Помоги проекту - поделись книгой:
Я не знаю, что бы я делала, если бы он сказал мне, что любит другую женщину — наверное, ушла бы. Когда нет детей, когда не надо потом всю жизнь оправдываться — зачем мучить и мучиться? Я думала так всегда. Да нет, вранье, ничего я не думала, это все теория — просто мне в голову не приходило, что Сережа, сдержанный, очень сдержанный в изъявлениях чувств, может кого-то безумно полюбить. Хотя меня же он полюбил. Я всегда считала, что он полюбил меня и женился на мне, потому что любит меня, и живет со мной, потому что со мной ему хорошо. И мне хорошо с ним. И я люблю его.
Если бы он полюбил другую женщину. Если бы он завел любовницу. Если бы у него была случайная пьяная ночь с его сотрудницей, случайный роман в командировке, случайная поездка на такси с кем-то — черт знает, как это бывает на самом деле. Сейчас мне кажется, что все было бы лучше, что я все бы пережила. Потому что то, что я видела, не укладывалось у меня в голове. У меня не укладывалась в голове эта комната, эта съемка, эти женщины, которых было много, которых он снимал, снимал, как он их трахает, как он их имеет, как он…
У меня не было ощущения, что он их любит, вот в чем дело. Если бы я увидела страсть, счастье, нежность — я рыдала бы, каталась бы по полу, разбила бы телевизор, выскочила из дому и бежала куда глаза глядят или выбросилась бы из окна — но не сидела бы тупо, не смотрела бы почти спокойно на все это. Он имел их грубо, скучно, деловито, как будто это была работа, как будто это была случка скота, как животное.
Я смотрела и думала — а у нас с ним тоже так было? Вот так, вот так и вот так… Так же? Если так же, то мне надо пойти и немедленно себя уничтожить, потому что такой скотиной, такой свиньей, таким куском мяса, которое скучно валяет по постели этот человек, я быть не хотела. Мне казалось, что у нас было не так.
Я на несколько секунд представила, что эта камера стоит в нашей спальне, что там такая же лампа, такая же кровать, что я лежу там голая и пытаюсь прикрыться простыней, как прикрывалась одна из женщин — наверное, она видела камеру, камеру никто не прятал — и приходит Сережа, откидывает простыню, берет меня в руки, поворачивает, закидывает ногу… Тут меня чуть не стошнило еще раз, я встала и пошла в спальню, проверять. Конечно, никакой камеры там не было.
Последняя зацепка, которая у меня оставалась — сексуальные фантазии. Мы живем в просвещенный век, нас научили, нам объяснили все, нам сказали, что не надо бояться, что это очень важно — и правда, важно, и правда, не надо бояться, правда… Может быть, ему это было надо, он не мог без этого, он не мог позволить себе быть собой со мной, с которой он прожил — нет, не всю жизнь, не то, он не прожил со мной всю жизнь, это я с ним прожила всю жизнь, это я не могла позволить себе, не важно, не об этом сейчас, не обо мне — и я же смотрела «Горькую луну», в конце концов! Я должна была позаботиться об этом сама, подумать об этом сама. Хотя почему должна? Ничего я никому не должна.
Вариант с сексуальными фантазиями отпал сам собой. Может быть, таковы его сексуальные фантазии. Очень может быть. Но если это и есть то, чего он хочет — то я этого не хочу. И он прав — этого я не могла бы ему дать. Я ничего не хочу, мне не нужно ничего от него и я не могу дать ему ничего. После всего того, что я увидела, мысль о том, что он может дотронуться до меня, была мне отвратительна. Меня передергивало в самом буквальном смысле, стоило подумать об этом. И дело было не в женщинах. На женщин, по большому счету, мне было наплевать. Тем более что они были какие-то — невыразительные. И несчастные. Дело было в Сереже. И это было что-то чудовищное, и слов к этому не находилось. Никаких.
Я перебрала все варианты и поняла, что одного только, только одного не могу понять: зачем он снимал все это? Этого именно я не понимаю и никогда не пойму.
Я не была хорошей женой. Я ничего не знала о своем муже, и меня это устраивало.
СЕРЕЖА
Он позвонил в дверь в половине десятого. Часы висели у нас в гостиной на стене, я всегда смотрела на часы, когда он звонил, и сейчас посмотрела — он вернулся даже довольно рано, бывало и позже. Он всегда звонил, хотя у него были ключи — хотел, чтобы я сама ему открывала. Надо было вставать — я сидела на полу уже несколько часов, в темноте, только красная лампочка горела на панели телевизора — у меня затекли ноги, и я не могла сдвинуться с места.
— Ты чего так долго не открывала? Уснула, что ли? Я уже собирался по телефону звонить.
А вот что говорить сейчас, я не знала. Взяла у него портфель, поставила на пол. Он стал снимать куртку.
— Ты спишь, что ли? Чего молчишь? А чего в темноте сидела?
Он прошел на кухню, зажег там свет. Я пошла за ним. Села у стола. Ну не знаю я, что говорят в таких случаях.
— Да что с тобой такое? Заболела?
— Нет.
— Слушай, я голодный страшно — я вообще не обедал сегодня. Давай поедим, ты мне потом расскажешь, что случилось. Давай ставь, что у тебя есть — а я пойду хоть пиджак сниму.
— Я ничего не готовила.
— О господи, все не слава богу. Ну давай — может, из морозилки что-нибудь поджарить быстренько. Или пельмени, или что. Ну, что-нибудь у нас есть? Я правда умираю.
— Сережа, подожди.
— С Ниной Петровной что-нибудь?
Нина Петровна это моя мама.
— Нет, все в порядке.
— С моими? А почему на работу не позвонила?!
— Нет. Сережа, сядь, пожалуйста. Я ничего не буду говорить, пока ты дергаешься. И не трогай меня.
— Ладно, сел. Что случилось?
— Я посмотрела твои кассеты.
— Какие кассеты?
— Те, которые были в пакете, за шкафом.
— Так…
Пауза была не слишком длинная.
— Ну, излишне говорить, что тебя никто не просил их трогать.
— Я знаю. Но я их нашла и посмотрела. Ничего уже не поделаешь.
— И что? Ты их посмотрела — положим, я сам виноват, нечего было оставлять — дальше что?
Я не думала о том, что будет дальше. Изначально я хотела задать только один вопрос «почему?» — но сейчас уже и не нужно было этого вопроса. Надо было вставать и куда-то уходить. Тут я вспомнила, что Светка в Германии, и мне стало плохо — потому что к маме я не хотела ехать ни в коем случае. А сидеть с ним на кухне и разговаривать, оставаться вдвоем, ложиться спать, вместе… У меня не было сил двигаться, но на все остальное сил не было тем более.
— Сережа, я сейчас пойду — а потом мы поговорим, если хочешь.
— Куда это ты пойдешь?
— Я разберусь.
— Никуда ты не пойдешь.
Я встала — и, как в каком-нибудь очень плохом фильме, он взял меня с силой за руку, надавил и посадил на место.
— Никуда ты не пойдешь, идти тебе некуда, сейчас десять часов вечера.
— Сережа, пусти меня, пожалуйста.
Наверное, надо было орать, рыдать, бить его по лицу и перестать называть Сережей — но не получалось. Как всегда называла, так и сейчас.
— Не пущу. Не валяй дурака. Я прекрасно знаю, что ты думаешь, что должна сейчас все это сказать, встать и уйти в ночь — гордо. Не надо этих спектаклей — можешь считать, что ты это все уже сделала. Я забыл эти кассеты, ты встала и ушла. Проехали. Каждый сделал все, что мог. Чего ты от меня сейчас хочешь?
— Я хочу уйти. Пусти, пожалуйста. Сережа, руку убери.
— Руку я уберу. А ты никуда не пойдешь. Давай разговаривать как взрослые люди.
Это тоже было из какого-то плохого фильма. Вообще, в такие минуты ты понимаешь, что ты персонаж — персонаж какой-то пьесы, и все слова за тебя написаны.
— Ты живешь в идеалистическом мире. В этом, как его, в кукольном доме! Ты понимаешь, что в жизни бывает много всего, что не вмещается в эту квартиру? Это-то ты хоть понимаешь?!
— Я понимаю. И я не хочу, чтобы ты мне сейчас что-то объяснял. Не надо. Мне сегодня хватит того, что я уже видела.
— И что же ты думаешь, ты видела? Ты ничего не понимаешь вообще, ты не знаешь мужчин и не знаешь жизни, я же знаю, что ни черта ты не понимаешь в мужчинах, в сексе, в…
— Сережа, у меня никого не было, кроме тебя, и все, что я знаю, я от тебя и по тебе знаю.
— Слушай, давай серьезно. Ты живешь за мной как за каменной стеной, я все обеспечиваю, за все плачу, я выполняю все твои желания, я работаю ради этого и я не собираюсь терять все это из-за того, что…
— Из-за чего? Что ты говоришь такое… Ты хочешь сказать, что я у тебя на содержании? Правда, на содержании. Просто я не хочу тебя видеть и жить с тобой не хочу. Какое это имеет отношение к содержанию?
— Самое прямое. Водка у нас есть?
— Нет.
— Тогда коньяк.
Достал из шкафа коньяк, налил себе и мне, выпил как водку, залпом — я пить не стала.
— Что ты сейчас хочешь доказать? Что ты вся в белом, а я в дерьме? Надо, чтоб я повалялся в ногах положенное время, просил прощенья, подарил букет роз, кольцо с брильянтом? Будет тебе букет роз, можешь не сомневаться. А прощения я просить не буду, потому что не за что. Я тебя не обижал, правил не нарушал, и ничего такого не делал, чтобы тебя затронуло — а то, что ты видела, это мое дело и тебя это не касается. Это моя жизнь, о которой ты ничего не знаешь.
— А моя? Это же и моя жизнь. У меня нет никакой другой жизни.
— Ну и сама виновата.
— А вот в этом ты прав.
И хотя я не пила коньяку, от разговора мне все-таки стало легче.
Действие, действие, прежде всего действие. Выпрямиться, оторваться и пойти к двери. На сей раз он поймал меня уже только в прихожей, когда я снимала с вешалки пальто. Зима, чертова зима, шесть месяцев зима, без сапог не убежишь.
— Ты не видела ничего, не знаешь ничего, в тебе все спит! Потому и детей не можешь родить, что спит! Тебе надо вставить по горло, чтоб ты завизжала, чтоб проняло тебя наконец, чтоб ты поняла, что это такое, по-настоящему, а не супружеский секс в теплой постельке! Выпороть бы тебя плетью как следует, чтобы знала, как это бывает и что такое мужчина!
— Сережа, пусти меня!!!
— А, заорала-таки наконец! Ты знаешь, кто тут главный? Ах, не знаешь? Ну что ты кусаешься, что? Все равно же ничего сделать не сможешь. Пошли в спальню, пошли. Отдеру тебя хорошенько, и будешь ты довольна и счастлива, и будешь примерной покорной женой, как и полагается, и не будешь задавать дурацких вопросов. И еще спасибо скажу, что завела меня — будет тебе подарочек, и не с одним брильянтом. В спальню не хочешь, на полу хочешь? На полу еще лучше, чтоб ты знала. И джинсы, джинсы еще никого не спасали, поняла?
Я выскочила в последний момент — вывернулась из-под него, бросилась к двери и стала открывать. Он поднялся, спокойно сделал четыре шага, очень спокойно и коротко ударил меня по лицу, два раза, тыльной стороной ладони, по обеим щекам. Я остановилась.
— Правильно. Стой где стоишь. Здесь не надо, туда поедем — там хорошо, там тебе понравится, без кастрюль и сковородок. Стой, стой, все равно не уйдешь.
Надел ботинки, куртку, проверил, лежит ли бумажник в кармане, взял шапку.
— Одевайся. Не хочешь — как хочешь, поедешь голая. Вот тебе твое пальто, держи — а сапоги не понадобятся, на руках понесу. Ну?
Сгреб в охапку, и действительно поднял, и уже перекинул через плечо, как мешок — но я обмякла и вывалилась, просто свалилась на пол, даже не специально, без усилии. Ударилась спиной о край тумбочки и осталась лежать, сжимая в руках пальто. Он постоял, посмотрел на меня еще какое-то время, потом подобрал свой портфель, положил в карман ключи, сказал «дура» и вышел.
ОТРЕ3ВЛЕНИЕ
Спала я на диване в гостиной — в спальню не пошла, осталась там, где просидела весь день — на то, что там был видик, телевизор, кассеты, мне было уже наплевать. То, что произошло, перекрыло все прежние впечатления. Бог с ними, с этими кассетами, я про них и не вспомнила. Выпила весь коньяк, который был в доме, из разных бутылок, выкурила сигарету из пачки, которую держали для гостей, даже радио включила, где кто-то кому-то рассказывал про тонкости семейных отношений — и выключила.
Проснулась рано — и поняла, что меня трясет и что у меня самое настоящее похмелье. Это было хорошо — когда не знаешь, что Делать со своим телом, ни о чем больше думать не можешь. Меня мутило, я несколько раз, шатаясь, прошла из комнаты в кухню, кухни в комнату, поставила чайник, налила себе чаю, немедленно вытошнила его и пошла набирать ванну.
Как хорошо, что у нас есть ванна. Как могут люди жить только с душем. Легла на дно, поджала ноги, стала ждать, когда вода доберется до лица, дождалась, дернулась, передвинулась выше, потом набрала воздуху и сползла вниз — пять, десять, пятнадцать — на восемнадцати не выдержала, выскочила. Все повторить. Продержалась до двадцати пяти. Еще раз. Нет, еще раз, кажется, не надо, хватит — больше я не могу. К этому я пока еще не готова.
Вылезла и пошла в спальню — полы теплые, окна заклеены, шторы задернуты, хоть всю жизнь голой ходи. Халат надела свой любимый, пушистый, как в праздник — я его по воскресеньям надеваю, когда Сережа дома. Кофе сварила настоящий, хотя я кофе практически не пью, только чай, фасоль зеленую достала из морозилки, поджарила, бекон поджарила — жаль, хлеба не было, хлеб еще позавчера кончился, а так бы был настоящий «континентальный» завтрак. Ела, пила, опять радио включила — там уже сводки происшествий, все ничего — выпить хотела, но не осталось, сделала еще чаю, достала варенья. Вроде и ничего не сделала — уже одиннадцать. Посуду вымыла, вытерла каждую чашку, расставила — прощалась.
Теперь надо собирать вещи. Хорошо, что собаку не завели — одно время я хотела. А так — руки развязаны, и никто не будет переживать.
Собрать я ничего почти не успела — только косметику, шампуни, гель для душа, щетки для волос и прочую бабскую муть сложила в сумку — это как-то проще было сметать с полок. Сергей позвонил на домашний — очень сухо поздоровался, очень сухо сказал, что квартиру я, разумеется, могу оставить себе, что на развод я могу подавать сама, если хочу, а ему некогда этим заниматься, он потом все подпишет.
— Но при одном условии. Кассеты ты отдашь мне — и не вздумай переписывать или говорить, что ты их сожгла или выбросила в мусоропровод — не поверю. Иначе — никакой квартиры, разведусь сам, как сочту нужным. Тебе это ничего не даст, а мне не нужны неприятности. И не надо звонить мне на работу и рассказывать всем, что у нас произошло — это никого не касается. Моим друзьям тоже звонить не надо, и вообще видеться с ними не надо — я сам все объясню. Денег от меня больше не жди — я не миллионер, квартира стоит достаточно. Я приеду завтра после работы — уложи мои костюмы, все галстуки, рубашки и обувь — больше ничего не нужно.
Значит, до завтра, по крайней мере, я остаюсь здесь.
Козероги настолько сдержанны, что их часто упрекают в равнодушии. Все подобрано, все на месте, дежурная улыбка, строгость и доброжелательность — робот, а не человек. Я так сдержанно, так неэмоционально реагирую — может быть, я действительно равнодушна, может быть, я на самом деле просто абсолютно холодна и мне все равно? Не знаю. Кто читал хоть самую популярную астрологическую книжечку, скажет, что под маской сдержанного Козерога всегда — буря страстей, скрытые желания, подавленные порывы. Да, пожалуй, даже и не подавленные. Нет, чтобы разбить, например, чашку — никто же не запрещает. Но даже сама с собой, в полном одиночестве, чашку я не разобью. А все остальное я подавляю еще сильнее.
Я привыкла ждать — вечера, утра, Сережиного возвращения с работы, воскресенья, поездки в Египет, похода в магазин. Сейчас я жду завтрашнего вечера.
Надо было бы кому-нибудь позвонить. Рассказать. Но некому. Светки нет, Боре звонить нельзя, я обещала, маме не хочу — в общем, у меня нет причин на нее за что-либо обижаться, но я понимаю, что ничего хорошего в данном случае ожидать не придется. Я почему-то почти уверена в том, что она скажет. Она скажет: «Ты сама виновата». И найдет тысячи причин. И будет права. И я вынуждена буду это признать — но только не сегодня. Ладно, в конце концов я привыкла никому не жаловаться — и сейчас не будем жаловаться. Не будем.
Можно пойти погулять. Можно почитать книжку. Можно посмотреть телевизор — нет, телевизор отставить. Книжку тоже отставить — не лезет. Можно сходить в бассейн, сегодня как раз мой день.
Бассейн — это тоже все-таки слишком, слишком много людей, я не железная. Остается заниматься делами. И до вечера я точно по списку упаковывала Сережины вещи. Два чемодана — аккуратно сложить, чтобы ничего не помялось, три сумки. Вечером оделась и пошла в магазин за хлебом. Долго думала что еще купить — коньяк, вино или водку. Купила водку — вино мы обычно пили по вечерам с Сережей, коньяк я пила вчера, и вкус его всегда будет напоминать об этой ночи — а водка продукт нейтральный, ее можно пить всегда и со всеми.
Рядом со мной какая-то женщина точно так же долго стояла у прилавка — думала. И чем дольше она думала, тем больше я склонялась к тому, чтобы набрать в грудь воздуху и сказать: «Пойдемте выпьем ко мне!» Это абсурдно — но казалось, что сейчас требуется именно абсурд. Позвать незнакомого человека к себе домой, пить с ним водку, рассказать все, как рассказывают людям, с которыми больше никогда не встретятся, или наоборот, найти столь необходимого сейчас собеседника, советчика, и, может быть, не на один вечер.
Но прежде чем думать об этом и планировать, нужно прежде понять, пойдет ли она? Ведь наверняка не пойдет, какой нормальный человек пойдет в гости к бабе, которую встретил в магазине у винно-водочного отдела? Мужик бы пошел, но женщине-то зачем — не бомжиха и не алкоголичка. А так хотелось, чтобы она вдруг сразу согласилась! Из области невозможного. Возможнее всего было выставить себя в дурацком свете — это тебя примут за алкоголичку, не сомневайся. Чуть старше меня, одета очень скромно, идет наверняка с работы — а детей, скорее всего, нет — мне кажется, женщины с детьми несут больше сумок с едой и не задерживаются так надолго в винно-водочном отделе. Замужем она или нет? Я совсем уже было настроилась на нее. Я постаралась стать Шерлоком Холмсом и попытаться все понять заранее — но тут она наконец выбрала.
Если бы она взяла водку, я бы к ней подошла. Но она взяла вино, полусладкое. И на этом все кончилось. Полусладкое — другой жанр. Нет, не сейчас, не в том дело — вообще. Полусладкое я бы по собственной инициативе пить никогда не стала. И закончим на этом, эксперимент провалился.
Дома я все-таки попыталась позвонить Светке. Вдруг она не уехала в свой Берлин, вдруг задержалась, вернулась? Тридцать секунд международного роуминга — она меня простит. «Свет, это я. Ты в Берлине?» — «Да. Что случилось?» Светка всегда прежде всего спрашивает: «Что случилось?» Атомная война, пожар, болезни, изнасилования, голодная смерть — от чего бежать спасать. Вот сейчас как раз пригодилась бы эта ее всегдашняя готовность спасать — но Берлин слишком далеко. «Ничего не случилось, все в порядке, я просто проверить хотела. Все, пока». — «Погоди, правда все в порядке?» — «Правда, правда, не трать деньги». — «Я тебе позвоню завтра, обязательно!» — «Да не надо, не надо, все хорошо. Все, отбой». И даже не спросила, как там она-то сама, все ли у нее… Я свинья.
Выпила немного водки, зажевала оливками, попыталась еще покурить — не лезет, недаром я все-таки не курю — послушала радио, приняла две таблетки чего-то снотворного, случайно завалявшегося — знаю, что с водкой плохо, но что поделать, так уснуть не получится, а напиваться я уже не хочу — и легла спать.
А утром заставила себя сделать недоделанную уборку, вымыла ванную, туалет, плиту, холодильник, вынесла мусор, все перетрясла и отправилась все-таки гулять. Холодно было, мороз, ветер, даром что конец февраля — но поняла, что если дома останусь, чашки, может, бить и не буду, а вот дверь в кухню, например, совершенно свободно головой пробью. И пошла, дрожа, в самое неподходящее место — на Болотную площадь, к «Ударнику» — откуда ни идти, все через мост.
В парке Репина все ветром выметено, даже снега нет, и ни одной лавочки, на мостике ступени обледенели, под мостиком скамьи каменные, в лед бутылки вмерзли, вороны бродят, каркают, жрать хотят, в переулке перед Третьяковкой как в трубе свищет, в литераторском доме на углу, где Маргарита стекла била, в подворотне подростки курят что-то подозрительное, мусорные баки зияют, компьютерный клуб кажет открытую черную пасть своего подвала — пусто, холодно, хорошо, что еще не темнеет, все-таки весна скоро.
Зашла в Третьяковку. Походила по вестибюлю, подошла к кассе, посмотрела в сторону гардероба — и ушла. Не захотела раздеваться, «надевать лицо», ходить мимо картин, сторониться людей. Согрелась чуть-чуть, и ладно. Во двор завернула, в компьютерный клуб спустилась — никогда не бывала в таких местах, но тут вот вспомнила, что ведь есть интернет, там нет людей, там ни с кем не надо разговаривать и «лицо» тоже особенно не потребуется — это тебе не интернет-кафе в Камергерском.
Заплатила двадцать рублей за полчаса прошла в дальний угол, шарахаясь от столов — всюду дети, в игры играют, перекрикиваются через весь зал, от компьютера к компьютеру: «Ну, ты, давай! Не тормози! Я же тебя сейчас!.. Иди налево!!!» Села, включила, еле-еле разобралась, где у них что — а куда теперь идти, не знаю. Полезла посмотреть, кто куда ходил: пара почтовых программ — но у меня даже электронного адреса своего до сих пор нет, полковнику никто не пишет — а дальше сплошь порносайты, интернет-магазины и чаты. Зашла в какой-то чат, хотела зарегистрироваться, но долго не могла придумать ник и пароль — плюнула. Нажала куда-то, попала на рекламный баннер с голыми телами — и закрыла разом все окна. Все, и тут не могу больше.
Домой добралась к восьми. Бежала уже почти — вдруг он приехал рано, решил, что я специально ушла, чтобы его не дожидаться. Впрочем, это, может быть, как раз было правильно. Это было бы правильно, но это мне в голову заранее не пришло, а теперь уже поздно переигрывать. Прибежала, Сережи, к счастью, еще не было, и поняла, что если я сейчас не поем — умру, со вчерашнего утра ничего не было, кроме водки. Поставила чайник, колбасу нарезала, сыр, чтоб ничего не готовить, чаю быстро выпила и пошла собирать последнее — документы.
Поделиться книгой: