Нарышкины, или Строптивая фрейлина

– Позвольте представить вам, граф, моих соотечественников, князя и княгиню Юсуповых.

Подошел Борис Николаевич, мужчины обменялись церемонными поклонами, лицо у моего супруга было настороженное, однако граф держался как ни в чем не бывало. В это мгновение явился главный распорядитель и пригласил меня вновь на тур вальса с принцем Шартрским.

Я ушла, а мужчины остались о чем-то говорить. Больше я графа в тот вечер не видела, но лишь только мы сели в карету, князь Петр Федорович немедленно принялся трещать как сорока, рассказывая о нашем новом знакомце, и так разговорился, что его было не унять. Он намеревался сойти у себя на улице Лаффит, которая была буквально в двух минутах от улицы Ле Пелетье, однако решил сперва проводить нас в Сен-Жермен, чтобы успеть все сообщить об Альфреде д’Орсе.

Сначала он долго повествовал о его бабушке, Элеоноре д’Орсе, по первому мужу Салливан, которая вместе со своим будущим вторым супругом мистером Кроуфордом и знаменитым Акселем Ферзеном немало приложила сил, чтобы спасти от казни Людовика XVI и Марию-Антуанетту с их детьми. Потом перешел к истории жизни самого графа, начав с таких слов:

– Знаете ли вы, друзья мои, кто такой денди?

– Острижен по последней моде, как денди лондонский одет… – немедленно процитировала я из Пушкина.

– Слышал я об этих петиметрах, об этих пустых щеголях, – брезгливо пробурчал мой супруг. – В Лондоне это некий Джордж Бруммель, любимчик короля Георга. Говорят, он бросил службу в армии, потому что там надо было пудрить волосы, а это давно вышло из моды. Он чистит туфли шампанским и не кивнет лишний раз приятелю, если из-за этого покачнется цилиндр, безукоризненно сидящий на его голове. Это ведь о нем написал Пушкин?

– Неведомо, – лукаво улыбнулся князь Петр Федорович, – может быть, и про Альфреда д’Орсе, который лишь недавно из Лондона воротился и успешно соперничал с «Красавчиком Бруммелем». Граф Альфред – образец денди. Бруммель ввел в моду шейные платки, а чего только не ввел в моду граф д’Орсе! Он свел этот город с ума так же, как Париж, где он теперь живет на улице Бурбонов, в особняке Нея. И Лондон, и Париж копируют его галстуки, трости, цвет панталон, манеру улыбаться… Однажды он, чтобы не промокнуть, купил у какого-то английского матроса его пэлток, как они называют форменную одежду, напялил на себя… Отсюда и взялось то, что теперь называют пальто, причем не приталенное, какое придумал когда-то лорд Спенсер, а свободное. Из-за графа д’Орсе англичане стали носить бородку! Когда он появлялся в Гайд-парке в своих лосинах орехового цвета, в сапогах с отворотами, в рединготе из турецкого шелка цвета лесной фиалки и охряных лайковых перчатках, на белой лошади – английские леди выстраивались вдоль ограды, чтобы полюбоваться им! Не пройдет и недели, как весь Париж станет щеголять в трех разноцветных жилетах, вот помяните мое слово!

Забегая вперед, скажу, что князь Петр Федорович оказался прав, а также оказался прав и сам Альфред д’Орсе, потому что очень скоро и в России без нескольких жилетов (из-под пятницы суббота, из-под субботы воскресенье) мужчине стало неуместно показаться в обществе!

Вообще замечу вот что. Каждый человек имеет в глазах окружающих некую цену, но иногда она настолько далека от его реальной цены и значимости, насколько далеки от истинных денег ракушки, которые в ходу у каких-нибудь бомбардцев, троглодитов, песиглавцев или не знаю кого. Так вот, у д’Орсе был редкий, редчайший дар внушать людям, что эти бомбардские ракушки несоизмеримо ценней денег! В этом был секрет его власти над окружающими.

– У графа двадцать пять лошадей, – заливался соловьем Петр Федорович. – Нынешняя зима была редкостно холодна, Сена замерзла, а на улицах сугробы лежали, так наш герой и его зять, герцог де Гиш, разъезжали по Парижу на санях. Одни сани были сделаны в форме дракона, другие – в форме лебедя.

– Ну, нашли чем русских удивить – санями! – привередливо фыркнул мой муж.

– Пока вы танцевали, Зизи, – продолжал Петр Федорович, – этот денди на завтра звал нас всех троих кататься с ним на Монмартре.

– На Монмартре?! – возмутился Борис Николаевич. – Да это ж деревня на горе, там только и есть, что какой-то монастырь!

– Поверь мне, – торжественно произнес Тюфякин, – что, если графу д’Орсе взбредет в голову кататься по Монмартру, эта «деревня на горе», как ты изволишь выражаться, станет самым любимым местом всего парижского бомонда! А вы оба сделаетесь необычайно популярны, потому что появились в его обществе.

– Вот еще не хватало, чтобы какой-то щеголишка создавал мне реноме в Париже! – взъярился мой муж. – Я князь Юсупов, и моего положения с меня довольно! Никуда я не поеду, тем более что нам надо готовиться к представлению ко двору. А кстати, Петр Федорович, вы думаете, я не понял, отчего он нас звал кататься?!

В эту секунду Петр Федорович быстро взглянул на меня и, похоже, едва подавил желание озорно подмигнуть: я заметила, его лицо чуть ли не судорогой исказилось! Меня так жаром и обдало…

– Этот граф, как его там, конечно, откуда-то прознал, что я явился в Париж с поручением от нашего государя-императора, и теперь желал бы выведать суть сего поручения, – с непередаваемым апломбом провозгласил мой муж. – Все эти хлыщи, которые вечно курсируют между Парижем и Лондоном, как один шпионы! Нам, русским, между ними надо быть осторожными, чтобы не попасть в беду! Никуда мы с ним не поедем! Ни на какой Монмартр! Еще недоставало!

Мы с князем Тюфякиным даже не осмелились переглянуться, чтобы не расхохотаться и не выдать себя…

Когда мы прибыли, наш гостеприимный хозяин помог мне выйти из кареты и, пользуясь тем, что муж мой ушел вперед, пробормотал:

– Однако с этим господином (вы понимаете, о ком я говорю?) надо быть осторожней. Он неотразим, репутаций им погублено несчетно, и главная жертва его – леди Блессингтон, с которой он сожительствует чуть ли не на глазах мужа, а тот, бедняга, настолько им очарован, что ничего не видит, и видеть не хочет. Он создан для того, чтобы разрушать… Берегитесь его!

У меня даже мурашки по коже побежали! Уж сколько времени – как только я почувствовала себя беременной Николенькой – моя чувственность спала и я совершенно не ощущала себя обделенной оттого, что жила лишь платоническими влюбленностями, да и то – влюблялись лишь в меня, а я сама ни в кого, и даже взгляды государя-императора меня не столько возбуждали, сколько просто льстили. А в это мгновение… В это мгновение я почувствовала, что дрожу от желания оказаться в мужских объятиях, отдаться!

Надо ли уточнять, о чьих объятиях я мечтала и кому желала отдаться?..

Кое-как простившись с Тюфякиным, я бросилась в дом, сама не своя от стыда: казалось, наш добрый хозяин все понял!

Моя горничная Ариша служила мне много лет и видела меня насквозь. Аришу подарила мне крестная на именины, когда мне исполнилось семь лет, и она сначала была ужас какая неотесанная и пугливая, а потом со мной росла и училась и стала отменной служанкой и почти подругой для меня, у которой никогда женщин-подруг не было. Все женщины мне завидовали, а Ариша любила меня больше жизни, которую она всю мне отдала, во всех моих авантюрах она была при мне и мне помогала. Царство ей небесное – упокоилась она десять уж лет тому и уповала лишь на то, что скоро мы встретимся на небесах, – ан нет, я задержалась на земле… Конечно, ни о чем спрашивать Ариша не смела, только подглядывала исподтишка, вопрошающе, но я дождалась, пока другая моя горничная, Катерина, которая при туалете моем состояла, с делами покончит. Катюша, конечно, была очень милая девушка, но все же доверием у меня не пользовалась: ее муж мой, от моего ложа отлученный, порою использовал для утех, благо она была бесплодная, я ничуть не ревновала и даже рада была, что он ко мне не пристает, а все ж при ней никогда ни полусловом не откровенничала, ибо боялась, что мужу донесет. Наконец Катюша ушла, и я одним махом выложила Арише и все, что на балу произошло, и все, что рассказал Петр Федорович о графе д’Орсе. О чувствах своих я помалкивала – говорю же, Ариша меня насквозь видела!

– Сдается, жалко вам, Зинаидушка (из слуг только Арише дозволено было фамильярничать и звать меня не по имени-отчеству, не княгинею, барыней или вашим сиятельством), что не поедете завтра на эту их гору, как бишь ее? – задумчиво проговорила Ариша.

Я только уныло вздохнула в ответ.

– Не позволите ли с Евграфом словцом перемолвиться? – спросила она.

Евграф был вторым камердинером моего мужа (при гардеробе состоял) и женихом Ариши. Они непременно поженились бы, кабы по возвращении нашем в Россию Евграф не помер от той самой холеры, которая унесла жизнь моего свекра. Ариша от горя была чуть жива, но более ни за кого не пошла, хотя к ней не раз сватались и ко мне в ножки падали, чтобы отдала девку… Я б ее не неволила, однако Ариша сама не желала от меня уходить.

Хоть Евграф и числился слугой князя Бориса, настоящей его повелительницей была Ариша. Ради нее он на все был готов, и я знала, что преданность Арише он ставит выше верности хозяину. Поскольку преданность Арише означала также преданность и мне как ее любимой госпоже, я никак против этого не возражала.

Я поняла: Ариша что-то замыслила, – и кивнула.

Уложив меня в постель, она поцеловала мне плечико и ушла, а спустя довольно долгое время вернулась и прилегла на своем тюфячке в уголке (она всю жизнь спала при мне, вот только когда я замуж вышла, переселилась в закуток при спальне, но когда ночные посещения моего супруга прекратились, опять воротилась со своим тюфячком). Ариша сразу поняла, что я не сплю. Да уж, той ночью я извертелась в постели, наутро простыни были как изжеванные!

– Спите, барышня?

– Какой сон! – вздохнула я.

– Вот и Евграфу нынче не спалось, – хихикнула Ариша, – отправился по этому их Парижу гулять. Побывал возле одного дома на улице Бурбонов…

Я встрепенулась.

– Привратник там полуночник оказался, – продолжала Ариша. – Сидел на тумбе да покуривал. Евграф с ним и завел разговор.

Само собой, все наши слуги, которые при наших персонах состояли, говорили по-французски так же свободно, как мы. Иначе бы их в Париж не взяли!

– Очень тот привратник своего хозяина хвалил, да не англичанина, милорда этого, а французского графа, молодого красавца! Ходок, дескать, каких свет не видывал, и если решил какой дамы добиться, то непременно ее получит. Так и сказал: «Его сиятельство не промах, и задумай он поцеловать пятку самой императрицы, ей этого не миновать!» Так что не томите себя, барышня, суженого конем не объедешь!

Я тогда впервые поняла подлинный смысл слова «суженый». Как-то все считают: мол, это непременно жених. Да нет, это тот, кто тебе предназначен судьбой и ты кому предназначена, а на всю ли жизнь или на миг страсти – сие значения не имеет, ибо роковое влечение неодолимо.

Спустя много лет прочла я роман «La Fille aux yeux d’or» – «Златоокая девушка» моего любимого писателя Бальзака и вдруг наткнулась почти на те же самые слова, про пятку императрицы! И поняла, почему герой этого романа, Анри де Морсе, показался мне столь знакомым. Да ведь это совершеннейший портрет графа д’Орсе (даже фамилии звучали похоже)! «Горячий огонь очей, прелестные алые губы, шелковистый блеск черных кудрей, белая кожа, нежный овал лица превращают этих юношей в прекрасные цветы человеческие…» Только глаза у графа были черные, а у де Морсе – синие. Впрочем, возможно, Бальзака ввели в заблуждение те дьявольские синие огоньки, о которых я по сей день помню, а что он беседовал с привратником дома, где жил граф, я теперь не сомневаюсь – иначе откуда бы знал про эту «пятку императрицы»! И главная фраза, которая довершала портрет де Морсе, была такая: «Для женщины увидеть его – значило потерять голову, загореться одним из тех желаний, которые испепеляют сердце». Это о нем, о графе д’Орсе, сказано, именно таков он был, и неисполнимым желанием я загорелась…

Но что было делать? Это уж спустя какие-то годы я осмелела настолько, что научилась сама делать выбор меж мужчинами и первая открывала им свои чувства и желания. А в те дни была еще робка. Неопытна… Наконец я уснула, успокоенная словами Ариши и уповая на то, что утро, как всегда, вечера мудренее. Как выйдет, так и выйдет!

Странно мне теперь, вспоминая те события, одно: собственная готовность совершить адюльтер меня ничуть не смущала, хотя вроде бы и помыслить о таком приличной женщине нельзя. Хотя что тут странного? Увы, жизнь при дворе пронизана тончайшим ароматом распутства, и на самом деле женщину готовят к возможности измены не столько пылкие ухаживания мужчин, сколько самые разговоры о том, что многие изменяют. Начинаешь думать: «Дозволено другим, значит, дозволено и мне!» Это снимает нравственные засовы, отмыкает замки верности, и мы охотно сбрасываем ее цепи, особенно если брак не скреплен взаимной любовью мужа и жены. Исподволь ты не только готова согрешить, но даже мечтаешь об этом. Что и говорить, порок имеет свою привлекательность!

Но если я даже и желала увидеть графа – и не только увидеть! – то возможности такой у меня не было. Борис Николаевич, который узнал точную дату нашего представления ко двору и который был весьма щепетилен насчет внешнего вида, уже приметил, что наши туалеты и прически несколько отстают от современной моды (пожалуй, и встреча с графом, который до кончиков ногтей был изыскан, щеголеват, моден, неподражаем, оказала свое влияние), да и особые одежды для морских купаний следовало изготовить, поэтому теперь мы не только никуда не езживали, но и вовсе света белого не видели, проводя все свое время в деспотическом обществе торговцев тканями, украшениями, обувщиков, портных, белошвеек, куаферов и учителя придворных манер…

Правда, в последний день выяснилось, что придворные чины иностранных государей должны были явиться в своих мундирах, так что c шитьем новых фраков и множества жилетов для моего супруга спешку устроили напрасно. Зато Борис Николаевич много хвалил себя за то, что свой придворный мундир взял с собою.

Мне приходилось много слышать, особенно от иностранцев: мол, русский двор слишком строг и официален, церемониал здесь жесток и непреклонен, этикет чрезмерно суров. Не стану спорить, скажу лишь, что церемониал и этикет на то и существуют, чтобы чрезмерную свободу ограничить. На что будет похоже, если в присутствии высоких особ всяк станет вести себя как ему Бог на душу положит?! Во всем порядок нужен, только порядок сей не должен быть нелеп, а вот то, с чем столкнулась я при представлении французскому государю, было как раз не порядком, а сущей пыткой.

Например, надобно было (да не только мне, а всем дамам, коим следовало представляться!) взять особенные уроки у придворного учителя танцев мсье Абраама. Ему было восемьдесят лет и он напоминал мне кузнечика, который слез с булавки в коллекции какого-нибудь неистового энтомолога, дрыгает ножонками и в любую минуту готов снова быть булавкой проколотым. Думаю, кабы привелось мне увидеть Серджио Тремонти восьмидесятилетним, я б нашла его таким же: на кривеньких ножках, с подагрическими ручонками, с морщинистым, что печеное яблочко, но при том набеленным и нарумяненным личиком. Мсье Абраам учивал манерам еще саму Марию-Антуанетту, считал то время наилучшим в своей жизни, а потому сохранил пристрастие к выцветшим кружевным воротникам и пудреным парикам. Диво, как его голова не слетела в корзину гильотины – кажется, мсье Абраам успел эмигрировать в Кобленц, а может, и в Лондон: он мне говорил, да я уже запамятовала. Его вновь призвали ко двору при Реставрации, когда начали возрождать старинный этикет.

За три урока он обучил меня управляться с пышным придворным платьем, из чего самым трудным было научиться отбрасывать каблуком длинный шлейф, чтобы он, как ему положено, волочился по полу, а не путался в ногах. Также научили меня трем видам реверансов разной глубины и продолжительности. Урок начинался с того, что мсье Абраам провозглашал пискляво: «Мадам, представьте, что я – его величество король!» – и проходило некоторое время, пока меня переставал душить смех.

Приезжал мсье Абраам всегда с опозданием, уезжал суматошно – бедный кузнечик был в Париже нарасхват!

К ночи я падала в постель, изнемогая не от желания, а от усталости, даже снов грешных не видала, и ко дню, назначенному нам быть во дворце Тюильри[26], на приеме у его величества, пришла к убеждению, что графа мне увидеть не судьба.

Нам не повезло – было холодно и шел дождь, а являться в Тюильри в мантильях или даже в шалях запрещалось этикетом, и жалко было наблюдать вереницу разодетых в пух дам – все как одна с голыми плечами, в белых платьях с тренами, в жестких высоких прическах, – которые шествовали от павильона к павильону. Если в Тронном зале наши туалеты были еще безукоризненны и мы с легкостью проделывали три необходимых реверанса (первый следовало сделать при входе в галерею, где стоял король, окруженный своей свитой, второй – когда расстояние между ним и приближающейся к нему дамой сократится на треть, и третий, самый глубокий, почтительный, продолжительный, – еще через десять шагов, а затем король приближался, взглядывал на даму и небрежно-ласковым мановением руки отсылал ее прочь, не говоря ни слова), то постепенно наряды и прически теряли свой блеск под дождем, пока мы брели к другим флигелям, чтобы засвидетельствовать свое почтение членам королевской семьи.

Королева непременно удостаивала дам какой-нибудь реплики, однако реплики эти были нелицеприятны. Одной девушке она бросила: «Вы слишком бледны», второй: «Вы слишком быстро ходите», а я удостоилась брезгливого: «Вы слишком красивы!»

Дрожа от холода, в туфельках, которые – о знаменитые изделия французских башмачников, наши-то петербургские сапожники куда прочнее шьют! – мигом раскисли на моих ногах и превратились в какую-то кулагу[27], которая держалась лишь благодаря ленточкам, я с тоской вспоминала русский двор с его «суровым этикетом» и мечтала только об одном – скорей, желательно прямо сейчас, воротиться домой, в Россию.

Наконец мы встретились с Борисом Николаевичем – представление мужчин происходило отдельно, – мундир которого изрядно вымок, однако он был предоволен почтением, которое оказывали ему сопровождавший его наш посол Поццо ди Борго и французы.

– Скоро ли мы вернемся? – с грустью спросила я.

– Да сейчас же и домой, князь, конечно, заждался, – ответил Борис Николаевич.

– Да нет, в Россию когда воротимся? – стуча зубами и не в силах согреться под всеми шалями, которыми окутала меня Ариша, простонала я.

– И-и, матушка! – воскликнул мой муж, который частенько говаривал вот так по-московски, по-старинному. – Нам еще на воды ехать, натуру вашу врачевать. Домой она собралась! Эва! Вот завтра и послезавтра мне у Карла Осиповича (так все русские называли Шарля-Андре Поццо ди Борго) по нашим делам касательно молодого Якова Толстого надобно быть, затем бал у барона Ротшильда, а после него и отправимся с вами в Дьепп. Не знаю, как вы, а я по горло сыт Парижем и его суетой.

– Но я не сыта, – мрачно буркнула я, постепенно согреваясь и обретая лучшее расположение духа. – Я его почитай и не видела!

– Ну так возьмите завтра карету Петра Федоровича и отправляйтесь путешествовать, – благодушно разрешил супруг. – Туалеты, слава те Господи, готовы с избытком, о них более хлопотать нужды нет. А за мной Карл Осипович пришлет экипаж.

Я сразу почувствовала себя лучше…

Эта ночь, когда Ариша отпаивала меня привезенной из России сушеной малиной, чтобы я не простудилась после «небесной ванны» в Тюильри, вновь вернула меня к горячечным мыслям о графе. Не могу передать, как же мне хотелось увидеть его! Но каким же образом? Не появиться же на улице Бурбонов, возле дома маршала Нея, который снимали Блессингтоны, не напрашиваться же в гости, не представляться же леди Блессингтон, любовнице графа! Что же делать? Ездить по улицам в надежде встретиться с ним невзначай? Кажется, ничего больше не остается, только надо спросить у Петра Федоровича, какие нынче самые модные места во французской столице, ведь денди небось только в модных местах и появляются.

Оказалось, что в будние дни это сад Тюильри (опять, вообразите, Тюильри!), вернее, его широкая аллея (в воскресенье приличные люди там не гуляют, аллею заполняют толпы буржуа), площадь Согласия, Елисейские Поля, Булонский лес и, конечно, Бульвары.

Я поблагодарила, но тут же чуть не откусила себе язык, потому что князь, почитая меня за провинциалку (ну совершенно как если бы я приехала в Санкт-Петербург из какого-нибудь там, ну, не знаю, Нижнего Новгорода, что ли!), непременно решил сам устроить мне экскурсию по Парижу. И ведь не откажешься! Поэтому весь последующий день я находилась в обществе князя и разглядывала Париж.

Правда, сначала мы отчего-то посещали довольно-таки страшные места.

Скажем, первым делом поехали на улицу Ферронери, где исстари продавались скобяные изделия, и князь с видом заправского гида сообщил, что здесь, возле лавчонки с пророческим наименованием «Пронзенное сердце», был некогда убит король Анри IV. Говорят, его убийца Равальяк тут же и купил свой нож.

Потом покатили в церковь Святого Евстафия, что возле рынка с обжорным названием «Чрево Парижа». Князь Петр Федорович сообщил, что еще до последних дней тут вешали преступников, и трупы долго висели в виду зеленных и мясных рядов. Потом торговки все же умолили городские власти, и виселицу убрали. А церковь, по словам Тюфякина, прославилась прежде всего тем, что в ней отпевали адвоката Мирабо, одного из известных лицемеров конца минувшего века, который поддерживал то власть короля, то революционеров. Когда его отпевали, внутри церкви, о Господи, это вообразить немыслимо, ударил траурный салют из двух тысяч ружей враз. Стены выдержали, но осыпалась штукатурка и разбились стекла витражей.

Мы побывали, само собой, и на площади Бастилии. Я, конечно, знала, что там некогда стояла знаменитая тюрьма, от которой камня на камне не оставили проклятые санкюлоты, однако невольно вздрогнула, увидав посреди площади… слона! Да-да, обелиск с Гением Свободы, почему-то похожим на Меркурия, на который теперь пялится досужая публика, проходя через знаменитую площадь, воздвигли, дай Бог памяти, лишь при Луи-Филиппе… Или при Наполеоне III?.. Нет, все же при сыне этого отвратительного предателя Эгалите, по счастью, поплатившегося за свое ренегатство![28]

А в ту пору, когда я первый раз оказалась в Париже, на месте Бастилии стоял именно гигантский гипсовый слон! Еще во времена Первой Империи здесь, оказывается, решили воздвигнуть фонтан в виде слона. Модель-то гипсовую отлили, но с погибелью Наполеона Бонапарта дело заглохло, и слона впоследствии заменили колонной. Я в этих местах более никогда не бывала: незачем было шляться там, где еще не выветрился запах крови, а пуще всего напугал меня этот серо-белый слон-призрак на месте призрачной Бастилии…

Мы побывали на площади Людовика XV, в ужасные годы названной площадью Революции, а при Наполеоне Бонапарте – площадью Согласия. Ее еще не венчал Луксорский обелиск, и прекрасных фонтанов по углам площади еще не было построено – они появились куда позднее, а в подножиях статуй понаделали апартаментов, которые потом сдавались городскими властями за немалые деньги… Когда я об этом узнала, я тотчас вспомнила рассказы князя Тюфякина о том, что в стародавние времена по обочинам всех мостов в Париже настроены были сплошной стеной лавки, над которыми лавочники понаделали себе жилищ, словно птицы небесные свили гнезда, но уже при Наполеоне Бонапарте от этого и следа не осталось!

На площади Согласия по-прежнему стояла статуя Свободы, от вида которой мне сделалось дурно. Я уже наслышана была, что рядом с ней в революционные года находилась гильотина, воздвигнутая на месте конного памятника Людовику XIV, и именно здесь в корзины палача упали головы многочисленных страдальцев, а в их числе короля Людовика ХVI и королевы Марии-Антуанетты, мадам Дю Барри, Шарлотты Корде, Робеспьера, Дантона и Сен-Жюста – жертв революции и ее вдохновителей. Статуя, как говорят, была вся забрызгана кровью…

– Дай Бог здоровья нашему монарху, который вовремя уничтожил революционную заразу в России, – сказал князь Петр Федорович с непривычной, незнакомой мне серьезностью. – Отец мой хорошо помнил пугачевский бунт, а я помню его рассказы. Не дай Бог детям и внукам нашим дожить до чего-то подобного, особенно если оно будет крепко сдобрено иноземной русофобией и на ней заварено!

Тут князь заметил, сколь я бледна, и поспешил велеть кучеру ехать по Елисейским Полям к площади Этуаль.

Зрелище Елисейских Полей несколько улучшило мое самочувствие. Конечно, роскошных особняков здесь было еще немного, но по широкому проспекту, в два ряда обсаженному деревьями, разъезжали прекрасные кареты, сопровождаемые щеголеватыми всадниками. Однако прекрасного всадника с чарующими глазами, одетого с вызывающей смелостью, я так и не увидела. Некоторые фланировали туда-сюда, от Этуаль до Тюильри, но большинство все же направлялись в Булонский лес, доезжали даже до Лонгшамп.

Помня слова князя, дескать Булонский лес – это модное место, я изъявила немедленное желание там побывать в надежде, что мы увидим графа, однако ни его, ни берез[29] я не нашла, как ни искала, и разочарованно, вполуха слушала рассказы Петра Федоровича о том, что здесь когда-то водилось много дичи и даже волков, и якобы действие знаменитой сказки «Le Petit Chaperon Rouge»[30] происходило именно в этих чащах – конечно, до того, как «король-солнце» велел прорубить здесь прямые аллеи и Булонский лес сделался любимым местом дуэлянтов.

– И дуэлянток, – с лукавой улыбкой присовокупил князь Тюфякин. – Мне рассказывали, что здесь две дамы – одна полька, другая француженка – обнажили рапиры ради красавца-актера, который, вообразите, был влюблен в третью. Наверное, был такой же сердцеед, как наш граф д’Орсе. Кстати, я слышал, будто он чуть не каждый день катается на Монмартре, того и гляди вся эта блестящая кавалькада туда зачастит тоже…

Меня словно молнией пронзило. Какая же я глупая! Разъезжаю по какому-то несчастному Булонскому лесу, выслушиваю истории о былых временах, в то время как граф, можно сказать, назначил мне свидание и назвал его место! Монмартр, ну конечно!

Всю обратную дорогу я раздумывала, как бы полюбезней отвязаться завтра от милого, доброго, но несколько назойливого Петра Федоровича, но вышло, что голову я ломала напрасно: вечером мой супруг заявил, что Поццо ди Борго желал бы непременно видеть завтра у себя также и князя Тюфякина.

Князь всплеснул руками – он всегда был очень рад почувствовать свою значительность, тем паче не только светскую, но и политическую – и извинился, что назавтра оставляет меня одну. Я внешне была воплощенное огорчение, хотя с трудом удерживалась, чтобы не запрыгать от радости. И, разумеется, на следующий день, лишь только муж мой отбыл в карете, присланной послом, на рю Лаффит, чтобы захватить по пути князя, я велела Арише передать кучеру, что нынче мы едем на Монмартр.

…Он и теперь еще сущая деревня на живописном зеленом холме, хотя и стали строить дома для бедноты, даже проложили улицы к новым бульварам, устроили увеселительные заведения редкостной, по слухам, непристойности, а в ту пору, когда я впервые побывала на Монмартре, там еще сохранились следы каменоломни, где добывали известняк, а также стояло несколько мельниц, на которых этот известняк дробили с помощью огромных жерновов. Парижане, едва проснувшись, имели обыкновение смотреть, в какую сторону крутятся лопасти этих мельниц: откуда ветер дует и на чью мельницу. Кругом паслись козы и свиньи… Между прочим, деревенский – совершенно не парижский! – вид Монмартра меня ничуть не поразил и не смутил. В Петербурге ранним утром, когда, бывало, возвращаешься с бала, можно было слышать пастуший рожок, и хозяйки гнали коров по мостовым к заставам – на выпас. Впрочем, коров на Монмартре не было. Галльские петухи вовсю оглашали округу своим задорным «ко-ко-ри-ко», а куры вторили им: «Кот-кот-кодет!» Да-да, во Франции не только все, даже маленькие дети, говорят по-французски, чему в свое время зело удивлялся граф Головин, но и петухи с курами орут на французский манер, и кошки мурлычут – «рон-рон», собаки лают – «ау-ау», и свиньи хрюкают – «гроин-гроин»!

Говорят, где-то здесь, на вершине Монмартра, в незапамятные времена был обезглавлен язычниками христианский епископ Дионисий. Он взял в руки свою отрубленную голову и прошел с ней несколько миль, и на том месте, где он упал, построили аббатство, названное его именем – Сен-Дени. Ну как тут не вспомнить нашего Меркурия Смоленского, который некогда был ратником, стоял на часах близ Смоленска, однако его предательски убили подкравшиеся татарские лазутчики. Меркурий взял в руки отрубленную голову и прошел к нашему стану, успев предупредить воинов о нападении врагов…

Мне только и оставалось, что думать о злосчастных Дионисии с Меркурием, ибо, сколько ни тряслась княжеская карета по ухабистым колеям Монмартра, сколько ни бродили мы с Аришей по его тропкам, толку не было: графа я так и не встретила.

Унылая и злая, вернулась я домой, размышляя, поехать ли завтра на Бульвары или уж махнуть рукой на графа и свое по нему томление, которое так меня донимало. Борис Николаевич и Тюфякин уже воротились из посольства. Говорить мне ни с кем не хотелось; я пробормотала только, что от парижского воздуха у меня сделалась мигрень и хочется немедленно в постель.

Муж мой сделал недовольную гримасу, явно собираясь что-то сказать, но Петр Федорович его перебил:

– Красавица моя, княгинюшка, до завтра вам непременно надо излечиться: вы не забыли, что завтра бал у барона Ротшильда, на котором будет весь бомонд?

И при этих словах он мне едва заметно, но весьма значительно подмигнул.

Можно было диву даваться, глядя на Петра Федоровича, который, искренне любя моего мужа, сына своего приятеля, одновременно наслаждался, содействуя моей интрижке. Такой уж он был человек, этот «театра злой законодатель, непостоянный обожатель очаровательных актрис, почетный гражданин кулис», которого жизнь в мире театральном сделала словно бы лукавым сводником Фигаро или Труффальдино, слугой двух господ…

Вообще говоря, в Париже в те дни было неспокойно: Полиньяк, которого король все же назначил первым министром, несмотря на общее недовольство, принимал один за одним указы, ограничивающие свободу слова, и ропот во всех слоях общества был довольно громок, однако сильные мира сего жили так, будто этот ропот – не более чем шелест ветра в траве. Бал у барона Ротшильда был одним из проявлений именно такого отношения к политическим событиям.

Этот бал на всю жизнь остался в моей памяти, и не только потому, что оказался невообразимо роскошен – скажем, для приготовления ужина барон выписал на один вечер знаменитого Карема, который побывал шеф-поваром у Георга IV в бытность его принцем-регентом, у его величества Александра Павловича, а затем у Талейрана. Роскоши хватало и у Юсуповых, но это была вызывающая, азиатская роскошь, которая имела целью лишь ослепить и уязвить чужое самолюбие. То, что я увидела здесь: эти узорчатые камины, живописные колонны на золотом фоне, изящные канделябры, эмалевые стенные часы на лазурном фоне, золотые вазы, инкрустированные драгоценными камнями и жемчугом, бронзовые стулья с высокой спинкой, которую венчали фигуры, поддерживающие герб Ротшильдов, – все это было не только роскошным, но имело печать изысканности и великолепного вкуса. Каждая вещь являлась шедевром, но они имели значение не только сами по себе – они каким-то немыслимым образом сочетались друг с другом и от соседства не проигрывали, а выигрывали, создавая то, что французы называют ensemble – вместе. Воистину, они были вместе, и я многому научилась в тот очаровательный вечер… который оказался для меня вечером величайшего разочарования.

Я, с той чуткостью, которую испытывают люди в чужой обстановке, ощущала царившее в зале напряжение. Воздух был словно пронизан электричеством, будто надвигалась гроза. Разговоры шли натянуто, я ловила нетерпеливые взоры, обращенные к дверям, как если бы ожидалась очень важная персона. Особенное нетерпение, порой граничащее с неприличием, проявляли дамы, и вдруг я поняла: они ждут прибытия графа д’Орсе! Ради него они так разодеты… ради него так разодета я! Они благоухают не духами – они источают аромат женского возбуждения, желания!

Да здесь все из-за него с ума посходили, что ли? И я в их числе?!

Бессилие перед властью любви – я испытывала его впервые в жизни. Потом эта волна дважды вновь накатывала на меня, и я всегда поражалась ее неодолимости. Но тот раз был первый, и у меня навернулись слезы на глаза. Я показалась себе жалкой травинкой по сравнению с лесной бурей, которая ломает деревья…

Но я не могла избавиться от желания видеть графа. Он придет… И что тогда? Я впервые задумалась о том, что меня ждет, если он пожелает меня.

Я готова на все, да… Но что значит это «все»?! Ослушаться мужа и не ехать с ним в Дьепп? А потом? Разлука с ним? Разлука с Россией?..

В это мгновение вдруг что-то изменилось в бальном зале. Пролетела какая-то весть, тотчас передаваемая из уст в уста… И я видела, как на лицах дам ожидание сменялось разочарованием, а потом – жадным любопытством.

Что стряслось? Я с нетерпением ждала…

Князь Тюфякин подлетел ко мне. Его глаза горели:

– Вы слышали? Графа д’Орсе не будет на балу. Внезапно умер лорд Блессингтон, граф и леди Элизабет немедленно уезжают в Англию, ведь лорд завещал похоронить его в семейном склепе.