как инкорпорированный в сословиях, которые, в свою очередь, представлены аристократией. В борьбе французского абсолютистского государства против кальвинистов, но и против универсалистских претензий Папы, появляется трактат Жана Бодена «Шесть книг о республике»[7] (под «республикой» Боден понимал просто политический организм). В этом трактате Боден дает понятию суверенитета систематическую разработку и впервые придает ему современный смысл.

Книга Бодена — первая последовательная юридическая разработка вертикали политической власти, обладающей суверенитетом. Определение суверенитета, по Бодену, звучит так La souverainete est la puissance absolue et perpetuelle d'une Republique, que les Latins appellent maiestatem[8] — «Суверенитет есть абсолютная и вечная власть Республики, которую латиняне называют maiestas». Заметьте, что суверенитетом здесь обладает прежде всего государство (Res Publico), и только затем его монарх. То есть это уже абстрагированное, безличное понятие, даже если предполагается, что его носителем выступает король. И путем суверенитета абстрагируется и идеализируется сама «республика», или государство.

Далее, по Бодену, суверенная власть не может быть ограничена никакой другой властью (по крайней мере, властью земной). Суверенитет не ограничен ни в мощи, ни в объеме полномочий, ни во времени. Он неделим и неотчуждаем, то есть его нельзя ни с кем разделить и никому передать. Суверенитет, по Бодену, прежде всего предполагает законодательную деятельность властителя — по аналогии с Богом, мыслящимся в схоластике как всемирный законодатель. Это — серьезная инновация по отношению к средневековой политической теории, которая будет доминировать на протяжении всей истории понятия. Но при этом суверен сам не подчиняется своим собственным законам, он является legibus solutus, absous de la puissance des lois — норма, заимствованная из римского права[9]. С христианской точки зрения князь мыслится здесь по модели папы, или даже самого Бога — номиналистическая схоластика (Дуне Скот, Оккам), в отличие от реалистической школы Фомы Аквинского, настаивала на том, что Бог непредсказуем и своим законам не подчиняется.

Суверенная власть заключает, впрочем, взаимные договоры с сословиями — Боден не отказывается от традиционной средневековой теории общественного договора. Но он подчеркивает, что она вольна нарушать свои обещания, исходя из срочной, экстренной необходимости (necessite urgente): именно потому он истинно суверенен, что стоит выше договора[10]. Важно, что основанием нарушения договора является не воля, а ситуативная необходимость. Карл Шмитт выводит из этого места у Бодена свою известную концепцию суверенитета как принятия решения о чрезвычайном положении. Итак, суверенная власть, подчеркивает Шмитг, дарует законы, но именно в силу этого стоит по ту сторону закона. Она предшествует праву, форме, идее. Шмитг вкладывает в свое определение суверенитета не только теологический, но и глубокий метафизический смысл. «Правило, — пишет Шмитт, — существует только благодаря исключению»[11]. Другими словами, правовой порядок, поскольку он не совпадает с реальностью, с природой, должен вновь и вновь обосновываться, конституироваться исходя из реальной ситуации. В этой ситуации делается различение между правовым и неправовым, формализуемым и бесформенным. Именно эта граница и является первичным, суверенным законом, разделяющим законное и беззаконное или вне — законное. Суверен — человек стоит на этой границе и находится поэтому по обе ее стороны: он с одной стороны включен в правовое поле, а с другой стороны исключен из него. Правовая проработка вопроса о суверенитете означает, что право пытается освоить собственные границы изнутри, легитимируя и тем самым как бы включая в себя собственное отрицание.

Г. Логическая структура

Сформулируем основные логические моменты понятия.

1) Суверенитет — это абсолютный характер земной власти. Власть сконцентрирована в главе государства, у нее один — единственный центр, одна последняя инстанция решения. В то же время суверенитет выводит власть за рамки сообщества, отчуждает ее, вплоть до того, что он может сделать ее нелегитимной в силу своей чуждости обществу (как произошло, например, с Людовиком XVI).

2) Можно разделять внутренний суверенитет (монополия на власть, отсутствие в государстве иной легитимной власти, верховное место суверена в юридической иерархии) и внешний суверенитет (неприкосновенность территории государства, абсолютная юрисдикция над ней). У нас в который уже раз возникает двойственность внешних и внутренних границ сообщества.

3) Хотя суверен это, в XVI–XVIII веках, — монарх, его суверенитет выходит за рамки его личности. Он принадлежит государству, то есть не принадлежит, вообще говоря, никому. Его абсолютный характер определяет его неапроприируемость. Власть государства выше всех, она возвышенна и невыразима. Но потому же она в принципе может быть востребована всем народом.

4) Суверенитет есть юридическое понятие, последняя инстанция решения в юридической иерархии, которая имеет право издавать законы, отменять и приостанавливать их. Суверенитет есть право объявлять о чрезвычайном положении — способность права изнутри коснуться собственных пределов.

5) Суверенитет — не только статичная структура, но и динамический процесс борьбы за суверенитет против чужого суверенитета, процесс, который может заключаться как в консолидации, так и в индивидуалистическом дроблении.

Д Дальнейшее развитие понятия

Дальнейшее развитие термина идет по линии, намеченной Боденом. Гоббс вводит в свое политическое учение больше договорных элементов, чем Боден, — у него договор заключается самим народом между собой, а не народом с правителем. Тем не менее в результате договора возникает суверенитет, всемогущество монарха и государства, который превосходит боденовский, так распространяется и на религиозный культ. Гораздо яснее, чем Боден, Гоббс видит и показывает, что суверенитет рождается из ситуации беззакония, что он не связан законами, и вообще репрезентирует собой доправовой «естественный» порядок.

Для Гоббса, как и для Бодена, «суверен» — это монарх, пусть он и понимается предельно абстрактно — безлично. В Англии суверенитет стал, в результате войн между парламентом и королем, признаваться за «Королем в парламенте», то есть за единством монарха с сословными институтами. То есть в Англии средневековая модель победила гоббсовскую, в то время как на континенте абсолютизм гоббсовского типа просуществовал еще столетие, а затем трансформировался в суверенную демократию.

Но мы помним, что еще в XVI веке речь шла и о суверенитете народа. Представления о верховной власти народа, пусть без применения слова «суверенитет», присутствуют постоянно. Но они, как правило, предполагают возврат к средневековой модели сословного представительства, а не гражданский республиканизм. Чаще всего демократические оппоненты абсолютистского государства, например Локк, вообще отвергали термин «суверенитет».

Только Жан — Жак Руссо, в середине XVIII века, совершит радикальную инновацию и заговорит о «суверенитете народа» в том же смысле, в каком о суверенитете говорили Боден и Гоббс. У Руссо народ должен взять в свои руки государственную машину и учредить республику, где законодательная власть будет принадлежать собранию граждан. Суверенитет народа так же неотчуждаем и неделим, как и суверенитет короля, — у него не может быть представителей. Хотя Руссо и совершает революцию в понимании суверенитета, для его жеста были основания в самом понятии — ведь суверенитет настолько возвышен и абстрактен, что он никому в отдельности не принадлежит, а значит — принадлежит всем (res nullius — res omniwri).

В результате Американской и Французской революций именно понятие Руссо закрепилось в государственном праве и в XX веке стало универсальным конституционным принципом. Впрочем, «суверенитет» можно смещать и дальше. Так, позднейшая либеральная традиция (XIX–XX века) фактически утверждает суверенитет индивида в противовес государству, и это понимание несет в себе страшную опасность для государственного суверенитета, так же как государственный суверенитет разрушил в свое время суверенность трансцендентного. Сегодня говорят о кризисе государственного суверенитета, который становится проницаем для капитала, для международных организаций и корпорации, для террористов и для военных интервенций США. В то же время принцип индивидуальных прав и прав народов, во имя которого ведутся «гуманитарные интервенции», подозрительно смахивает на новую версию суверенитета (индивидов, малых наций), с той разницей, что он столь часто обеспечивается извне. Поэтому можно вести речь, как это делает Жак Деррида[12], о борьбе суверенитета против суверенитета. Понятие суверенитета может служить как консолидации (внутри определенных границ), так и разрушению, раздроблению единства в поисках абсолютной атомарности («неделимости») и атомарного абсолюта.

3. Репрезентация

А Предпосылки

В самом общем смысле, репрезентация есть форма самоотношения, самовыражения и самоуправления конечного субъекта. Поскольку в силу своей конечности субъект не может управлять собой прямо, то он управляет собой через посредство образа или буквы. Поскольку субъект не может полностью познать себя и мир, он прибегает к символам, то есть к объектам, смысл которых выходит за их рамки, не принадлежит им. Поскольку субъект, наконец, не может полностью себя выразить, реализовать, воплотить, он прибегает к тем же самым символам в целях самоманифестации. Репрезентация связана, таким образом, с тремя функциями — власти, познания и манифестации.

Хотя понятие «репрезентации» возникло еще в Средние века, его центральное положение в политической теории относится к Новому времени. Именно Новое время, открыв бесконечность космоса и по — новому переосмыслив единство мира как одиночество, стало нуждаться, во — первых, в специальной сфере политического воображаемого как в конституирующем выражении власти, а во — вторых, нашло в репрезентации способ синтеза, в светской сфере, единства с единичностью и олицетворения единства общества в единичном лице (это поздняя трактовка Гегеля, но она верна для политической репрезентации в целом).

Но форма репрезентации связана с перманентным кризисом. Как только из статической она становится динамической, то есть переходит из проекта самоуправления в проект самооснования, сразу же, наряду с творческим импульсом, возникает необходимость в самоподавлении и самозабвении. Репрезентация, в качестве среднего термина самоотношения, норовит подчинить себе обе его стороны, то есть самого субъекта, а субъект, со своей стороны, пытается создать нечто непредставимое, неподражаемое и неуправляемое.