Новая Зона. Крадущийся во тьме

Ворон был вынужден признать: чутье у начальника ИИЗ работало неплохо. Созданная еще в начале двадцатого века организация, взявшая оплетенный лозой меч в качестве эмблемы, после двадцать шестого апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года обрела свое второе рождение. Ее основное направление деятельности напрямую относилось к Зоне отчуждения. Могли ли «рыцари» иметь свой интерес в новой московской аномалии? Да наверняка.

До сегодняшней «встречи» Ворон был уверен: и сам профессор Сестринский, и все его «птенцы» погибли во время зачистки лаборатории. Теперь же он опасался и предвидел встречу с ними: в Периметре или вне его пределов.

– Вы – уверены. Я… допустим, тоже уверен, – сказал он, – но это далеко не доказательства. А если их нет? Так и будем сидеть со своей уверенностью? Допустим, вы привлечете к делу лучших специалистов. Что говорят в ЦАЯ?

Шувалов пожал плечами:

– В случае провала я уйду на пенсию, и тебе придется находить общий язык с новым руководством. – Шувалов наигранно рассмеялся, но Ворон шутку не поддержал.

– Вряд ли я стану это делать, скорее, сверну собственную благотворительную деятельность. Я не работаю на правительство или ЦАЯ, я всего лишь консультант в ИИЗ и совсем немного – сталкер.

Он подумал, почему же Шувалов попросил не брать в морг Дениса, к тому же мотивируя это нежелательным раскрытием информации. Откуда он мог узнать, будто убитый связан со сталкером Вороном, вернее, Игорем Ветровым?

Шувалову неоткуда брать данные ни о Сестринском, ни об организации. «Рыцари» тщательным образом подчищали за собой. Ими практиковалось уничтожение любых общедоступных документов вплоть до чеков закупки канцтоваров. Если существовал компромат, он хранился слишком далеко и высоко. Даже во времена расцвета организации о «Рыцарях Зоны» знали лишь те, кто непосредственно имел с ними дело.

Когда-то Ворон согласился участвовать в очень опасном эксперименте, отправившим в мир иной слишком многих, и выжил. Вряд ли после такого его отпустили бы, но на завершающей стадии в лабораторию ворвались боевики. Они громили компьютеры, убивали ученых, Ворон спасся лишь потому, что находился в изолированной камере, куда не могли проникнуть извне. Напавшие скорее всего не знали о его присутствии. Впрочем, до уничтожения системы жизнеобеспечения они додумались.

– Почему вы вызвали именно меня, да еще в такой строжайшей тайне? – прямо спросил Ворон, приструнив разыгравшееся воображение. Хотелось надеяться, что давнее сотрудничество предполагало некое подобие доверительных отношений между ним и руководителем ИИЗ. Если же нет, он всегда сумеет развернуться и уйти.

Шувалов сказал, что он сам не захочет вводить Дениса в курс дела. Означало ли это…

– Лежащему перед тобой мужчине более ста лет.

– Что?.. – Ворон не понял, с какой интонацией сам же задал вопрос. Он лишь надеялся, будто в голосе не проскользнет слишком уж явственно слышащееся облегчение.

Шувалов часто говорил, что при том образе жизни, что вел Ворон, выглядеть тот должен никак не на тридцать пять. Косвенно это подтверждалось примерами на практике, но никто и никогда не задавался целью вести статистику и проверять, насколько интенсивно изнашивают организм походы в Зону, пьянство и недостаток сна.

Ворон привык отшучиваться хорошей генетикой и консервацией себя алкоголем. Он предполагал, что через десяток-другой лет ему придется исчезнуть, возможно, подстроив собственную гибель, и перебраться на время на другой континент, пока о нем не забудут здесь. Потом он вернется, и даже под той же самой сталкерской кличкой, слишком подходящей ему, вросшей в самое сердце и передающей суть, как никакая другая. Однако вопросы начали мучить Шувалова уже сейчас, а уж с обнаружением тела столетнего старца, выглядящего на пятьдесят, подстегнули любопытство.

– Перед нами Дымов Дмитрий Дмитриевич одна тысяча девятьсот десятого года рождения. Биолог, работал с Владимиром Ивановичем Вернадским, репрессирован в тридцать четвертом году. Якобы умер в лагере в тридцать девятом, – сказал Шувалов.

– Ошибка?

– Ты понимаешь, в каких стенах говоришь об ошибке? – оскорбился Шувалов. – Не в этом случае, Игорь.

– Хорошо. – Ворон повел плечом. – А я тут каким боком?

– Но так…

– А завидовать нехорошо, – заметил Ворон и, достав мобильный телефон, отошел в тот единственный угол комнаты, где имелась сеть.

Некоторое время он слушал длинные гудки, затем – невнятный ответ.

– С добрым утром. Разбудил?

В ответ недовольно буркнули. Ворон рассмеялся:

– Приятно. Не одному же мне мучиться.

Шувалов покачал головой. Ворон этого не заметил, но словно в ответ на его жест сказал:

– Да, вот такая я сволочь, чем и горжусь. Через полчаса будь в ИИЗ, есть дело. Ах да, закажи пиццу. Мне – маринару, себе – какую угодно. За счет Василия Семеновича, разумеется. И много кофе!

– У нас в коридоре поставили новый кофейный аппарат, – заметил Шувалов, когда Ворон дал отбой и убрал телефон в чехол на поясе.

– И им я тоже обязательно воспользуюсь.

Глава 8

Относительно Дымова Дмитрия Дмитриевича отправили запросы куда только можно, но надежд на получение дополнительной информации Ворон не питал. Если где в архиве и сохранились какие-то бумаги, их могли попросту не найти, не говоря уж о том, что Сестринский удачно заметал следы – и свои, и соратников.

За словом «репрессирован» скрывалось начало работы на секретном объекте. В тридцать девятом Дымов, должно быть, полностью оправдал возложенные на него надежды и исчез для всех, посвятив всего себя работе.

Как относиться к такому положению дел, Ворон и сам не знал. С одной стороны, он радовался, ведь от сохранения тайны Сестринского напрямую зависела его собственная безопасность. С другой – остановить маньяка все же следовало. Убийство Дымова сильно смахивало на «след».

Ворон не мог сказать, видел ли этого человека, когда попал в лабораторию. В сущности, к нему приходили только отец и врачи. Самого Сестринского он видел всего раза четыре, не больше. Уже тогда он выглядел сухоньким седым старичком, которому перевалило за сотню, гений – божий одуванчик.

В первую их встречу Сестринский рассказал про татуировки и проект с пафосным названием «Рыцари Зоны», совершенно не воодушевивший самого Ворона, о чем он и заявил.

Наверное, любой другой ученый на месте Сестринского послал бы его к черту. Тот же лишь рассмеялся и поблагодарил за прямоту. Профессор считал себя обязанным старшему Ветрову. Ради него собирался либо совершить чудо, либо отправить Ворона на тот свет. Даже удивительно, что при таких вводных решили учитывать желания кандидата в «птенцы».

Интересно все же, отпустили бы его по завершении эксперимента? Вряд ли он стал бы сотрудничать добровольно. Рычагов давления опять же не предусматривалось. Шантажировать отцом? Матерью? Бывшей женой? Сыном? Вряд ли Ворон поддался бы. А отец? Могли ли его самого шантажировать? Теперь не узнать.

В общем и целом упрекать Ворону не пришлось. Если Сестринский пережил ту зачистку, то и его организация – тоже. Однако за все эти годы никто не делал попыток выйти на связь или как-то намекнуть о своем существовании, не напоминал и не предлагал сотрудничать.

Ему подарили шанс, спасли и отпустили. Подобное могло оказаться помощью за просто так, но Ворон не верил в альтруизм и желание безвозмездно помогать кому бы то ни было (не у людей такого склада ума, во всяком случае). Он задавался вопросом, какую же услугу мог оказать Сестринскому отец, но не мог даже представить.

Местом убийства Дымова оказался самый настоящий бункер. Чего стоила хотя бы многоуровневая система защиты на входе. Благо, то ли парень, то ли убийца, убегая, не воспользовались ею.

На полу и стенах виднелись кровавые подтеки, а вот следов борьбы не обнаружилось. Либо Дымов самолично пригласил преступника в бункер, либо тот как-то проник внутрь и напал внезапно. Во всяком случае, заколот «рыцарь» оказался в спину – одним выверенным движением. Сила и точность удара говорили о специфической профессии убийцы: либо хирург, либо мясник, либо солдат.

В подвале обнаружился неплохой арсенал, но ровным счетом ничего особенного: несколько облегченных бронежилетов, способных остановить пулю из обычного «калаша», три пистолета, охотничий нож и патроны. По всему выходило, что ни в какие разборки кланов Дымов не вмешивался, как и не лез в бизнес с артефактами.

– Никакой коллекции старинного оружия не наблюдается, – заметил Ворон. – Значит, убийца принес его с собой.

– Я вот осматриваюсь здесь и не понимаю, зачем такая секретность, – сказал Нечаев.

– Паранойя, например, Владлен Станиславович, – предположил Ворон. – Все сталкеры подвержены ей в большей или меньшей степени.

– Как и все нормальные люди, – в тон ему ответил ученый (ученый ли?).

Высоченный и худой Нечаев, привлеченный Шуваловым к этому делу, Ворону скорее нравился, чем нет. Слегка настораживало, что тот был сотрудником одного из подразделений ЦАЯ, а не напрямую ИИЗ, и скорее всего являлся «засланным казачком». С другой стороны, желание ЦАЯ контролировать авантюру, в которую Шувалов втянул всех, кого смог, казалось понятным и вполне естественным.

Нечаев обладал отличной памятью на детали и чувством юмора. Во всяком случае, поддержал шутку, касающуюся собственного имени, данного в честь вождя, который так и остался живее всех живых в народной памяти. Что сделалось с Мавзолеем, так и осталось неведомо, поскольку никто из сталкеров не мог добраться ни до Кремля, ни до Красной площади. В ответ Ворон от души посмеялся над парой слухов, касающихся их с Дэном приключений в Периметре. На том приятельские отношения и установились.

– Василий Семенович, а компьютер увезли ваши подельники или утащил некто предприимчивый?

– А его здесь и не было, – откликнулся Шувалов, говоривший с кем-то в полицейской форме.

Ворон переглянулся с Нечаевым.

– Оп-па, – проговорил тот и поправил очки, съехавшие на нос. – У нас весь офис, более смахивающий на бункер, забит аппаратурой слежения, датчиками, старыми мобильными телефонами, и даже имеется адская штуковина, напоминающая радиостанцию времен Второй мировой войны. А компьютера-то и нет.

– Если нет компьютера, то кому-то это нужно, – кивнул Ворон. – Скорее всего именно Дымову.

– Схрон?

– Я уверен, в Периметр он ходил, но, судя по невеликому арсеналу, недалеко и точно без захода на север. Наиболее безопасным районом Москвы остается Юго-Запад, вот по нему он и гулял – скорее всего без ночевки, возвращался обратно до темноты.

– Либо у него имелся надежный схрон, в котором удавалось отсидеться, – повторил Нечаев. – Сомневаетесь?

– Отнюдь, полностью согласен. Скорее всего он находится на одной из станций метро красной, оранжевой или серой ветки. Дэн, как там с артефактами? – Ворон резко развернулся на каблуках, только вошедший в комнату Денис, направившийся было в его сторону, приостановился и покачал головой. По его мнению, Ворон зря демонстрировал свою ненормальность окружающим, пусть даже это были Шувалов и его люди.

После того как Ворон подвергся воздействию искусственно созданного артефакта «радужка», который едва не свел его с ума и спровоцировал временную потерю памяти, он приобрел некоторые способности, обычным людям не свойственные. Он, к примеру, мог видеть в абсолютной темноте и даже читать, а еще стоило ему подумать о Денисе, и он точно знал, где тот находится.

«Радужка» на полгода вывела его из строя, наградив непереносимостью к Зоне и даже к самым безопасным разряженным артефактам. Ворону пришлось не только воздержаться от хождения в Периметр, но и уехать из Подмосковья, зато теперь его самочувствие было превосходным, а главное, чувствительность к психотропным проявлениям Москвы сильно притупилась. Возможно, полноценного эмо-удара он и не вынесет, но побороться за себя сумеет точно, причем не в течение несчастных нескольких секунд, а много более долгого времени.

– Я обнаружил пару «циркулей» в сейфе, один полностью заряженный «мультик» и «огниво», – сказал Денис. – Судя по всему, артефакты предназначались для продажи.

– В обычном сейфе? – уточнил Нечаев.

Денис кивнул.

– Он идиот?!

– Ему сотня лет, Владлен Станиславович, – напомнил Ворон. – Раз дожил – значит нет. К тому же не думаю, будто его волновало побочное излучение.

– Кощей Бессмертный, тоже мне, – вздохнул Нечаев.

– Вряд ли, – хмыкнул Ворон. – Неизвестная науке нечисть, скорее.

«Как и я, и Дэн», – мог бы добавить он, но благоразумно промолчал.

Дэн подошел к нему и тихо, чтобы никто не услышал, сказал:

– А еще у него в ящике стола «сапфировое сердце».

– Них… то есть ничего себе, – присвистнул Ворон.

Артефакт, прозванный «сапфировым сердцем» за приятный глазу внешний вид, защищал от любого психического воздействия. Именно на его основе делали антидот от «радужки».

Ворон подошел к столу и принялся один за другим открывать ящики. Первый оказался пуст, не считая двух пластмассовых скрепок серого цвета и одного скоросшивателя. Во втором лежала пачка чистых листов формата А4, в третьем… Ворон не поверил своим глазам: у дальней стенки притаилась размером с ладонь продолговатая застывшая капелька ясно-синего цвета. Скорее всего первородной основой для артефакта послужило цветное стекло, но говорить наверняка Ворон не решился бы.

– Ого! – Нечаев заглянул ему через плечо. – Все же этот Дымов чокнутый. Хранить «мультики» в сейфе, а «сапфировое сердце» в ящике стола…

– Зато мы теперь отчасти знаем, зачем такая секретность и система защиты, – заметил Ворон. – К тому же «циркуль» – еще та дрянь, а «сапфировое сердце» можно хоть в медальоне на шее носить – никакого вреда не будет.

– Не рекомендовал бы, – с нажимом сообщил Денис. – От грабителей отбиваться надоест.

Ворон коротко рассмеялся.

– Ваш напарник прав, – согласился Нечаев.

– Дэн бывает занудлив не по годам. Правда, без него я давно был бы мертв или шлялся по Зоне в нетрезвой памяти и в скудном уме, выглядя при этом хуже и страшнее Кровавой Мэри, легендарного призрака метро «Красные ворота». На сем веселом моменте предлагаю убраться отсюда восвояси. Все бумаги и без нас соберут и доставят в ИИЗ, впрочем, готов спорить, ничего особенного в них не найдется.

– Ты не прав, пару подозрительных счетов от дочернего предприятия «Кольгенбрау» в Стокгольме я обнаружил, – сказал Шувалов, подходя к ним.

– Василий Семенович, вы, в сущности, как ребенок, – попенял ему Ворон. – Какой же сталкер хоть раз в жизни не пользовался услугами виртуального аукциона продажи редких артефактов?

– Но это же… – Шувалов всплеснул руками.

– Нелегально, черный рынок и фу-фу-фу кто-то не заплатил налоги любимому государству, – скривился Ворон. – Вы просто не в курсе, сколько всего государство скупает на именно этом конкретном аукционе, – заметил он. – А кроме того, торговля артефактами по-прежнему не имеет под собой законной базы. Про то, как сцепился Борис Аркадьевич с Наумом Тихоновичем, слышали?

Это развлечение длилось в обновленной Думе уже никак не меньше четырех месяцев. Первый депутат, имеющий записанный на жену маленький бизнес по производству средств для очищения двигателей внутреннего сгорания, захотел наконец покупать «ведьмин студень» открыто и не по такой «грабительской» цене. Он ратовал за, во-первых, поголовную амнистию для тех, кто ходил в Москву, во-вторых, организацию купли-продажи артефактов. Его оппонент настаивал на том, что любой артефакт изначально собственность государства и принадлежит ему.

Борис Аркадьевич, на первый взгляд, предлагал умные вещи. Узаконивание промысла (а добыча артефактов, несмотря на все предпринимаемые усилия, стала именно таковой) принесло бы государству немалый доход, сейчас достававшийся посредникам из других стран. Но стоило копнуть чуть вглубь, депутат-реформатор превращался в торгаша, которому очень не нравилось быть зависимым от кланов сталкеров и одиночек, часто назначавших цену, а заодно способных и послать подальше ненадежного покупателя.

Наум Тихонович же представлял собой фигуру одиозную во всех отношениях. Начал он с того, что требовал закрыть на телевидении ряд развлекательных ток-шоу о Москве. В порядке бреда отдельным пунктом шло запрещение мини-юбок для женщин и мультфильмов в стиле аниме. Вишенкой на торте звучали заявления о том, что столица понесла заслуженное наказание за грехи своих жителей, и призывы устроить молебен и крестный ход вокруг огороженной стены.

Ворон следил за паноптикумом не так чтобы очень внимательно, но постоянно. Временами тот развлекал, чаще вызывал чувство глубокого отвращения к лицам, якобы обязанным действовать на благо государства и народа, а не на основании собственных комплексов и экономических интересов. Омерзительнее выглядела лишь какая-то либералка, предлагавшая изолировать всех детей, вывезенных из Москвы после трагедии, во избежание массовой их мутации и даже вынесшая на голосование законопроект, запрещающий бывшим москвичам заводить детей. Ворон первым подписал петицию за отстранение истерички от занимаемой должности, пусть терпеть не мог вмешиваться в политику и не верил в способность коллективных писем повлиять хоть на что-нибудь.

– Ох, Игорь, Игорь.

– К вашим услугам, Василий Семенович.

– Хоть малейшее предположение у тебя есть? – спросил Шувалов.

– Он собирал информацию, – ответил за него Денис.

Ворон кивнул.

– Только хранилась она не здесь, а в схроне на территории Москвы, – добавил он.

– Я займусь всем этим электронным хламом, – предложил Нечаев, – возможно, смогу хоть что-то понять.

Ворон кивнул:

– А мы с Дэном нанесем визит мальчишке. Сколько он уже в подвале сидит?

– Дней пять, – ответил Шувалов.

– Отлично!

Глава 9

Денису казалось, что Институт Исследования Зоны давно уже представляет собой нечто живое и постоянно меняющееся, причем независимо от работающих в нем людей. Первое, что бросилось в глаза при приближении к нему, – увеличенный в вышину забор. Территориально ИИЗ тоже разросся. И без того площадью где-то в гектар институт отгородил часть леса и просеки, на которой вовсю шло строительство.

– С ума сойти, – проворчал Денис.