Помоги проекту - поделись книгой:
– Ах… – только и могла прошептать я, но горестный вздох мой был заглушен смешком князя:
– Боже мой, рассказывают страшные вещи! Будто лорд скончался от разрыва сердца, когда… когда у него вдруг открылись глаза.
Я взглянула непонимающе:
– Открылись глаза? Вы имеете в виду, он спал, проснулся, открыл глаза и…
– Ну, милая девочка! – захлебывался князь. – Можно ль быть такой наивной?! Лорд просто не вовремя вошел в комнату, где на канапе находились его жена и граф, – вот у него и открылись глаза. А сердце-то привыкло к слепоте, ну и не выдержало!
– Ах… – снова вырвалось у меня.
Я была совершенно уничтожена и умирала враз и от стыда, и от презрения к себе, и от тоски по тому, кого, я знала, больше никогда не увижу…
Гостиная и бальный зал постепенно безлюдели. Чудилось, все собрались сюда, только чтобы встретиться с д’Орсе, а узнав, что этой встречи не будет, махнули рукой на любезность по отношению к хозяину. У Ротшильда и его жены, маленькой, изысканной и очаровательной, хотя и с явными еврейскими усиками над пухленькой верхней губкой, был унылый вид, но отчего они приуныли: оттого ли, что гости покидают их, или оттого, что не прибыл д’Орсе, – я не берусь судить.
Мы, русские во главе с Поццио ди Борго, и другие дипломаты с супругами держались в насильственном веселье до двух часов ночи, когда можно было покинуть бал, не нарушая приличий, а потом тоже отправились по домам.
– Завтра в Дьепп, – заявил Борис Николаевич, и я покорно промолчала в ответ. – Вы необычайно похорошели в Париже, – вдруг добавил князь, целуя мне руку. – Как бы я хотел, чтобы вам помогли воды!
Мы приехали в Дьепп, но провели на побережье лишь несколько дней. Я успела только два или три раза зайти в море, завернувшись в толстый халат из верблюжьей шерсти (так здесь купались дамы, да и вода была прохладной, и одна зябкая креолка с Мартиники входила в волны в шубе, вот крест святой, вот разрази меня гром, если вру!), а Борис Николаевич и вовсе не решился надеть свои панталоны до щиколотки и фуфайку с короткими рукавами – костюм для плавания, – как пришло известие от Поццо ди Борго, что в Париже совершилась революция и король Карл низложен, а королем провозглашен Луи-Филипп, герцог Орлеанский. Из России прибыл фельдъегерь от императора с приказом всем русским немедленно покинуть Францию.
Мы выехали буквально на другой день. Поскольку мы и так собирались возвращаться домой, не заезжая в Париж, все наши вещи и наши слуги были при нас, в том числе и новый куафер, нанятый по протекции князя Тюфякина.
Еще несколько слов о нашем добром хозяине, Петре Федоровиче. Известие о приказе императора его едва не убило! Жизни без Франции, без Парижа он себе совершенно не мыслил, а Россию не терпел… И вообще, легендарная русская nostalgie в ту пору еще в моду не вошла, это ее потом Иван Сергеевич Тургенев начал культивировать – при этом прекрасно живя, заметьте, во Франции годами! Поццо ди Борго, который и сам Францию обожал (спустя четыре года он был назначен нашим послом в Лондоне, но почти сразу умер там от тоски), прекрасно понимал князя Тюфякина и сделал все, чтобы уговорить императора оставить беднягу в покое. Не хвастаясь скажу, что и я, воротясь, умоляла его величество проявить милосердие, и в конце концов князь Тюфякин получил желанное монаршее дозволение жить во Франции безвыездно. В Париже он и упокоился и был похоронен на кладбище Монмартр.
Накануне отъезда из Дьеппа князь Борис Николаевич посреди ночи вошел в мою спальню и турнул Аришу прочь, словно кошку, заспавшуюся на хозяйской кровати.
– Что вам угодно? – спросила я испуганно.
– Поскольку государь-император давал вам позволение выехать на купания для поправления здоровья, я должен буду доложить ему, поправилось ли оно, – ответил князь, сбрасывая шлафрок и без церемоний укладываясь в мою постель. – А коли не поправилось, мне придется просить высочайшего дозволения на развод, поскольку супруга моя своих обязанностей исполнять не может.
Я была так ошеломлена, что даже не осмелилась сопротивляться. Но, когда муж ненасытно владел моим покорным телом, незабываемое лицо графа д’Орсе всплыло вдруг передо мной. Естество мое взволновалось – и я ощутила блаженство страсти. В ту ночь впервые в жизни я поняла, что супружество – не только докучное бремя, что муж годен не для того лишь, чтобы деньги давать или быть причиной неудержимой обыденной скуки.
По прибытии императору было доложено, что воды мне очень даже помогли.
Да и в самом деле помогли! Впоследствии не раз, отдаваясь во власть супруга, я воображала, что мною владеет граф, – и испытывала плотское удовольствие. Но вскоре вторая беременность прервала эту игру, а когда я совершенно оправилась после нее и ее печальных последствий, воображаемым любовникам в моей жизни места больше не было: их сменили подлинные, ибо моя чувственность ко мне воротилась и обуревала меня пуще прежнего.
Но встреча с Альфредом д’Орсе и наш несостоявшийся роман навсегда остались моей сокровенной тайной в шкатулке моего сердца.
Приезд наш в Россию начался для нас с череды похорон. Лишились мы князя Николая Борисовича, свекра моего, умершего от холеры, пережила я и еще две потери, о которых уже упоминала, а моя верная Ариша утратила жениха. Николенька по-прежнему оставался единственным моим сыном, что давало свекрови право снова начать твердить свои глупости о каком-то вековом проклятии, да я ее не слушала, я всей душой стремилась в Петербург: мне хотелось живой, острой жизни, подальше от нашего московского и спасско-котовского увядания и засыхания… Впрочем, зеркало убеждало меня, что я пока не увядаю и не засыхаю, а, напротив, расцветаю и еще краше становлюсь.
Мой муж стал теперь владельцем всего юсуповского состояния – и внезапно обнаружил, что оно не столь велико, как ожидалось. С одной стороны – 250 тысяч десятин земли и более 40 тысяч крестьян в разных губерниях России, а с другой – долг около двух миллионов рублей. Князь Борис Николаевич мигом переменился. Его расточительность сменилась строгой расчетливостью. Он отдал на откуп пруды для ловли рыбы в Архангельском, продал Московскому университету ботанический сад, а бесценную коллекцию из усадьбы начал перевозить в свой петербургский дворец на Мойке, чтобы усадьбу тоже продать по частям, однако я, по тайной просьбе свекрови, обратилась к императору, который помнил Архангельское в расцвете, и тот запретил князю опустошать имение.
Мне даже трудно упомнить все дела, в которые ввязывался Борис Николаевич, чтобы избавиться от долгов и приумножить богатства Юсуповых. Мы с сыном должны, конечно, быть ему благодарны за это, за наш теперешний достаток, однако слухи о том, что он открыл в Петербурге ростовщические дома, были для меня оскорбительны: в то время вообще казались стыдными деловые качества человека благородного происхождения. Впрочем, меня мало волновало, что состояние семьи удесятерилось благодаря тому, что князь скупил заводы и шахты Донбасса, давал вольные крестьянам и открывал в имениях больницы, чтобы, по его словам, работники не мерли как мухи. Меня куда больше смущала его скрупулезная расчетливость при ведении домашнего хозяйства. Экономия моего супруга доходила до того, что для домашнего стола и даже для приемов бочками покупали цимлянское, которое было очень дешевым (стоило в три с половиной раза меньше шампанского!), и наливали его в длинные прекрасные бутылки от зарубежных вин – от всех этих шампанских, лафитов, бордо et cetera… Бутылки заботливо мыли после пиров и хранили до следующего раза.
Однако некоторые расходные статьи никакому урезанию не подверглись: это были ложи во всех театрах (подобно своему отцу и князю Тюфякину, Борис Николаевич был завзятый театрал, в отличие, к слову, от меня: я театра никогда не любила и бывала там лишь потому, что это было модно, этого настойчиво требовал свет) и роскошь моих туалетов.
Собственно, с этой роскоши и началась одна история, о которой пойдет речь дальше.
Граф д’Орсе был моей первой тайной страстью, а это была история второй… Которая, однако, очень скоро стала явной для всего света.
На одном балу появилась я в платье, сплошь обшитом низками жемчуга, и вот возьми и зацепись плечом за жесткое золотое шитье на мундире императора! Мы, помню, танцевали вальс, и с меня, а может быть с моего платья, окружающие глаз не сводили!
Не скрою, мои туалеты были всегда предметом восхищения и зависти. Как-то раз я слышала приватную беседу двух дам, которые делились друг с дружкой секретами переделки уже ношеных платьев. В самом деле, больше трех раз в одном и том же наряде на балах никак нельзя было появиться! Я тогда хотела сказать, что любое платье можно преобразить с помощью нашитых на него драгоценностей, но вовремя прикусила язык, потому что у них шла речь о лентах, бисере, перекрое рукавов и корсажа… Я подумала: хорошо, что этого не слышит мой муж, иначе он принудил бы меня все мои наряды перешивать наново! Но то платье, в котором я была тогда, я даже и не переделывала: надела очень простое атласное белое, приказав спороть с него кружева, с которыми оно уже примелькалось, а взамен сплошь заковать его в жемчужную броню.
Надо сказать, после моего возвращения из Франции взоры государя, на меня обращенные, стали еще более пылкими. Когда модному художнику Чернецову, после победоносного завершения наших боевых действий в мятежном царстве Польском, было заказано огромное полотно «Парад и молебствие по случаю окончания военных действий в царстве Польском 6 октября 1831 года на Царицыном лугу в Петербурге», где изображено более трехсот персон всех сословий государства – императорская семья, военные и гражданские чины, литераторы, художники, ученые, придворные дамы, отличившиеся чем-то мещане и крестьяне, причем список всех персонажей картины утверждал лично император, – государь как мне передавали, сказал:
– Прекрасную Зинаиду извольте изобразить без малейшей погрешности, ибо лицо ее столь восхитительно, что исказить в нем хоть одну черту будет греховно по отношению к красоте.
К слову, картина мне ужасно не понравилась, а уж то, как я нарисована, и вовсе ужас! Миленькая сплетница Россет и та красивей меня вышла! А впрочем, мы там все как-то на одно лицо… Те портреты мои, которые делали в России Кристина Робертсон и потом, уже во Франции, Франц Ксавер Винтерхальтер, нравились мне несравненно больше, особенно тот, работы Робертсон, который украшает мой дом на Лиговке. Я нарочно оставила его, он смотрит моими молодыми глазами на всех, кто входит, с площадки прекрасной мраморной лестницы, он встречает гостей, как когда-то их встречала я…
Словом, государь порой казался истинно в меня влюбленным, и впечатление создавалось такое, что может вот-вот последовать разговор, после коего мне ничего не останется, как склониться пред монаршей волею и исполнить предначертанное. В его поведении появилось странное нетерпение, почти лихорадочное. Я тогда еще просто не знала, что после рождения седьмого ребенка, великого князя Михаила Николаевича, врачи решительно воспретили императрице супружеские сношения, но для нее, в отличие от меня, это было истинной трагедией, поскольку она своего супруга обожала – и хорошо знала его натуру. Если он прежде позволял себе измены изредка и ненадолго, то теперь они станут, конечно, постоянными, и ее величество опасалась, что супруг ее может полюбить какую-то женщину всей душой, сделав ее своей официальной фавориткой. Она боялась меня, может быть, более, чем прочих, – и в самом деле, кто знает, как пошли бы дела, когда бы я в тот вечер не зацепилась жемчужной нитью за золотое шитье на императорском мундире…
Но я зацепилась, нитка лопнула – и жемчужины с меня так и посыпались! Причем оказалось, что порвалась нить в месте ее скрепления с другими, так что в одно мгновение часть платья моего лишилась своего украшения, и я стояла наполовину в жемчужной броне, а наполовину – в простом белом атласе.
Оркестр перестал играть: танцующие оскальзывались на жемчужинах, все остановились и удивленно смотрели на пол, по которому там и сям раскатывались белые матовые кругляши. Я только глазами хлопала, совсем растерявшись.
Император взглянул на меня и тихо сказал:
– Кажется, в похожую историю попал в свое время Джордж Вильерс, герцог Бэкингем. Его атласный костюм был весь расшит жемчугом, который то и дело отрывался во время танцев. Кое-кто пытался вернуть жемчужины нашему герою, а тот лишь добродушно отмахивался: «Бросьте, не нужно, возьмите это себе на память!» Так он покорил Париж, а вы… Вы давно покорили и Париж, и Петербург, и Москву, и всех нас… в том числе и меня!
Очень может быть, что сейчас и было бы произнесено роковое признание, однако я вдруг расхохоталась: от всех дверей мчались лакеи, на ходу оскальзываясь и напрасно пытаясь собрать жемчужины, которые так и разлетались в стороны! Это было смешно, однако еще смешней показалось мне поведение одного молодого невзрачного кавалергарда, который пал на колени под прикрытием банкетки, куда закатилось особенно много перламутровых шариков, и поспешно сгребал их в горсть, а потом запихивал за пазуху мундира. Воображаю, как должны были щекотать жемчужины его тело! Наконец приблизились лакеи, и юноша принужден был подняться. Он воровато поглядел на меня – я в этот миг спрятала лицо в ладони, глуша хохот, который стал просто неприличным, – а когда подняла глаза, его уже не было в зале. Отчего-то мне почудилось, будто я его прежде видела, но где и когда, я не вспомнила.
Поскольку наряд мой был испорчен, я должна была с бала уйти, и, помню, супруг мой устроил мне ужасный скандал за то, что я не потребовала у лакеев собранные с полу жемчужины. Какой там Джордж Вильерс Бэкингем! Я сначала растерялась – мне, сказать по правде, это и голову не пришло! – однако потом представила, как я хожу от лакея к лакею и пересчитываю собранные ими драгоценности, а потом бегу за тем кавалергардом и требую вернуть все, что он собрал под банкеткой, – и снова стала хохотать. В результате взбешенный Борис Николаевич хлопнул дверью, что меня совершенно не огорчило: отношения наши становились день ото дня все холоднее, и я все чаще отказывала мужу в своих милостях.
Спустя некоторое время была я в маскараде. Надобно пояснить, что в описываемые года это веселое слово обозначало, как правило, довольно унылое понятие. Теперь маскарад – то же, что карнавал, а раньше почти всегда, за редким исключением, это был просто съезд однообразно одетых людей: для всех непременно домино, почти всегда черное, маска, надежно укрывающая лицо, почти никогда никаких танцев, никакого веселья, а только хождение по гостиной и иногда очень смелые беседы, если маскам удавалось остаться неузнанными.
О, я могу массу случаев рассказать! Да вот как-то раз даже императрице (это происходило уже немногим позже описываемых событий, когда она привыкла к разлуке с мужем и начала находить огромное удовольствие в платонических заигрываниях с красавцами вроде Бетанкура, Куракина, загадочного Маски – Скарятина и Бархата – Трубецкого, которых называла своими кавалергардами[31], потом сюда же, к нашему общему несчастью, добавился и Жорж Дантес… Всем известно, к чему привело его заласкиванье при дворе!) взбрело побывать в маскараде у Энгельгардта инкогнито, в домино и маске. Бедная Долли Фикельмон, которая была при ее величестве, совершенно обезумела, потому что собрался и впрямь весь мир, была сущая давка, их толкали беспощадно, а когда Александра Федоровна заговорила с Мейндорфом, который в обыденной жизни всяко добивался ее внимания, он обошелся с ней очень пренебрежительно, что, конечно, потом было ему высказано и разбило вдребезги все его мечтания. Собственно, ради этих интрижек инкогнито люди и ездили в маскарады.
А другое что же? Бродить по гостиным да злословить? Правда, шутник князь Петруша Вяземский очень такие маскарады любил, называл их моционом и смеялся: «Ходишь себе три часа взад и вперед со шляпой на голове и не боишься, что заденут дышлом!»
И вот спустя сколько-то дней после пассажа с рассыпавшимся жемчугом сижу я в маскараде в уголку гостиной, чтоб не толкали – как-то я уныло себя чувствовала, голова болела, – и вижу вдруг того самого кавалергардского поручика, который собирал мой жемчуг! Он был в домино, однако его маска была не как моя, на голову надета и надежно привязана, а крепилась на ручке, он ее перед собой держал, поэтому иногда можно было увидеть лицо, и я заметила, что глаза его так и шныряют по сторонам, как будто он кого-то искал.
«Наверное, – подумала я, – у него с кем-то интрига, он решил в маскараде встретиться, а дама то ли не пришла, то ли он ее просто не узнает в таком же, как у всех, домино».
И меня будто бес подтолкнул! Я махнула рукой, подзывая его, и, как только он приблизился – шел осторожно, словно был удивлен, – я прошипела, не опасаясь, что он сможет узнать меня по голосу: баута, плотно закрывающая лицо венецианская маска, в которой я была, совершенно искажает звуки, оттого все на балах так смело и интриговали друг друга. К тому же мы с этим смешным поручиком и не были представлены друг другу – откуда ему вообще было мой голос знать? Словом, я ощущала себя необычайно свободно!
– Как вы долго! – шепнула я с притворной укоризною. – Совсем собралась уезжать! Муж не велел здесь засиживаться, может заехать за мной! Уж думала, не увижу вас, думала, опять всю ночь буду слезы в подушку точить!
Понятно, какую роль я решила сыграть: легкомысленной дамы, которая назначила в маскараде тайное свидание и приняла поручика за своего кавалера.
Конечно, я была уверена, что он пожмет плечами, скажет что-то вроде: «Сударыня, я не тот, за кого вы меня принимаете!» – и ретируется. Однако его глаза вспыхнули, и он пробормотал:
– Боже, я вас не тотчас узнал! Уже с ног сбился, не надеялся найти. Какая все же дурацкая штука эти маскарады, самого дорогого человека не признаешь!
Итак, я угадала! Это меня чрезвычайно развеселило, и я решила продолжать игру. Мне хотелось узнать, насколько далеко зашла интрижка этого забавного юноши с дамой его сердца. И я сказала:
– Ах, как жаль, что здесь не танцуют! Мы могли бы пожать друг другу руки, обнять друг друга хотя бы в вальсе, а так придется сидеть в этих дурацких креслах и делать вид, будто мы совсем чужие!
– Позвольте, сударыня, – сказал он изменившимся от волнения голосом и ближе придвинулся ко мне. – Что значат ваши слова?!
«Ах, кажется, осечка! – подумала я, давясь смехом. – Я повела себя слишком смело… Наверное, он только что приступил к осаде своей прелестницы. А вот интересно, кто она? Понятно, что замужем, ведь моим словам о муже он не удивился. Кто же, кто же?..»
Мысли мои текли своим чередом, а губы, привычные к светской болтовне, говорили словно бы сами собой:
– Я вас не понимаю…
– И я вас не понимаю! – воскликнул он чуть ли не в полный голос, но тотчас перешел на шепот: – Какой вальс? Какие объятия в вальсе? Разве мы не условились, что вы сегодня поедете ко мне? Ко мне на квартиру? Я же говорил, что снял комнаты на Адмиралтейской[32], угол Морской, в доме Гиллерме… Вы собирались нынче посмотреть их, вы клялись… В конце концов, вы сами это предложили! Я карету нанял! И вот теперь вы снова начинаете свою игру с моим сердцем! Это нечестно, Ида!
В голосе его звучали слезы, он был воплощенное отчаяние.
Ида?! А это еще кто?! Неужели Идалия Полетика?! Эта кривляка, эта…
Я, кажется, забыла упомянуть, что наш Искра незадолго до описываемых мною событий, весной 1831 года, женился на этой долговязой акварельной красавице Натали Гончаровой, о которой Дашенька Финкельмон очень метко сказала: у нее-де маловато ума и еще меньше воображения. Идалия Полетика была ее кузиной, и поначалу Пушкин находился с нею в великолепных, хотя, по секрету скажу, и в несколько игривых отношениях. Идалия пользовалась успехом в свете, и моя мать всегда была к ней особенно благосклонна – наверное, оттого, что Идалия, как и она сама, была рождена вне брака.
Несколько слов о тайне происхождения этой
Этот человек без памяти любил Идалию и – то ли и впрямь из-за любви, то ли благодаря весьма немалому приданому, то ли из-за немалых связей графа и постоянного протежирования (через год Полетику сделали полковником, а в отставку он вышел генерал-майором) – предпочитал не вникать в слухи о ее похождениях.
Вообще Полетика был послушной игрушкой в руках жены… не зря ж его называли «Божьей коровкой»! Он свято верил Идалии и распространял свою веру столь далеко, что был свидетелем на свадьбе ее любовника Дантеса с этой бессердечной Катрин Гончаровой, сестрицей Натали Пушкиной, участвовал в интриге, когда Натали явилась в дом Идалии на свидание с Дантесом (я не верю, что ее туда заманили, думаю, она сама пришла, ей вскружила голову его страсть, а быть женой великого поэта, да еще такого пылкого и эгоистичного, каким был незабвенный Искра, – труд нелегкий!)…
Однако я смешиваю события описываемых времен и последующие, и хотя постфактум легко уверять в своей проницательности относительно человека, который выказал себя в свете самом неприглядном и, не побоюсь этих слов, исторически омерзительном, а все же говорю положа руку на сердце: я Полетику и прежде терпеть не могла за ее фальшивую жеманность, а в ту минуту, как я предположила, что она является предметом тайных воздыханий сего загадочного поручика, она и вовсе сделалась мне противна.
Впрочем, тотчас я подумала, что могу ошибиться. Этим же именем в свете называли графиню Семирамиду Семевскую, которая несколько стеснялась своего ветхозаветного имени и уговаривала всех звать ее просто Идой. Ну что ж, мы и звали. Она была бы привлекательной, не имей вечно постного выражения лица. Что-то было в ней отталкивающее, не пойму что! Звук ее голоса, самый подбор слов дышали доброжелательностью, казалось, она искренне расположена к тем, с кем беседует. Но спустя несколько минут этой беседы человека охватывало ощущение, что он объелся варенья до железистой кислоты во рту. Едва ощутимый оттенок ядовитой желчи отравлял каждое ее слово, каждый взгляд. Постное, унылое выражение исчезало лишь тогда, когда при ней о ком-нибудь злословили – тут она вся светилась улыбкой. Кто-то, не помню уж кто, сказал, что графиня действует на людей растворяющее. Стоило ей затесаться в самое тесное общество, войти в комнату, где буквально встать негде, и замешаться в беседу, как люди потихоньку отходили подальше, и скоро возле нее оставалась какая-нибудь одна несчастная жертва приличий. С мужчинами графиня вела себя как скромница и тихоня, она казалась воплощенной супружеской верностью! На самом деле это была завистница и притворщица, каких свет не видывал. Она обожала обличать светских красавиц за самое невинное кокетство, умирая от зависти, что вечно обделена мужским вниманием, а теперь, получается, завела тайный роман и даже решила навестить своего обожателя у него на квартире…
Правда, сколько я помнила внешность поручика, особенной красотой он не отличался, гордиться Семирамиде было нечем. Ну что ж, по Сеньке и шапка, какова дама, таков и кавалер!
Недавно у нас с Семирамидой произошла стычка. Она своим противным голоском прошлась насчет неразборчивых господ, которые наперебой приглашают «некоторых», коим медведь на ухо наступил, в то время как танцорши получше их прозябают с незаполненными бальными книжками! Причем случилось это после того, как партнер – помнится, это был пренесносный грубиян Мейндорф – слишком резко повернул меня в вальсовом «до-за-до», а тут у меня возьми да соскользни с руки петелька трена! Трен упал, я на него наступила и чуть не упала. Было неловко, настроение испортилось. Чтобы меня успокоить, вслед затем меня вывел на тур сам государь, показывая, насколько высоко ценит мое танцевальное мастерство. Конфуз мигом был забыт, лишь противная Семирамида не могла успокоиться и все кололась. Мне страшно хотелось ей чем-нибудь отплатить! И вот вдруг представился случай…
План действий мигом сложился в моей голове.
– Успокойтесь, – проговорила я. – Конечно, я исполню свое слово, я съезжу к вам, но ненадолго. Лишь взгляну на ваше жилье, ну и… Ну и оставлю на память запись в вашем альбоме. А потом тотчас вернусь. Если муж приедет и не застанет меня тут, всем нашим будущим встречам придет конец!
– Конечно, конечно, – прошептал юноша. – Я все понимаю. Боже мой, вы будете у меня, вы напишете мне в альбом… Я буду дышать тем же воздухом, которым дышали вы, я буду целовать строки, написанные вашей рукой…
Он задохнулся от восторга.
«Ну и глуп же ты, голубчик!» – подумала я не без презрения, но молодой человек вскочил и ринулся к двери, пролепетав, что ждет меня в карете через две минуты у левого заднего крыльца.
Тут бы мне и спохватиться, и остаться в маскараде, и никуда не ехать… Развлеклась – и довольно! Я уже почти решила было прекратить опасную игру, но зашла в дамскую гардеробную – и увидела там Семирамиду Семевскую, которая поглядела на меня со своим обычным противным благочестивым видом… И я подумала озорно: «Смотри, смотри! Ты не подозреваешь, какую каверзу я тебе подстрою!»
Дело в том, что я очень хорошо умела подделывать почерки. Пушкина веселила немало, изображая его автографы, и однажды я ввела в заблуждение Соллогуба, написав ему от лица Пушкина шутливо-ругательную записку. Граф Владимир Александрович шутки не понял, была большая обида, он чуть не вызвал нашего Искру, а тот, хоть и догадался, кто виновник, но, по благородству своему, не мог меня выдать и уже готов был взять грех на себя, однако у меня достало ума повиниться перед графом. Я при нем разными почерками, в том числе и почерком Пушкина, несколько записок написала, пока Соллогуб не поверил, что это моя проделка. Оба они, граф да Искра, с меня тогда слово взяли больше людям голову не дурить. Я и впрямь оставила былые забавы, но тут меня просто заедало желание досадить Семирамиде! Я ее почерк хорошо знала: когда, вскоре после смерти князя Юсупова, стало известно о его долгах и о том, что сын их раздает, она засыпала Бориса Николаевича письмами, пытаясь его уверить, что ее покойная матушка была в числе взаимодавиц свекра моего, а потому теперь нужно бы долг вернуть, причем цифра называлась самая несусветная, какой ее мать в жизни бы не наскребла. Доказательств сего никаких не было, даже в бумагах князя фамилия матери Семирамидиной не значилась, а все свои долги Николай Борисович очень тщательно учитывал, надеясь все когда-нибудь вернуть. Короче, поскольку ей не уплатили, Семирамида уж очень насчет нашей скупости злословила, благо Борис Николаевич и сам поводов давал к тому немало, а толки о муже и жену порочат. Поэтому я просто схватилась за повод Семирамиде напакостить! Надо сказать, во времена моей молодости весьма модны были альбомы, куда гости и приятели писали всякую ерунду, а иногда и хорошие стихи и умные слова, где рисовали, куда наклеивали картинки.
Ах, просто невозможно удержаться, чтобы не вспомнить, как один литератор по фамилии Яковлев в своей презабавной книжке «Записки москвича» описывал эти альбомы! Эта книга была среди множества тех, которые я забрала с собой, покидая Россию, а потому с удовольствием привожу цитату:
«Альбом женщин. Обыкновенно подарен мужем в первый год брака, и то, что он писал тогда, служит самым действенным средством бросить его. Альбом женщины имеет свой особенный характер и применяется по обстоятельствам, связям и капризам хозяйки. Замечательно, что ни в каком другом альбоме нет столько элегий. Альбом девиц. В восьмушку. Переплет обернут веленевою бумажкою. На первом листке советы от матери, стихи – французские, английские, итальянские, выписки из Жуковского, рисунки карандашом. Травки и сушеные цветы между листами. Альбомы молодых людей. Разных форматов, в сафьяновом переплете, без бронзы. Переплет истертый и испачканный чернилами. Рисунки казаков, гусар, улан, разбойников. Много измаранных листов, много карикатур, выписки из Пушкина…»
Ну и так далее. Сейчас это покажется странным, но тогда альбомы держали не только барышни или чувствительные дамы, не расстающиеся с ними, даже таскающие их порой в своих ридикюлях, но и мужчины.
У меня тоже был прелестный альбомчик, весь изрисованный чудесными акварелями-шарадами и пейзажами, исписанный милыми признаньями подруг и друзей, также были в нем силуэты работы графа Федора Толстого – я их очень любила, у меня были чудные силуэты императора и великого князя Михаила Павловича верхами. Был и мой, запечатленный в обстановке моего кабинета… Этот силуэт вызывал во мне всегда безудержный смех (ленты чепца моего, завязанные под подбородком, сходились на шее, а на силуэте это выглядело бородой, но обрезать их я жалела, уж очень тонкая и изысканная была работа, это редкое искусство – вырезание силуэтов из бумаги – ныне позабыто), я альбом так и бросила в нашем доме на Лиговке, но иногда очень хочется на него взглянуть и вспомнить милые благоглупости прежних дней, а из множества стихов, там бывших, почему-то запомнилась мне шутка князя Петрушки Вяземского, который как-то раз по моей просьбе заехал к моему сапожнику и привез прямо на бал коробку бальных туфель, которые забыли забрать:
Все минуло, все прошло, и Петруши больше нет на свете, и нет никого, кроме меня, и не на кого мне посмотреть, улыбнуться и сказать: «А помнишь?..»
Скорей бы все кончилось, вот что я вам скажу! Скорей бы с ними со всеми встретиться там, где испокон веков встречаются все!
Но вернусь к былому.
Мысль у меня была такая: приехать к этому глупенькому кавалеру, который свою даму от чужой отличить не может, черкнуть в альбомчике как бы Семирамидиной рукой какое-нибудь пылкое признанье, а потом альбомчик тайком увезти и, воротясь на бал, где-нибудь его бросить, чтобы нашли и посмеялись над Семирамидой – кто громко, кто про себя. Случился бы расчудесный скандал, а я бы только веселилась!
Может быть, кто-то сочтет меня жестокой, ну что ж: ни подставлять другую щеку, ни быть милосердной к своим обидчикам я во всю жизнь не умела. С друзьями и с теми, кто меня истинно любил, я была совсем другая, мне для друга или подруги ничего жалко не было, я себя для друзей забывала: вон когда я после дуэли Пушкина была вне себя от горя, то и государю, и императрице, и поганцу Геккерену много недобрых слов наговорила, этот Геккерен меня, думала, задушит от ярости, а их величества меня за горячность простили, хоть и не сразу, потому что сами за собой вину свою видели. И знали, как я Искре предана была и как его обожала.
Итак, нечаянная встреча с Семирамидой только укрепила мое желание ей досадить и развеселила меня до буйства. Я прокралась к задним крыльцам, выглянула в одну дверь – пусто, побежала полутемными сенями к другой – ах, карета на месте, и поручик, все так же в домино, но уже не прикрываясь маской, протягивает ко мне руки! Я была, конечно, в атласных туфлях и замешкалась, побоявшись ступить на обледенелое крыльцо (на парадном, понятно, ковер на ковре, а на заднем ну какой же русский метет или чистит?!), и тогда он выскочил наружу, схватил меня на руки с силой, которая показалась мне в его сухощавой фигуре необыкновенной (а я была ростом высока и отнюдь не тоща!), вскочил в карету, опустился на сиденье, не выпуская меня из объятий, дверцу захлопнул – и, сдернув и отшвырнув мою бауту, так и впился в мои губы поцелуем.
В первый миг я от изумления задохнулась, во второй подумала, что лица ему моего не различить, потому что в карете было непроглядно темно, окна плотно закрыты и завешены, в третий мелькнуло недоумение, что ж он в этой противной Семирамиде сыскал, коли целует ее так жарко, а в четвертый все мысли из моей головы улетучились, я словно бы сознания лишилась и всякого разума – жило и действовало только тело мое, которое от этих поцелуев и ласк преисполнилось жажды плотской любви, да такой, что страсть моя к д‘Орсе показалась мне жалкой пресной лужицей по сравнению с океаном. Меня словно смяло всю неодолимым желанием, я была так же распутна и смела, как мой нежданный кавалер. Он обнажил свое естество и смелой рукой открыл мои чресла, а потом вторгся меж ними как властный господин, и я не сопротивлялась, потому что желала одного: продолжения этого захватывающего, острого, словно кинжал, внезапного блаженства, и сознание, что я краду его у моей неприятельницы, подогревало, раскаляло и распаляло меня… И вдруг я услышала протяжный женский стон, нет – крик, нет – вопль… И изумилась, осознав, что это я стенаю, кричу и воплю от неимоверного восторга, а мне вторят глухие стоны мужчины, который уткнулся между шеей моей и плечом, содрогаясь в приступах такого же наслаждения, какое он дарил мне.
Какое-то мгновение мы были словно мертвы, потом холод подобрался к моему полуобнаженному телу и отрезвил меня. Глаза уже привыкли к темноте и я испугалась, что мое лицо ему видно и он меня может узнать. Я разглядела в углу сиденья бауту и поспешно нацепила ее. Отчего-то мелькнула у меня мысль, что в Венеции, откуда родом была эта маска, такие маскарадные проделки в моде, и, может быть, именно эта баута не раз являлась свидетельницей ласк, расточаемых одной даме, но предназначенных другой…
Дрожь пробрала меня. Я мечтала уязвить Семирамиду, но сама была уязвлена так больно, как никогда в жизни не уязвлялась. Мысль о том, что не я, а она, презираемая мною, ничтожная сплетница, возбудила такую страсть, что ей раньше доставались и впредь будут доставаться эти сводящие с ума поцелуи и пылкие ласки, а я этого более в жизни не узнаю, потому что ослепительное наслаждение мое было краденым и обманным, – эта мысль заставила сердце мое сжаться. Слезы выступили на глазах, рыдания рвались из груди, и я сейчас думала лишь о том, чтобы как можно скорей расстаться со своим нечаянным любовником, забиться в какой-нибудь укромный уголок и наплакаться всласть над своим разбитым сердцем.
– Отвезите меня обратно в маскарад, – кое-как выговорила я, поспешно наводя порядок в своем туалете и поймав на кончике языка слово «домой», потому что не собиралась раскрыть свое инкогнито и вовсе опозориться.
– Мы никуда не ездили, – слабо усмехнулся мой кавалер, полулежа на сиденье, и я краем глаза увидела бугор на его чреслах, которые он небрежно прикрыл краем своих на боку расстегнутых полуспущенных рейтуз. Мелькнула вдруг мысль, что, окажись он в тесных парадных лосинах, которые в одну минуту не снять, которые будто прирастают к телу и надеваются мокрыми, чтобы лучше облегали бедра и ноги, ничего бы между нами не произошло…
И тут до меня дошел смысл его слов.
– Как не ездили?! – изумленно проговорила я.
– Да так. Просто не успели. Но мы можем поехать теперь в мою квартиру и снова…
Голос его дрогнул, и дрогнул, шевельнулся, вырастая, бугор под краем рейтуз.
Меня тянуло броситься в его объятия, вновь вкусить их сладость, отдаться ему здесь или поехать с ним куда он захочет, лишь бы принадлежать ему снова и снова, но силы моего притворства были уже исчерпаны, а открыться ему я не могла: боялась увидеть разочарование на его лице, боялась оскорбительного изумления или насмешки. Я бы не перенесла этого!
– Отворите дверь, – с трудом выговорила я, – мне нужно уйти. Нет, не провожайте! – вскрикнула я в панике, увидев, что он отвернулся и пытается привести в порядок свою одежду.
Мужчина запахнул домино и отворил дверцу кареты. Выглянул, высматривая, нет ли где-то рядом людей, которые могут меня увидеть, и отодвинулся, давая мне дорогу. Но когда я уже высунула ногу, нашаривая землю, он вдруг схватил меня за руку и сунул в ладонь какой-то шелковистый мешочек. На ощупь там было что-то вроде ожерелья из мелких круглых камушков.
– Возьмите. Это вам. Я давно приготовил это, но все не решался отдать. Там, внутри, записка. Вы все поймете…
Поделиться книгой: