Помоги проекту - поделись книгой:
— Да не хочу пока говорить.
— В личном плане — или работа?
— В личном, в личном. Погоди, я сама еще не разобралась.
— Ну все, Светка, давай, колись!
— Да нечего мне рассказывать. Ты же вот не поехала со мной в Испанию!
— Ах эта Испания!.. И что было в Испании? Ты же мне тогда говорила — скучно все, пляж, море, аниматоры дурные, и вообще как в пионерском лагере — то же, что в Турции.
— Кроме Кордовы.
— Кроме Кордовы, да. Так это ты в Кордове?
— В Кордове, будь она неладна.
— И?
— И ничего. Нас же там много было. Туристы. Американцы — жлобы, ненавижу, идиоты, нет, ты не представляешь, какие они идиоты!
— Да почему, представляю.
— Недостаточно представляешь. Ты их мало видела. На их фоне любой европеец покажется прекрасным принцем.
— Так уж и любой?
— Ну, не любой, конечно. Но многие.
— И откуда он?
— Из Германии.
— Берлин?
— Кёльн. Там, где собор. Европа…
— Ты же когда-то хотела в Китай — Восток, Восток…
— Ну, когда это было… Где тот Китай… Зачем он мне нужен? Нет в этом современном Китае ничего интересного. А за экзотикой можно и на Таиланд съездить — дешево и сердито.
— А сколько ему лет?
— Сорок. Лучший мужской возраст. По-английски говорит лучше меня, разумеется.
— А ты?
— А я теперь немецкий учу.
— То есть настолько все серьезно?
— Не знаю. Просто хочу говорить на одном языке. Понимать. Когда человек говорит на родном языке — он раскрывается. А на чужом — пойди пойми, что у него внутри.
— И как его зовут?
— Фриц. Это как из фильмов про войну — «фрицы».
— Или Фриц Ланг.
— Вот именно. Я тоже про Фрица Ланга вспомнила — потому что вспомнить больше нечего. Только я его даже не видела, этого Фрица Ланга.
— Я тоже не видела. «Мы все учились понемногу» называется. Ничего страшного же — или он тебя стыдил, что ты не видела Фрица Ланга?
— Да нет, он его, наверное, тоже не видел. Он вообще бизнесмен.
— Крупный?
— Средний. Но у них там хорошие средние бизнесмены. Не бензоколонка все-таки.
— И что у вас было?
— Ой, я даже этого не могу сказать — что у нас было. Непонятно. Там и было-то немного — но мы вот уже полгода с ним переписываемся, по интернету.
— По-немецки?
— Нет, что ты — по-английски пока. Вот поеду, погляжу — может, пойму.
— То есть ты все-таки к нему в Берлин едешь?
— Ну как тебе сказать? Я изнасиловала свое начальство — и они меня посылают. Это вроде как ни к чему не обязывает — я на работе, он заедет в Берлин на пару дней, сходим в кино… Там посмотрим.
— Ну и? Он тебе нравится?
— Нравится.
— Очень?
— Очень. Очень, очень, очень. Сказать стыдно.
— А как же?..
— Не знаю. Ничего я не знаю. Я хочу туда к нему. Мне постыло здесь уже все. И Вадим опостылел. Нельзя так говорить, я понимаю — но что я тебе… Врать, что ли… На него смотрю — и о том думаю. Хорошо еще,
что он на работе, я на работе — и не видимся почти. И не надо ведь нам друг от друга уже ничего. Я бы, может, если бы не эта Испания — вернулась бы и сама бы от Вадима ушла. Закрутила бы роман какой-нибудь. Послала всех к чертовой матери. А теперь вот сижу — и жду письма из Кёльна, как дура. А это мне не свойственно — ждать. Мне надо действовать. Вот я и поеду — и подействую. А потом, может, вернусь и брошусь на грудь родному мужу, кто знает.
— Ты только скоропалительных решений не принимай.
— Да какие скоропалительные. Я же практик. Я трезво смотрю на вещи и твердо стою на ногах. Не то, что ты.
— У меня все хорошо, не переживай.
— Вот погоди — я приеду и за тебя возьмусь!
Я выпроводила Светку — она заказала такси и уехала в свое Свиблово, где ждал ее нелюбимый муж. Специально приехала сегодня без машины — пьянствовать. Но пили мы по-дамски — «Мартини», потому что пива не хотелось, вина тоже, а про водку я не подумала — и зря, вероятно, история про Кёльн требовала водки. Но водку я не люблю, если честно.
Я пошла мыть посуду, убирать со стола, включать компьютер — Сережа должен был приехать сегодня очень поздно, совсем поздно — у них был корпоративный праздник, за городом.
Светку мне было жалко — но я ей отчасти завидовала, конечно. Потому что это была та самая бурная жизнь — настоящая, о которой пишут в книгах. У меня была тихая гавань, никакой бурной жизни. И никогда не было. В школе не было, в институте не было — а на последнем курсе появился Сережа, и все вопросы отпали. Мне с ним очень хорошо — спокойно, надежно. Никаких других экстремальных вариантов представить я не могу — поэтому и писать у меня, конечно, никогда не получится. Ну что такое роман? Роман — это бурная жизнь. Я делала зарисовки, пыталась писать рассказы — но не выходило ничего. Не из газет же мне, правда, было брать истории. И не Светку же описывать — это нечестно. Надо пережить что-то самой, чтобы писать.
Писать вообще-то меня именно Светка и заставила — и вот тут я поддалась, согласилась — потому что сама хотела. Я как горная коза — и как кошка, которая гуляет сама по себе. Если я не хочу — меня не заставишь. Если хочу… Впрочем, писать-то я пишу, но роман так и не написала еще, рано радоваться. Я не думала никогда, что буду заниматься литературой — ну в школе преподавать, ну редактором быть — хотя в школе я отработала только практику и осталась не в восторге, а редактором так и не попробовала. Начала искать работу после диплома, но тут вдруг Сережа приступил к решительным действиям — выслушивал мои рассказы о поисках, разбирал предложения, находил в них какие-то изъяны, проще говоря, объяснял мне, неопытной дуре, что ничего хорошего в той или иной конторе нет, завалят работой, а денег не заплатят, а когда наконец нашелся вариант вроде бы достойный, сказал: «Знаешь что — не ходи-ка ты туда». «А что на этот раз?» «На этот раз ничего. Выходи за меня замуж».
Мы и знакомы тогда были меньше полугода. Замуж я за него хотела, это правда — но не думала, что все будет так скоро, и события не подстегивала. Я просто радовалась — вот, теперь у меня есть «бой-френд». Замечательный «бой-френд». Отличный «бой-френд». Честно говоря, Сережа был мой первый бой-френд — и пока последний. Мы пять лет женаты. Я когда от института на фольклорную практику ездила в Архангельскую область — видела там одну старуху. Старуха была злая. И противная, хоть там это редкость. Так вот она кричала про свою семейную жизнь: «Я пятьдесят лет с мужем жила! Я чужого тела не знала!» Это я запомнила, про тело. И вот сейчас я тоже могу сказать про себя: «Я чужого тела не знала». Не знала и не переживаю — мне хорошо с Сережей.
И романы не пишу. Я же не Эмма Бовари.
Работать я так и не пошла. Когда Сережа сделал предложение, ломаться я не стала. Случилась небольшая пауза, потом он меня поцеловал, и я сразу согласилась. На следующий день Сережа сказал: «Я хочу дом, семью. Не хочу, чтобы ты работала. Хочу, чтобы ждала с ужином. Будешь ждать с ужином?» Конечно, буду. И я стала ждать его с ужином, в собственной квартире, сразу — у него тогда как раз бабушка умерла, оставила ему квартиру, которую он сдавал до поры, еще у кого-то занял, кажется, — и к свадьбе купил новую, в очень неплохом районе, двухкомнатную.
На свадьбу я позвала несколько однокурсниц — они обзавидовались. Мне повезло дважды, нет, трижды — любимый муж, хороший муж, надежный муж. Молодой, но уже самостоятельный — юрист, адвокат, член коллегии, деньги зарабатывает. Не богач, дачи на Рублевском шоссе нет — но и не бедняк. Отказывать себе ни в чем необходимости не было. Отдыхать ездили за границу, в основном в Египет — раз в год, чаще не получалось, потому что работы у него много — лишнего часа нет. Выходной — воскресенье, с утра — в суд, офис — до позднего вечера, плюс командировки. Машину только вот не купили — Сережа ездит на такси, говорит, что так проще — голова свободна, можно заниматься делами. А мне машина и не нужна. Но если понадобится — будет, не сомневаюсь. Только вряд ли понадобится.
Вся беда в том, что детей нет. Не получается. Ну не получается у меня пока — хотя я хожу к врачам, лечусь — и все они говорят мне, что переживать не из-за чего, образуется. И я даже не переживаю. Почти. Но дома, того самого дома с детьми, который «полная чаша» и есть зачем жить — такого дома нет, и, следовательно, дома мне сидеть незачем. А Сережа ни о какой работе по-прежнему слышать не хочет. Да и, честно говоря, я сама не рвусь. Страшно, непривычно, не знаю я, на что это будет похоже и хочу ли я этого на самом деле. «Я не работал ни разу в жизни», — говорит Тузенбах (что-что, а русскую классику нам в головы вбили на нашем русслите). Вот и я как Тузенбах. Домохозяйка.
Классическая. Образцовая. «Киндер, кюхе, кирхе». Только без «киндер». И без «кирхе» — с «кирхе» у меня как-то не сложились отношения, мне она не нужна — Сереже, к счастью, тоже. Остается «кюхен» — но на одной «кюхен» долго не протянешь. Первый год я обустраивала квартиру, вила гнездо, училась готовить. Кое-чему научилась — но проводить у плиты всю жизнь не хотелось, и кулинарные способности мои не безграничны. Я научилась вкусно кормить любимого мужа, я хорошая хозяйка, у меня даже «Молоховец» есть — репринт начала девяностых, в букинисте купила — пару раз поэкспериментировала с рецептами оттуда и бросила. Я могу готовить, мне нравится — но это не смысл жизни и даже не важная часть ее.
В общем, на третий год супружества я начала «загнивать». Я уже все умела и все успевала — ездила к маме регулярно, ходила в гости к Сережиным друзьям раз в месяц, на корпоративные пикники — несколько раз в год, иногда в кино — без Сережи, потому что ему некогда. И буквально не знала, куда себя деть. Ссорилась с Сережей. Плакала. Уходила гулять на целый день — не помогало. Смотрела телевизор — противно и скучно. Пыталась найти себе «хобби» — чуть ли не кружок макраме — не мое. Наконец в очереди к врачу в женском центре какая-то словоохотливая дама развела меня на откровенность и, выслушав, посоветовала завести любовника. Я даже некоторое время думала над этим вопросом. Приглядывалась, приценивалась, я бы сказала, и все больше в общедоступных местах — в магазинах. Смотришь на мужчину как на товар, только что не продается — ну, понятно, выставочный образец. Мне даже пофлиртовать было толком не с кем — не с Сережиными же друзьями! И пришла в конце концов к выводу, что это я сделать не могу — и этого мне не надо.
Спасать меня, как всегда, бросилась Светка. Она размахивала у меня под носом какой-то газетой, где было написано, что неработающая женщина — это бомба, убеждала учить язык, заняться переводами, предлагала потихоньку от Сережи делать редактуру, обещала помочь что-нибудь найти, убеждала поставить Сережу перед фактом и устроиться в какую-нибудь контору на полный рабочий день — а еду ему оставлять на плите и в холодильнике. Я была ей благодарна, но все это как-то ко мне не шло, если так можно выразиться. Бороться за жизнь мне не хотелось — я уже была избалована, да и повода не было никакого.
Мы просто болтали, рассказывали друг другу какие-то истории про ситуации и про людей, которых встречали на улице, смеялись. И тут ее осенило. «Пиши, — сказала Светка. — Пиши, ты же можешь! Ну ты хоть попробуй!» И тогда я сказала Сереже, что хочу компьютер. Это было наименьшее из всех возможных зол — он согласился.
Так в доме появился ноутбук, а у меня появилось занятие. Пока ничего более — всего лишь занятие. И я из какого-то спортивного интереса принялась писать и шлифовать тексты. Сережа еще время от времени ворчит — но и он уже признал мои права — сидеть и страдать всякой фигней «в компьютерном варианте». Ну да, я не Толстой и не Некрасов — но, может быть, из меня получится хотя бы Панаева?
КАССЕТЫ
По понедельникам я мою полы. Завела сама себе жесткую дисциплину — в какой день что. Если времени много, кажется, что его на все хватит — и в результате ничего не делается. Надо структурировать — или все в один день, аврал, или хотя бы точно знать, что по понедельникам у тебя полы, по вторникам — плита и сантехника, по средам — стирка, по четвергам магазины, по пятницам… и так далее. Аврал хорошо, когда времени нет — а я вроде привыкла вторым способом, «землю попашет, попишет стихи». С утра, как примерная жена, встаю раньше мужа и готовлю ему завтрак. Потом провожу на работу, посижу немножко, выпью еще чаю, открываю все окна и принимаюсь за уборку. Потом с чувством выполненного долга привожу себя в порядок и сажусь за компьютер. Потом готовлю еду, обедаю, опять сажусь за компьютер — и так до бесконечности. Два раза в неделю хожу в бассейн. Иногда прошвырнусь за покупками — за новой майкой для себя, за новой рубашкой мужу, за косметикой — хотя вообще-то я не большой спец и не большой любитель, но меня вовремя научили, что так полагается, за новой книжкой.
За едой, помучившись какое-то время с рынками, я теперь езжу в «Ашан», опять же раз в неделю — наберу полную телегу и качу в выходу. Впрочем, теперь уже даже и сама не качу, теперь там есть специальные мальчики, они помогают складывать все в пакеты, отвозить до машины, грузить — и у меня уже есть собственный персональный мальчик, который ко мне всегда подходит, здоровается, улыбается, все делает — и получает на чай, конечно. Я леди, я как большая, замужняя женщина, я научилась давать на чай. А потом домой на такси.
Правда, первое время я все равно переживала — другие ездят по субботам с мужьями, оставляют их сторожить вещи, сдают в специальные комнаты, как детей — курить и играть в шахматы (у нас в Москве не знаю, есть ли такие, но во французском фильме видела), отчитывают и поучают, что лучше, что хуже, что дешевле, заставляют катать себя на колясках, валяют дурака — а я все время одна. Но, с другой стороны, это же тоже обязанность жены — ждать и терпеть, пока муж где-то там убивает мамонта. И я несу свое одиночество с достоинством — как само собой разумеющееся.
А вот полы я мыть не люблю. Лучше приготовить десять обедов, чем один раз вымыть пол. Пылесосить, гонять пыль тряпками, наливать ведро, доставать, отжимать, полоскать, сворачивать ковер, залезать под шкаф, пытаться пробраться под плинтус… Но приходится, ничего не поделаешь. Надо, Федя, надо. Хотя все равно через день на всем слой пыли. Хорошо хоть, теперь есть пылесосы. А то мама мне рассказывала когда-то, как у бабушки ее, когда она еще была маленькая, в деревне, мыли в доме полы — раз в две недели. Мыли, застилали весь дом суровым полотном, через неделю снимали — и полы опять чистые.
Интересно, что сказал бы Сережа, если бы я заставила его ходить по полотну? С пылесосом, с горячей водой, конечно, проще. Но все равно каждый раз приходится сжимать зубы. А теперь вот как раз понедельник, деваться некуда. Я повязала голову платком, надела рабочую майку, старые тапочки, поставила ведро под кран и поволокла пылесос в комнату. Просто «Тимур и его команда» — «а прохожие с улицы удивленно поглядывали на босоногую девчонку в красном сарафане, которая, стоя на подоконнике третьего этажа, смело протирала стекла распахнутых окон».
Управилась часа за два, все практически вылизала и села отдыхать — а потом еще несколько рубашек погладить и можно к компьютеру. Устала. Вчера поздно вернулись — ездили в гости, к Борису. Борька хороший, он из всех Сережиных друзей больше других мне нравится. Они вместе учились в институте и работают теперь вместе; Сережа его к себе позвал, когда место освободилось. У них в конторе уже все практически женатые, один Борька холостой остался — и вечеринки у него холостяцкие, веселые, даже если только мы вдвоем приезжаем. Но обычно бывает еще кто-то, два-три человека — вчера вот была девушка Оля. Оля мне понравилась — и поскольку никого, кроме Оли, Борька не приглашал, и поскольку он был явно в ударе, что называется, и совершенно без пошлости, хотя надо сказать, за ним вообще этого не водится, но вчера он был просто как-то совершенно идеален — весь светился и летел вперед, — по совокупности мне показалось, что намечается что-то серьезное.
Я только рада буду — хотя из эгоистических соображений мне жаль потерять Борьку. Кто знает, как все переменится, если у него будет жена, какие порядки она заведет, в кого его превратит. Я, хоть и мало людей видела, объективно мало, все-таки успела заметить, как все меняются, когда жена или муж берут их в оборот. Ну, наличие мужа, может быть, влияет и не так сильно — это я по себе сужу да по Светке, но по Светке судить нельзя, она сильная личность, а себя я не вижу со стороны, а вот наличие жены совершенно точно меняет мужчину.
Опять же, сужу не по себе — у нас в семье сильная личность муж, куда мне до Сергея, переделывать его жизнь, но исподволь — исподволь женщина, конечно же, влияет. Она покупает занавески, покупает рубашки, накрывает на стол, выбирает обои — конструирует мужской мир. И через двадцать лет оказывается, что никакого его мира там нет — там мир его жены. Потому, наверное, и держатся все эти семьи, где любовь давно уже прошла, но живут — мужчина не может снять с себя женщину, как кожу. И потому, наверно, свекровь не может пережить сам факт существования невестки — она видит, как меняется ее сын.
Со свекровью мне, кстати, тоже повезло — но не за счет какой-то большой близости, а скорее удаленности: она очень спокойно перенесла Сережину женитьбу, даже, пожалуй, холодно, и никогда ни во что не вмешивалась. У меня такое ощущение, что ей все равно. Я не представляю, что было бы, например, будь у нас дети — не представляю ее в роли бабушки. Вероятно, она была бы из тех, что пишут внукам открытки и дарят подарки на Рождество — западный вариант. Сейчас я ее вижу два, от силы — три раза в год. Сережа, конечно, чаще — он ездит к родителям регулярно, но без меня. И я тоже обычно к маме одна езжу. Хотя моя-то, конечно, совсем другая. Ну, не совсем, но почти. Но моя была бы настоящей, классической бабушкой.
А теперь надо потянуться, напрячь все тело, а потом резко расслабиться, сбросить усталость — тоже научили когда-то — и идти гладить. Вот только еще пакет остался — выворотила из-за шкафа, стоял в углу, на полу за Сережиным рабочим столом, и успел уже тоже покрыться пылью — я туда в прошлый понедельник не залезала, лень было. Пыль стереть — и назад, наверное, поставить. Хотя назад, пожалуй, не надо — убрать к Сереже в ящик, чтобы пыль больше не собирал. Любовь к порядку, приобретенная за годы супружества, меня когда-нибудь погубит.
Есть такая сказка — про Синюю бороду. У одного герцога было семь жен, и все они умирали загадочной смертью, и каждой новой жене он давал ключи от всех комнат и просил не открывать одну, только одну. Любопытная жена, разумеется, открывала дверь в эту комнату — и тогда уже ничего не оставалось делать, приходилось убивать жену. Что там было внутри — те самые любопытные жены или еще что-то, я не помню.
Я была наказана за свое любопытство. Черт знает на самом деле, за что я была наказана. Может быть, за то, что когда-то познакомилась с Сережей на остановке. Может быть, за то, что так быстро согласилась выйти за него замуж. Может быть, за то, что приняла условия игры и не пошла работать. Я наказана за то, что хотела выйти замуж и вышла — вот за что. Говорят же, что Бог наказывает людей тем, что исполняет их желания.
Я стерла пыль с этого несчастного пакета и попыталась упихать его в ящик. Ящики в Сережином столе никогда не запирались, из верхнего я сама часто брала то карандаш, то ручку, то бумагу, если нужно — там лежал Сережин диплом, старые пропуска, загранпаспорт, фотографии, мои документы — там не было ничего секретного, я сто раз туда лазила по его же просьбе и там было много свободного места. А пакет был не очень большой. Но когда я попыталась ящик закрыть это мне все-таки не удалось. И тогда я полезла внутрь, в пакет, чтобы распределить там все как-нибудь по-другому, чтоб он стал плоским — там было что-то прямоугольное, книги, наверное.
Внутри были кассеты. Фирменные, в ярких обложках. Какие-то боевики, три штуки, и один нормальный фильм — «Почтальон всегда звонит дважды», с Джеком Николсоном. Столько слышала, но никогда не видела. С Сережиной стороны это, конечно, свинство — мог бы сказать, что принес, он же знает, что я люблю хорошее кино. Принести принес, а сказать забыл. А может, это вообще не его, может, оставил у него кто-нибудь, тем более что в наборе с боевиками Николсон смотрелся странно — и не надо было мне лезть внутрь. Но раз уж я его нашла — грех было не посмотреть. Я всегда стараюсь смотреть фильмы с Сережей — ну, один раз можно, один раз прощу себе. Рубашки подождут, компьютер тоже подождет — мне просто не очень хотелось возвращаться к компьютеру, ничего хорошего там меня не ждало, ничего не вытанцовывалось, нужны были свежие впечатления.
Пойду, получу порцию свежих впечатлений — тихо, чисто, пусто, все убрано, можно лечь прямо на ковре, прислониться к дивану, и в холодильнике есть пиво, и почему бы не позволить себе пива после трудов? Дети не плачут, суп не выкипает, муж с работы придет еще очень не скоро. Сколько можно себя дисциплинировать, в конце концов?
До ковра я дойти не успела — опустилась на диван, да так и сидела там. В руке у меня была бутылка с пивом, открытая, пиво в какой-то момент пролилось, я автоматически посмотрела — куда, автоматически вспомнила сцену из «Красоты по-американски», когда она кричит мужу: «Ты испортишь кушетку!» Хороший фильм. То, что я увидела, было гораздо хуже.
Никакого Николсона на этой кассете не было. Я включила — и сразу пошло действие, без титров. Это было порно. Это было домашнее порно. Это было порно с Сережей.
ПРЕДАТЕЛЬСТВО
Я досмотрела первую кассету до конца молча, не двигаясь. Потом встала, перемотала на начало, посмотрела еще пять минут, выключила и пошла в душ. Потом вернулась и посмотрела все остальные.
Это была какая-то незнакомая квартира, на всех кассетах одна и та же, большая комната с очень большим диваном, огромным, покрытым голубыми простынями квадратом — то, что раньше называлось «сексодром». Кроме дивана, почти ничего не было видно — камера стояла на одной точке. На стенах какие-то картинки, небольшие, маленькие корзиночки с засушенными цветами в паре мест — кто-то постарался, задекорировал (это Сережа так говорит: «задекорировал»; когда я услышала от него это слово первый раз, резануло — потом привыкла). И мощная лампа в углу — чтобы кровать было хорошо видно, и еще, судя по всему, есть лампы. А больше ничего не разглядеть, разве что край занавески.
Дверь, в которую входят и выходят, находилась где-то за камерой — в какой-то момент Сережа там, на пленке, встал и пошел явно к двери, прямо на камеру, голый. Член стал надвигаться на меня, во весь экран, я поняла, что меня сейчас стошнит, и закрыла глаза. Ощущение было, что он меня изнасиловал. Потом наконец я заставила себя посмотреть на экран снова — Сергея там не было, женщина лежала на кровати одна и, кажется, плакала. А может, это плакала я.
Комната на всех кассетах была одна и та же. Женщины были разные.
Я все время старалась найти объяснение. Оправдание. Понять — значит простить. Самое абсурдное объяснение, в какой-то момент пришедшее мне в голову — что это действительно было порно, заказной фильм. Что Сережа так деньги зарабатывал. Для меня.
Крайняя степень бреда. Этого быть не могло — но вот даже до этого я додумалась, настолько мне хотелось оправдать. Во что бы то ни стало. Мне было нужно оправдание — потому что, как ни смешно, я не хотела думать о нем плохо. Я это когда-то поняла, еще давно: думаешь о человеке плохо — он становится плохим, думаешь хорошо — становится хорошим. Даже если на самом деле он сколько угодно плох — но, пока ты думаешь о нем хорошо, пока ты сам пытаешься найти в нем хорошее, все что угодно — тебе легче. А тебе-то ведь в сущности ничего больше и не надо, ты ищешь комфорта. Любой ценой.
Я думала, конечно, о том, что у него могут быть любовницы. Ну не девочка же я, в конце концов. То есть я думала, что я должна быть готова к этому, так скажем. Иногда думала. Это прозвучит очень цинично, но мне не хотелось, чтобы меня застали врасплох. И вот, все равно застали — потому что не удалось мне приучить себя к этой мысли, не очень-то видно я старалась.
Мы живем вместе уже пять лет, у нас нет детей, есть женщины красивее меня, он все время на работе, почти меня не видит — а там множество людей, ездит в командировки, ходит по офисам, пьет на этих чертовых корпоративных вечеринках, которые я не люблю и не таскаюсь туда за ним хвостом, да и не принято всегда таскаться.
Я не ревнива. Черт знает, почему я не ревнива — я его любила, я радовалась тому, что есть, я знала, что все можно разрушить одним движением, что нельзя следить, нельзя не доверять — проще доверять, опять же. Наверное, именно потому, что я заранее была готова что-то простить — не знала что, но что-то, что-нибудь — наверное, от этого мне казалось, что ничего не было.
Мужчина не может не смотреть на женщин, иначе он не мужчина, это нормально — не хотела же я быть замужем за человеком в футляре! Сергей никогда не выглядел бабником, никогда не вел себя как бабник, никогда не говорил как бабник, хотя, конечно, он оценивал женщин, спокойно говорил мне иногда о чьих-то достоинствах. Редко, но говорил.
И у него на первом месте была работа — он работал с утра до ночи, приезжал вымотанный, я понимала, что он занят мужским делом, я радовалась, что он цельный, целеустремленный, что не жалуется и не говорит «пропади все пропадом», что его занятие дает ему стержень, необходимый для жизни — мне так казалось. И мне казалось, что он меня любит и что никого, кроме меня, у него нет. Дура, конечно.
Случайную измену я бы простила. Мне кажется, что простила бы, я почти уверена, что простила бы. Любовницу — даже любовницу я бы простила — я же сама думала, не завести ли мне любовника? Я не знаю, что бы я делала, как бы себя вела, как реагировала — но подсознательно, на уровне подкорки я понимала, что это возможно. Если бы я узнала, что у него связь с какой-то женщиной, я бы переживала, я лезла бы на стену — но я бы вспомнила свои собственные мысли, подумала бы, что сама была не далека от этого.
В конце концов, мало ли что может случиться. Это я поняла еще тогда, в двенадцать лет, на даче, когда слушала разговоры отцовских друзей. Я хотела быть хорошей женой — в обязанности хорошей жены входит понимать. Я очень хотела быть хорошей женой.
Поделиться книгой: