Талант и поклонники, или История Марианны Коварской, родившейся под знаком Козерога

Елена Ларина

Талант и поклонники, или История Марианны Коварской, родившейся под знаком Козерога

Женщины стали так образованны,

что их уже ничто не удивляет — кроме

счастливого брака.

О. Уайльд

ПРОЛОГ

Православное Рождество я никогда не справляла. Новый год — это праздник, а Рождество — наше, странное, на две недели позже католического — для меня непонятный день. Но праздников много не бывает. Меня отпустили проветриться — дома все налажено, все на местах, и надо время от времени отдыхать друг от друга — чтобы возвратиться потом с новыми силами и впечатлениями.

Машину водить я так и не научилась — но зачем мучиться, следить за дорогой, судорожно нажимать на тормоза, если есть другие способы решить эту проблему? Машина была найдена в Петербурге, с шофером — когда все кончится, мне надо будет просто позвонить, за мной вернутся. А до того — поездка в СВ и полдня прогулки по городу: по Невскому, по Фонтанке, по занесенному снегом Летнему саду, мимо Медного всадника… В Петропавловку, которую я так люблю, я в этот раз не пошла, холодно было слишком, полюбовалась на нее издали.

Я еду неизвестно куда — и, в сущности, неизвестно к кому. Я — заезжая московская гостья, меня вызвонила Ева, встретившаяся мне случайно в Москве полтора года назад. Я, конечно, помню всех, но довольно смутно. Слишком все это было давно и недолго. Но поездка в Питер и посещение виллы меня привлекли — почему нет? Тем более что это будет девичник, и есть шанс посмотреть, в кого превратились те далекие девочки, с которыми я когда-то познакомилась в Петербурге.

К тому же предполагался неизбежный «сеанс черной и белой магии с последующим ее разоблачением» — то есть женские истории. Хороший материал, богатый материал, может потом пригодиться…

Темнеет рано, и подъезжаем мы уже в полной тьме. На крыльце в легком платье, несмотря на мороз, меня встречает Ева.

Я прохожу в гостиную, ставлю сумки с подарками, снимаю шубу. Со второго этажа доносятся голоса, смех. Слышен шум мотора, Ева, извиняясь, бросается на улицу. И возвращается — с кем, неужели с… с Милой?

— Машка?

— Мила!

Ева хлопает в ладоши, кто-то сверху что-то кричит и бежит к нам. А я-то думала, и что всех забыла и что меня уж точно никто не помнит! Не тут-то было! Мы обнимаемся, целуемся, веселье, неразбериха, и уже все чудесно.

Уже почти все приехали — ждем двух человек. Я узнала по именам, как ни странно, всех — и Надю, и Мэри, и Танюшу Никитину, и Свету Чернову!

На кухне в духовке сидит рождественский гусь, по углам стоят гномы — все традиции, отечественные и европейские, перемешались в эклектическом восторге. Елка почти до потолка — у нас дома тоже сейчас стоит такая. Новые времена, большие дома, роскошные серебристые ели — совсем как в тех книгах, которые мы читали в детстве, где клеили цепи из бумаги, сами золотили орехи, развешивали конфеты и пряники, водили вокруг елки хороводы и устраивали балы в больших залах.

Десять лет прошло, и мы сидит за столом все вместе. Юность ушла, но молодость еще не кончилась, мы в полном расцвете и, что называется, нашли себя — затем и собрались, хвастаться успехами и объяснять, как тернист был путь. Каждая расскажет, как ей в жизни досталось, как она всего добилась, семья, дети — что может быть слаще рассказа о самой себе? И мне тоже придется говорить — а пока я готовлюсь и слушаю чужие рассказы.

Истории идут под запись — теперь у всех есть видеокамеры, можно снимать, чтобы пересматривать потом, в старости, когда все это уже забудется и подробности сотрутся. Ободранные стены той комнаты в старом ДК, где мы исправно собирались на наши астрологические занятия, вряд ли могли представить себе таких роскошных дам! Видела бы сейчас нас Эльга Карловна, какие теперь мы стали!

Я оттягиваю свою очередь как могу — но вот доходит и до меня, не отвертеться. Откровенность за откровенность, и отчего-то немного страшно. В принципе, сейчас это уже превратилось в мою профессию — но рассказывать придется, не скрываясь под маской, оттого и страшно.

Но начинать придется, с чего начинать? Наверное, с имени. С имени все начиналось…

РЕДКОЕ ИМЯ

Марианной меня хотел назвать отец. Он был старше мамы, «шестидесятник» — «Звездный билет», «Июльский дождь», «Мне двадцать лет» и так далее и тому подобное. Он был влюблен в Марианну Вертинскую, старшую дочь Вертинского — она тоже была актрисой, хотя ее и затмила младшая, Анастасия, со своими «Алыми парусами» и морскими дьяволами. Тогда в Марианну влюблялись многие.

Говорят, что мужчина тяжелее переживает измену физическую, а женщина — измену духовную: вроде и не было ничего, а все-таки. Маме история про юношескую любовь к Марианне Вертинской не нравилась. Она не то чтобы скрывалась, нет — но не афишировалась. Не знаю уж, как отцу удалось уговорить маму согласиться на это пресловутое имя — может быть, у нее не было сил сопротивляться после родов, а может быть, она благоразумно решила, что нельзя ссориться с молодым мужем, когда ребенок на руках… Предположение, что ей было все равно, я отметаю — не следует так глубоко вдаваться в бездны, можно додуматься до такого, о чем и знать не захочешь. В общем, она согласилась. Официальная версия гласила, что я была названа в честь Марианны — символа Франции. Тем более что отец был переводчик с французского, закончил Иняз, язык знал блестяще, несколько раз бывал даже за границей — любить Францию ему было положено.

Имя свое я не то чтобы не любила — мне было все равно, но досадно. Дома меня звали Машей — мама настояла, отец не возражал — тут уже проявилось его благоразумие, понимание того, что не следует ссориться с женой по пустякам. Марианной называли меня учителя, да и то не все — классная, например, математичка Марина Афанасьевна Машу освоила довольно быстро. Для друзей я была Маша и Машка — и только иногда — язвительно — Марианночка.

Я была тихо сердита на отца за дурацкий символ лет до двенадцати — пока меня не отпустили с ним на дачу, где должна была состояться дружеская встреча друзей. Что это оказалась обычная попойка, я поняла уже потом, но отец вообще-то не пил, ну так чтобы всерьез, пару рюмок по праздникам — он вообще был положительный и образцово-показательный муж, разве что не чинил все в доме и не возился с машиной, а вечно сидел со словарями и делал свои переводы. Но деньги зарабатывал, все в дом, и на сторону не гулял — это я тоже осознала уже потом.

Зачем еще меня отпустили тогда с ним на дачу, я поняла почти сразу — из разговоров, которые мужчины вели при мне, почти не стесняясь. Им, слегка уже пьяным и счастливым своей свободой от жен и собственных детей казалось, что я не слышу ничего и не понимаю. Отпустили как раз затем, чтобы они этой свободой всерьез не воспользовались — чтобы не было соблазна привезти с собой женщин. Может быть, у мамы были основания что-то подозревать — а может, это была перестраховка — я так никогда и не узнала, была ли у отца другая женщина. Наверное, была. Как же мужчине без женщин? Но это я сейчас такая умная — тогда я вряд ли спокойно смогла бы переварить подобную информацию. Тогда я была озабочена другим вопросом, связанным с собственным именем.

У них уже была баня, и пиво, и шашлык, уже наступил вечер и они давно перешли на водку — мне пора было спать, но никто не гнал, вообще не замечал, и я оставалась, благо дачные сумерки так легко заползают в комнаты, обступают абажур в столовой, погружают во тьму углы и дают возможность незамеченной просачиваться на улицу и обратно. Они пили под лампой, и когда я в очередной раз прошла с террасы в кабинет, где мне разрешили читать и рисовать по случаю всеобщего безобразия, отец поймал меня за руку и предъявил гостям как маленькую: вот, это моя Марианна. Предъявлять не было необходимости — все и так знали. Это были старые друзья, не слишком старые, не со студенческих времен — но отфильтрованные годами работ и приработков. Сборная команда, тертые мужики, вечно подобранные, интеллигенты среднего звена, позволявшие себе иногда снять галстук и слегка расслабиться. Я потом часто думала про их случайные служебные романы. Я ничего не знала о них — но ведь были же наверняка, не могло не быть. Спасительные поездки на конференции, тесные номера, гостиничные покрывала и не слишком чистый ковер с чужим рисунком, на который тупо смотришь потом. Мало, на самом деле, интересного было в этих романах — мне этого никогда не хотелось и, насколько я помню своих институтских подруг, им не хотелось тоже. Бедность и убожество, до поры удачно прикрытые костюмом и галстуком.

Мы хотели иначе — роскошный номер с видом на море, с прогулкой по набережной, и не по крымской, разумеется. Крым отдавал детством, санаторием, перезревшими фруктами и хозяйками с «фрикативным гэ», сдававшими койку, или уж собственная семейная квартирка, пусть пока маленькая, пусть даже съемная — но мир и покой, совместные походы в кино, иногда в ресторан, а все чаще и чаще в семейные гости, и пусть даже ужин у телевизора, с взятой напрокат кассетой — никаких служебных романов.

«Вот, это моя Марианна». «А почему Марианна?» — спросил кто-то. И тогда отец рассказал историю про старшую дочь Вертинского, которую он видел, разумеется, только в кино. История была сентиментальна и смешна, как и полагается таким историям — но они не смеялись. Я стояла и слушала в темноте у притолоки — они давно обо мне забыли. Отец говорил со страстью, восторженно и нежно — я никогда не слышала, чтобы он о чем-нибудь так говорил, ни до, ни после. Он вообще был человек сдержанный.

Я потребовала, чтобы мне разрешили перенести видик к себе в комнату, нашла замысловатый прокат, где можно было заказывать старые фильмы — и вдоволь налюбовалась на Марианну Вертинскую. В принципе она мне понравилась. Лицо чуть широковато да и вообще — простовато несколько, и чуть кукольно — но сойдет. Влюбиться я не влюбилась, подражать ей не стала — но эта версия устраивала меня все-таки больше, чем версия с символом Франции.

Я хотела обсудить историю про Марианну с отцом — но как-то не сложилось, он все время работал, мне полагалось учить уроки — отношения были хорошие, ровные, но не близкие. Конечно, я его любила — но, по большому счету, я ничего не успела. Отец умер, когда мне было пятнадцать, я училась в девятом классе — от инфаркта. От него остались словари — большие хорошие словари, самые разные. Но книг вообще-то было не очень много — отец не был прирожденным гуманитарием, а мама и подавно. Мама работала техником-инженером на телефонной станции — у нее было высшее образование, ответственная работа, которую она, пожалуй, любила. В прихожей над телефоном висела со знанием дела прикрепленная картинка «Болтун — находка для шпиона!» — но кроме работы у нее была уборка, готовка и телевизор, ничего более. За мое образование отвечал отец — он должен был решать, куда я пойду учиться и что буду делать. Но когда пришло время решать, его уже не было. Более-менее блестящая карьера переводчика, обещанная мне по праву рождения, не состоялась — денег на репетиторов не было, от университета и Иняза мать отказалась сразу — я пошла в пед. И даже не на французский — в школе я вообще учила английский, французский знала с пятого на десятое, казалось, что он-то уж точно от меня не убежит — а на русский и литературу, так было проще. Хорошо хоть работать не пришлось — мать тянула за двоих, обеспечивала мою учебу — но что делать дальше, как зарабатывать деньги, я представляла себе плохо. Одно было в принципе ясно — надо выходить замуж. А замуж на филфаке, как известно, выходить не за кого. «Будь поактивней! — учили меня все. — Знакомься! В библиотеке, на перемене, на остановке».

Вот на остановке я с Сергеем и познакомилась. Хотя вообще-то я не знакомлюсь на улице.

МОЙ МУЖ

— Суп будешь?

— Нет, я на работе обедал. А что у тебя еще есть?

— Мясо тушеное. С черносливом.

— Это давай. Погоди, я только переоденусь.

В руку мне вложили бутылку вина — французское — портфель шлепнулся на полку с обувью — почти свалился, но я поймала. Время — десять вечера, самое оно — ужинать, пить и спать. Кино, конечно, можно посмотреть какое-нибудь — я закупила штук десять кассет, еще во вторник, когда ездила на Горбушку за новым утюгом — ничего не смотрела, ждала его. Но кино скорее всего придется оставить на воскресенье — раньше десяти по будням Сергей в последние годы практически никогда не приходит — я привыкла, ничего не поделаешь, но тогда уж лучше телевизор — на работу ему все равно вставать рано, он досмотрит до середины и потребует выключить, а я так не могу — и ему не позволяю. Должны же быть у меня свои правила — ну не хочу я бросать на полдороге, мне надо чтобы от начала и до конца!

— Что у тебя сегодня там было?

— Как всегда, ничего интересного, ты же знаешь.

— Ничего я не знаю, никогда ничего не рассказываешь.

— А нечего. Бумажки, начальство, клиенты.

— Клиенты — это интересно. В конце концов, у тебя самое интересное должно быть — это клиенты. Ну, кроме суда, конечно.

— Ты путаешь мелких проворовавшихся чиновников с уголовкой. Материалу тебе надо? Опять писать хочешь? Брось, не забивай голову — я же говорил, ничего у тебя не выйдет.

— Ну, не сердись. Не надо мне от тебя никакого «материалу». Я же не пишу детективы.

— Я бы сказал, что ты зря изводишь бумагу — но бог с этим, все равно в компьютере. Детективы люди пишут, чтобы заработать денег. Романы пишут писатели. Ты не писатель, а деньги у тебя есть. Кончай дурью маяться.

— Сереж, ну не начинай. Вина мне налей еще, пожалуйста.

— Да ты же сама начинаешь. Пойми ты — это в уголовке адвокат видит страсти всякие — муж убил жену, дочка зарезала внучку, жена отравила любовницу из мести — доктор Фрейд отдыхает. Если очень хочется — читай «Московский комсомолец» и смотри «Дорожный патруль». Мои клиенты — скучные мужики в хороших костюмах. Никакой достоевщины там нет.

— Ну нет так нет, ничего там нет, ладно. Я просто спросила, что у тебя было на работе? Спросить нельзя?

— Я сейчас залью рубашку, ты ее не отстираешь, и придется ее выбросить. Все, что у меня на работе — это коммерческая тайна, ее нельзя разглашать. Ты бы лучше поваренную книгу написала, советы молодым хозяйкам — как выводить пятна с ковра и… Ну вот, облил, черт!

— Облил — значит, выбросим. Все равно старая. Что у нас, денег на новую нет? И потом, кому я что могу разгласить? На работу я не хожу, подруг у меня нет…

— Старая — но любимая.

— Я?

— Да не ты, рубашка. Ты тоже любимая. Машка, ну что ты делаешь, в конце концов? Ты еще и порвать ее хочешь? Все, пуговица — с мясом… Теперь выбрасывай. Нет — так заведи.

— Выброшу, выброшу. Работу завести?

— Подруг. Читателям разгласишь.

— Так нет же у меня читателей.

— Ну вдруг будут, кто его знает. Машка! Стул рухнет!

— Тогда мы рухнем вместе со стулом.

— Пошли уже в комнату, пошли, пошли — я устал, на руках тебя сегодня не понесу.

— Бедненький. А посуда?

— Посуда завтра. Кино смотреть будем?

— Завтра еще и посуду… А что ты хочешь?

— А что у нас есть?

— Ну вот «Долгая помолвка» есть, с Одри Тату.

— Это которая Амели? Не, в другой раз. Там про что хоть?

— Про войну.

— Абсурд. Такая женщина не для войны.

— Какая такая?

— Такая. Женщина для мужчины. Если бы не выпендривалась.

— Разве я выпендриваюсь?

— Учишь тебя, учишь — все бестолку!

Хороший супружеский секс — это то, что надо. Если, конечно, нет ничего другого.

Я — Козерог. Классе в восьмом моя подруга, дочь папиного сослуживца, соседа по даче — притащила мне кучу отцовских книг с гороскопами. Там были в основном восточные — у нее отец тоже был переводчик-китаист, он этим увлекался, а потом и зарабатывать стал, сочиняя гороскопы для Тигров, Крыс и Быков. Год Белой лошади! Год Красного дракона! Год Синего тигра! Тогда все это было в новинку и шло нарасхват.

На волне увлечения быками и драконами я прочитала роман Ефремова «Час быка» — роман мне понравился, но был совсем про другое, про медных людей и коммунистическое будущее, и отважных звездолетчиков, убитых на вражеской планете лазером. В общем, «Час быка» стал финальным аккордом в моем увлечении Востоком — вернувшись к настоящим быкам, я поняла, что все эти животные меня не привлекают. Но сама по себе идея предначертанности осталась — я перебирала ворохи каких-то дешевых изданий, которые во множестве валялись на каждом лотке, и в конце концов пришла к выводу, что мне ближе простой западный вариант — знаки Зодиака. От дешевых попыталась перейти к более дорогим и сложным книгам, но зашла в тупик, поняв, что настоящие гороскопы составляться должны в сугубо индивидуальном порядке. Не просто день — а место и час, минута рождения.

Впрочем, может быть, и не совсем минута — минута зачатия, наверное, все определяет. Но вот спрашивать маму, когда, где и как меня зачинали, я все-таки не могла. Родительская спальня — закрытая территория. Меня вырастили «в старых правилах» — казалось, что в этой родительской спальне никогда ничего не происходило, и мое воображение на эту тему работать отказывалось. Кто угодно — но не мои отец и мать. Слишком положительные, слишком правильные, настоящие советские люди. А когда отца не стало — думать об этом казалось совсем уж неуместным. Короче, я оставила мысли о времени зачатия и об индивидуальных гороскопах, по привычке довольствовалась общедоступными — для всех. Для всех рогатых Козерогов с сильными ногами, прочными копытами и плотной, длинной и теплой шкурой.

Мне всегда казалось, что на Козерогов больше всего влияет близость новогодних праздников — нет у них нормального дня рождения, все смазывается в предвкушении Нового года — или в переживании его последствий. Если бы я была хоть январская! Но я декабрьская — 30 декабря. Хуже должно быть только тем, кто родился 31 декабря — а может, и лучше. 31-го все-таки уже у всех праздник. 30-го все бегают по магазинам, убирают квартиру, наряжают елку, начинают делать заготовки к завтрашнему дню не до дня рождения, если честно.

Одно время мама пыталась приглашать ко мне друзей прямо 30 декабря — но желающих оторваться от предновогодних хлопот постепенно становилось все меньше и меньше. В старших классах и в институте я уже действовала сама — и шла по пути наименьшего сопротивления. Заранее мирилась с тем, что 30-го никто не придет, и обзванивала друзей, узнавая их постновогодние планы: «Нет, ну, первого, понятно, все будут спать. — Второго у меня визит в бабушке. Третье или четвертое? Понимаешь, я уже договорилась. А седьмого у нас теперь семейное — предки в религию ударились, рождество стали отмечать — а что, лишний праздник, жалко, что ли? Мама у меня такую курицу обалденную готовит… Нет, с оливками и с лимоном… Нет, много лимонов и петрушка — я тебе рецепт потом дам. Короче, давай шестого! Только Ленка салат не будет жрать — она же постится. Ладно, все, договорились — девятого. И уже без никаких!» Да, в институте мне иногда везло — бывало, что на 30 декабря приходился последний зачет, тогда мы пили что-нибудь из пластиковых стаканчиков прямо в аудитории, спихнув только что очередной потенциальный «хвост».

Но институтское время закончилось, а к родственным визитам добавились поездки на курорты — праздники-то длинные. И я решила проблему радикально — просто перестала всех обзванивать, согласовывать и приглашать. Тем более что тогда у меня уже был Сережа, и мы праздновали вдвоем, 30-го, и я готовила все сама, и некому было на меня сердиться.

По моим сугубо субъективным ощущениям — Козерогам живется несладко. Они всегда должны защищаться. И скрывать это. Потому что вроде бы никто и не ждет от них такой реакции, этой защиты — праздники же, повезло тебе, в праздники родилась и т. д. Или это мне так кажется — потому что я всю жизнь выстраиваю эту ровную линию защиты. Скрытую. На всякий случай. Мало ли какой случай может быть, в самом деле. И вообще в декабре холодно. И темно. Нужна теплая шуба и прочный дом — круг света от абажура. Мне все-таки повезло — я встретила Сережу и получила все это, в прямом и переносном смысле.

ХОББИ

— Ну и что ты дальше думаешь делать?

— А что дальше? В каком смысле дальше?

— Ну нельзя же так сидеть сиднем!

Светка — та самая моя подруга, которая притащила мне когда-то первые гороскопы — всегда была двигателем прогресса. Она вечно в движении — городская олимпиада, медаль, первый роман, второй роман, поступление, работа, еще пять новых романов, защита диплома, еще пять новых работ, диссертация, замужество, развод, еще работа, еще замужество, квартира, машина, новый проект, новая должность… Она и меня все время пытается поставить на дыбы — надо бежать, действовать, что-то делать, что-то менять.

В ее представлении я должна делать карьеру, ловить мужиков, рожать детей, зарабатывать деньги, писать романы, ходить на модные выставки — и так далее и тому подобное. Ее бескорыстные усилия по вытаскиванию меня из спячки могли бы сдвинуть с места слона, Магомета и его гору — но не меня. Я сопротивлялась всю жизнь — тихо, но стойко. Тем не менее она моя самая близкая подруга — и единственная, по большому счету. Старых подруг я растеряла, новых — не обрела, негде было. А Светка хоть раз в месяц да приедет обязательно пожаловаться на жизнь, мужиков и работу — и закончит тем, что будет «строить» меня. Я ей очень благодарна за это, хоть и понимаю, что приезжает она ради себя самой — но мне достается часть этой ее энергии, я заряжаюсь от нее, хотя бы за счет сопротивления.

— Ты понимаешь, что жизнь уйдет? Тебе скоро тридцать будет! У тебя же ничего нет своего! Все Сережа и Сережа! А вдруг не будет этого прекрасного твоего Сережи?

— Ну что ты говоришь?! Почему не будет?

— Мало ли. Я же не говорю, что ты во всем должна полагаться на себя, в конце-то концов. Но иметь что-то про запас, на всякий случай — не торчать дома, не окукливаться, найти что-то интересное.

— Светка, кончай загонять меня в рай насильно. Мне хорошо.

— Ну ладно, ладно — как знаешь. Сейчас тебе хорошо — а завтра что? Ни профессии, ни квартиры своей, ни интересов! Ты бы хоть на квартиру заработала, если уж деньги не нужны. Все-таки независимость. Мало ли — захочешь выгнать его взашей…

— Да не хочу я его выгонять!

— Ну, не хочешь — как хочешь. Было бы предложено.

— Светка, я его люблю — и он меня любит. И не надо нам ничего — так живем. А что я с тобой летом в Испанию не поехала — так ведь не потому, что не было денег, просто Сережа не смог тогда, из-за работы.

— Все, все — бесполезно с тобой разговаривать. Давай сменим тему.

— Давай. Ты куда сейчас едешь?

— В Берлин. На кинофестиваль. А потом, может, еще там задержусь…

— А что, у тебя там что-то новое?