Всегда кто-то платит

Когда Ксения говорила, что не собирается заботиться о постороннем ей человеке, я ее понимала. Прекрасно понимала. Ксения, конечно, злилась. Она считала, что я сошла с ума, просто помешалась на своем муже. Да, можно и так сказать. Я сошла с ума. Делала одно, думала другое, дочери говорила третье. И во все это еще и верила. Как называется эта болезнь? Шизофрения? Когда три человека в одном теле? Я была такой.

Анатолий вдруг стал бояться темноты. Кричал, если я выключала свет. Я оставляла ему включенным светильник, который перенесла из своей комнаты. Светильник горел и ночью, и днем. Мой муж, оторвавшись от потолка и коврика, стал смотреть на этот светильник. Мне всеми силами хотелось вернуть мужа хоть к какому-то подобию жизни. Я заходила к нему в комнату утром, выключала светильник. Анатолий начинал кричать. Так, как кричат звери от страха.

– Посмотри, уже утро. Видишь, я занавески раздвинула. Солнце светит, – убеждала я Анатолия.

Но он продолжал кричать на одной ноте. Закрывался, будто дневной, не искусственный свет причинял ему нестерпимую боль.

Потом и занавески я перестала раздвигать – Анатолий кричал, если я это делала. Вечером он мог уснуть, только если горел не только ночник, но и верхняя люстра. Я не знала, откуда у него такой страх. Может, его в детстве пугали – запирали в сарае или кладовой, где было темно? Тогда почему он так боялся именно солнечного света? Счет за электричество стал приходить такой, что мне плохо становилось. Я пыталась выключить свет, когда думала, что Анатолий уснул. Но он тут же открывал глаза. Может, он вообще не спал в то время. Я не знаю. Может, привык в больнице, где все время горела лампа в коридоре? Или ему тоже было страшно?

Потом он сорвал занавески. Наверное, потому, что я пыталась их раздвинуть. Он их сорвал, скомкал и засунул за кровать. Как ему это удалось – не знаю. Я пыталась забрать у него занавески, обещая, что не повешу их назад, а сложу и уберу в шкаф, но он не отдавал. Анатолий кричал и стонал целыми днями. Показывал на окно.

– Отдай занавески, я их повешу, – убеждала я мужа. Но он продолжал кричать.

Я заклеила окна газетой. Не помогло. Анатолий все еще кричал. Он отключался минут на пятнадцать, а проснувшись, снова кричал и стонал. Я уже по потолку готова была ходить от его крика.

– Что тут у вас? – В дверь позвонила Эльвира. Даже она не выдержала.

– Не знаю, что делать. Занавески он содрал, света боится. Газеты не помогают.

– Давай закрасим окно, – предложила Эльвира.

– Как это? – не поняла я.

– Как делают в больницах. Краской. Потом сотрешь растворителем.

Вова закрасил окно краской. Анатолий успокоился. А я чуть не свихнулась. Мало мне больного мужа, так еще я должна жить с крашеным окном, как в больнице? Эльвира предложила даже поставить решетки на окна, но я отказалась. Моя квартира… Думала ли я, что буду жить с крашеными окнами? Неужели это плата за желание быть счастливой? Плата за страх не остаться одной?

Анатолий стал обидчивым и злым. Он мне не радовался. Когда я заходила к нему, у него менялось выражение лица. Меня он считал чужой и злой.

Теперь, когда я пыталась его обтереть, поменять памперс, перестелить пеленку, он мне не помогал, а мешал.

– Приподнимись хоть чуть-чуть, – просила я.

Анатолий вжимался в кровать и не двигался. Тягать его у меня не хватало сил.

– Хорошо, будешь лежать грязным, – угрожа-ла я.

Анатолий улыбался. Он хотел лежать грязным. Хотел, чтобы я его не трогала. Я уверена, если бы пришла профессиональная медсестра или сиделка, он бы себя так не вел. Со мной он становился совершенно неуправляемым. Я по полчаса уговаривала его поесть. Он делал глоток чая и выплевывал на себя, на кровать.

– Тебе же будет плохо, не мне, – плакала я. – Ты будешь лежать на грязном.

Муж опять улыбался. Ему нравилось, когда я плакала и злилась. Я это видела. Он всегда улыбался, стоило ему «довести» меня.

Анатолий совсем перестал разговаривать. Мог что-то сказать Ане, когда та приезжала. Но со мной вообще не общался. Для меня у него осталась только злая, язвительная улыбка.

– Пожалуйста, пожалей меня, помоги. Надо перестелить постель. Давай я тебя доведу до ванной, надо умыться, побриться. Давай примем душ. Ты же можешь ходить. Я знаю. Зачем ты меня обманываешь? – умоляла я мужа.

Он отворачивался и разглядывал ковер.

– Не хочешь, не надо. Лежи так. Пусть тебе будет стыдно, – уходила я.

В последний раз он выплюнул на кровать все, что держал во рту – пережеванное печенье с чаем. Я думала, что он проглотил, а он, оказывается, держал за щекой, выжидая момент, когда сможет все выплюнуть.

– Я сдам тебя в больницу, – угрожала я, – пусть там с тобой возятся.

Анатолий улыбался. Может, он хотел в больницу? Может, специально этого добивался? Я не исключаю, что ему там было хорошо, лучше, чем дома. Может, больные как маленькие дети? Им нужен установленный режим дня, четкий распорядок. Все расписано по часам – еда, процедуры. А у меня не было режима дня. Я могла уснуть в семь вечера и проспать до девяти. Потом до пяти утра мучиться бессонницей. Завтрак я могла приготовить и в шесть утра, и в восемь, и в одиннадцать. Я не понимала, когда Анатолий хочет есть, а когда нет. Вряд ли он сам это понимал. Но четкий распорядок пошел бы ему на пользу. Хоть как-то удержал его больную голову, в которой росла опухоль.

Вскоре стало еще хуже. Анатолий, который еще совсем недавно мог легко подняться на шестой этаж без лифта, который сломался, с сумками, перешагивая через ступеньку, не смог переступить порожек. Стоял и не знал, как выйти из квартиры. И как всегда, это случилось не вовремя. И опять я осталась виноватой.

Нужно было отвезти его на обследование – понять, насколько увеличилась опухоль, сдать анализы. Аня обо всем договорилась. Вызвала такси. Мне нужно было только спустить Анатолия к машине и быть с ним рядом. Как ни странно, он понимал, что нужно встать и одеться. Он даже съел несколько ложек манной каши. Был покладист и старался меня не огорчать. Я все утро его мыла, причесывала, одевала. Сама была похожа бог знает на кого. Но мне было все равно, как я выгляжу. Я думала только об одном – лишь бы вывести Анатолия из дома. Отчего-то я надеялась, что если он выйдет, то больше не будет заставлять меня оставлять свет на ночь. Я убедила себя в том, что, если Анатолий оденется, переступит порог квартиры, сядет в машину – он вспомнит, что есть улица, другие люди. И мы будем с ним хотя бы сидеть на скамейке перед домом. Он согласится одеваться и выходить дышать свежим воздухом. Я открыла все окна настежь, надеясь, что квартира проветрится за время нашего отсутствия. Я ждала этой поездки, как ни одной в своей жизни. Мне казалось, что машина подействует на Анатолия благотворно – он вспомнит ощущения. И постарается вернуться. В настоящее. Выпростается из своих воспоминаний, из своей темноты, в которую погружался с каждым днем все глубже, и захочет жить. Пусть не совсем нормальной жизнью, но хотя бы начнет бороться, заставлять себя, преодолевать.

Никому, даже Ане, я не сказала о том, о чем думала постоянно. Что замечала каждый раз, когда смотрела на Толю, – он не хотел жить. Он не боролся, не цеплялся. Он хотел одного – чтобы его оставили в покое и дали уйти в свой мир. Анатолий хотел умереть, а мы ему не позволяли. Я не позволяла – своими придирками, кормежками, процедурами. А он уже устал и хотел покоя. Может, я и плохо его знала, но я видела, как он на меня смотрит, когда я приходила менять ему памперс, обтирать, кормить. Он ничего уже не хотел. Ане я не сказала и о том, что ее отец стал отказываться от еды. Отворачивал голову к стене, сжимал губы. Может, он так давал мне понять, что хочет умереть хотя бы от голода? Я на него кричала, насильно открывала ему рот, вливала манную кашу, бульон. Он боролся из последних сил. А я как ненормальная, ополоумевшая, злая от собственного бессилия, пихала и пихала ему эту ложку.

Когда в тот день Анатолий послушно одевался, помогал мне, я чуть не плакала от счастья. Я ему говорила, что мы поедем на машине, в больницу, к очень хорошему врачу. Что там будет его дочь. Я уговаривала его, как маленького ребенка – больно доктор не будет делать, только посмотрит. А потом мы заедем в магазин и купим все, что он захочет – любые конфеты и пирожные. Анатолий кивал и улыбался. Я довела мужа до входной двери. Он шел вполне нормально. Даже удивительно. Придерживая его одной рукой, я открыла дверь. И Анатолий не смог поднять ногу. Не смог переступить порожек. Крошечный порожек. Он стоял на сквозняке и смотрел под ноги, не зная, что с ними делать. Он смотрел на меня, и я тоже не знала, что делать.

– Подними ногу, чуть выше. Нужно переступить. – Я старалась говорить ласково.

Анатолий не понимал. Он хотел пойти, но запнулся. Еще раз попытался и снова запнулся. Он начинал злиться – я это чувствовала, но еще надеялась, что мы справимся. Я пыталась поднять его ногу, переставить, но он не понимал, что я от него хочу. Ему не нравилось, что трогаю его ногу. Я присела на корточки перед ним и начала уговаривать:

– Немножко ножку надо поднять, и все. Потом вторую. Чуть-чуть. Внизу уже машина ждет. Мы сейчас на лифте поедем. Тебе же нравится на лифте кататься. Можешь нажать на кнопочку. А потом на этаж нажмешь. Давай, подними ногу. Немножко совсем.

Не сдержавшись, я начала плакать. Я обняла его колени и пыталась ласково согнуть ногу. Но было уже бесполезно – я это чувствовала. Анатолий стоял как вкопанный и уже ничего не хотел. Я видела, что он испугался, вдруг оказавшись на ветру – он почувствовал сквозняк. Я не знала, что делать. Хотела позвать Эльвиру с Вовой, они бы мне помогли, но я не могла отпустить Анатолия – он бы просто упал.

– Подержись за косяк. Ты можешь? Я сейчас соседей позову, они помогут, – уговаривала я мужа. Но он едва держался на ногах. Если бы я отпустила руку, он бы рухнул. Я помнила, что Аня говорила про падения – лишь бы не упал, иначе станет все совсем плохо. И сидела на корточках, он держался за мои плечи, и я все еще пыталась поднять его ногу. О чем я думала? Что опять оказалась плохой женой, не продумала все заранее. Надо было сразу предупредить соседей, чтобы они помогли мне вывести Анатолия к машине. Надо было всего лишь заранее об этом подумать. Предположить, предугадать. Опять я во всем была виновата. Не смогла, не сумела, не позаботилась. Я должна была догадаться, что такое может случиться, и не догадалась. Аня меня точно не поймет. Когда она приезжала к нам с детьми, то у нее в сумке находились все нужные вещи, на любой непредвиденный случай. Мне нужно было стать такой же – только думать не о нуждах детей, а о муже. Я из последних сил еще раз попыталась поднять ногу Анатолия. И тогда он меня лягнул. Не случайно, специально. Он не мог переступить порожек, а лягаться, значит, мог. Он давно со мной не разговаривал, но я видела по его лицу, ухмылке и улыбке, от которой меня уже трясло, – он сделал это специально. Он ударил меня коленкой прямо в нос. И был доволен, что попал так точно. Мне стало вдруг все равно. Я сидела, зажимала нос, который кровил, будто был сломан, и плакала. Звонил домашний телефон. Просто разрывался. Наверняка звонила Аня. Но я не могла заставить себя встать с пола. Я смотрела, как кровь залила уже куртку и пол. Еще думала, что куртку придется стирать на руках в холодной воде, а сначала замывать. А пол вытереть, чтобы Эльвира не испугалась. Я отпустила Анатолия, но он не упал, хотя я была уверена, что вот-вот рухнет. Нет, он стоял спокойно.

Я сидела и думала, что Эльвира давно бы вышла на шум, если бы была дома. Значит, их нет. Открылась дверь лифта.

– О господи, что тут у вас случилось? – Это была как раз Эльвира. – Вова, давай помогай.

Вова подошел к Толе и довел его до кровати.

– Положить ее надо! – закричала Эльвира.

Пока Эльвира закрывала окна, Вова поднял меня с пола и довел до ванной. Эльвира уже стояла там, включив воду. Она помогла мне умыться, переодеться. Потом взяла тряпку и пошла вытирать кровь. Я слышала, как Анатолий начал кричать – он матерился, как последний сапожник. Обзывал меня всякими словами. Я плакала, вытирая кровь, которая никак не останавливалась. Эльвира носилась с тряпками.

Телефон опять начал трезвонить. Эльвира сорвала трубку. В ней была та уверенность, наглость и даже хамство, которых не было во мне. Эльвире я всегда завидовала. Вот бы мне так разговаривать.

– Что? Хватит орать! – Эльвира кричала громче абонента на том конце провода. – Да тут кровищи на всю площадку. Откуда я знаю? Она лежит. Нос сломан точно. Что он делает? Лежит и матерится. Не знаю я, что случилось. Хорошо, что мы с мужем вернулись – она на площадке валялась в луже крови. Что? Она сама себе нос расквасила? Ага. Да я не «Скорую», а полицию вызову – пусть разбираются. Что она вам должна? Ничего не должна! Она и так уже чеканулась с этим матерщинником. Больной, все понимаю, только что у него на языке? Как ходить он забыл, а как последними словами женщину поливать – помнит. Да приезжай! Я тебя встречу!

Эльвира шваркнула трубку.

– Дочь его звонила? – спросила я.

– Ага, дочурка. Такая же хамка, как и он. Да заткнись ты. А то я щас подойду и хлебальник твой закрою. Скотчем заклею! – Эльвира уже орала на Анатолия. Тот немедленно замолчал.

– Вот скажи мне, че ты терпишь-то? – спросила у меня соседка, сбегав домой и принеся кусок замороженной рыбы, которую шмякнула мне на нос.

– А что делать? – Я продолжала плакать.

– Так пусть дочь его и забирает. Или эта, которая бывшая и типа настоящая. Не знаю. Я бы его сбагрила. Посмотри на себя. Тебе оно надо?

– А если бы с Вовой такое случилось, ты бы его тоже «сбагрила»? – спросила я.

– Ой, ну ты сравнила! А так, да, сбагрила бы. Слышь, Вовка, только попробуй мне заболеть. Сбагрю тебя на помойку! – Эльвира засмеялась.

А я подумала, что для своего Вовки Эльвира бы сделала то, что не смогла я. Продлила бы ему жизнь. Да они же настоящая семья, родные люди. Всю жизнь вместе, с института. Только детей нет. А им вроде и не надо. Вовка за всю свою жизнь ни разу на другую бабу не посмотрел. Он любил свою жену, которая оказалась бездетной. А она любила его. Да, Эльвира была права – нельзя сравнивать. У них другое.

– Врача надо, – тихо сказал Вова.

Эльвира вызвала «Скорую». Одна «Скорая» уехала, померив давление Анатолию, которое оказалось идеальным. Врач обругал меня всякими словами за ложный вызов. Моего мужа будто подменили. Он вдруг начал говорить и казался нормальным. Заявил, что жена совсем с ума сошла, что он нормально себя чувствует, просто отсыпался после рабочей смены, а так – все отлично. Ну, выпил лишнего.

Эльвира кричала, что помощь нужна мне, а не мужику, и совала врачу под нос окровавленную тряпку. Рассказывала, при каких обстоятельствах нашла соседку.

– Бывает. Семейные разборки, – ответил врач.

Я вдруг начала хохотать, увидев всю картину со стороны. Я лежала в кровати, вся в крови. Грязная, с грязной головой, в какой-то старой кофте. А Анатолий лежал чистый, умытый, в свитере, в рубашке. И говорил так, как говорят нормальные люди. И это от меня пахло спиртом – я рано утром нахлебалась настойки пустырника, а в комнате Анатолия ничем не пахло – я ведь открывала окна, чтобы проветрить.

Мой муж неплохо выглядел, а у меня – отеки под глазами. Потому что не спала уже трое суток подряд и пила кофе литрами, чтобы хоть как-то держаться на ногах. Врач увидел и грязную постель – у меня не было сил сменить.

То, что Эльвира кричала и возмущалась, так тоже понятно – бабы всегда заодно. И соседка выгораживает подругу. Врач не хотел вмешиваться. Никакого криминала. Проспятся и забудут.

– Да он вообще не говорил! Не ходил! – кричала Эльвира.

Врач пожимал плечами. Больной прекрасно изъяснялся.

– Надо еще раз вызвать «Скорую», – сказала Эльвира мужу.

– Будет то же самое, – ответил Вова.

– Не будет. Звони, – велела Эльвира. – Мы сейчас картину подправим чуток, а то сейчас и дочь привалит. Так, Лелька, быстро в ванную и приводи себя в порядок. Щас я им устрою место происшествия.

Эльвира быстро поменяла у меня постель, отправила меня в душ, заставив смыть куски пудры и туши, которые я наляпала кое-как утром.

– Что ему дать, чтобы он перестал болтать? – спросила Эльвира.

– Капли успокоительные. На тумбочке. Перемешай. Там пустырник, валерьянка, можешь валокордина капнуть.

Эльвира вернулась в недоумении.

– Он отказывается.

– Скажи ему, что это – портвейн. Тогда выпьет.

Эльвира выругалась и ушла.

– Он что, раньше алкоголиком был? Две рюмки выхлебал, – прокомментировала она, вернувшись.

– Я не знаю. Может, у них в деревне, кроме портвейна, ничего не было. Или он свою первую жену под портвейн соблазнял, – пыталась пошутить я, но Эльвира даже не улыбнулась.

– Не смешно. Это совсем не смешно, – рявкнула она.

Я лежала в чистом домашнем халате, умытая, замученная, бледная с синевой. На лице остались только глаза и огромные синяки под ними. Плюс разбитый нос.

– Отлично выглядишь, – кивнула довольная Эльвира.

На второй «Скорой» приехала врач-женщина. Она увидела все, что требовалось, включая окровавленное полотенце, которое Эльвира «забыла» на тумбочке. Перелома, слава богу, не было – сильный ушиб.

– Обо что? – спросила врач, выписывая рецепт и заполняя отчет о выезде.

– О коленку мужа, – ответила за меня Эльвира.

Врач зашла к Анатолию. Он уже рассматривал ковер на стене. То ли Эльвирины декорации подействовали, то ли врач оказалась понимающей, умной и опытной. Она сделала моему мужу укол и вернулась ко мне.

– Он будет спать. А вы подумайте. Вы не справляетесь. Вообще-то никто не справляется и не должен. Просто делают вид или боятся признаться сами себе. Или что родственники осудят. Подумайте, – сказала врач.

– О чем подумать? – не поняла я.

– Сиделка. Или больница. Из которой он не выйдет. Вы же понимаете, что это… необратимо.

– Не понимаю. У него идеальные анализы. Были уже две больницы.

– Так бывает. Когда хорошие анализы на фоне…

– Нужна операция? Обследование? Мы не смогли сегодня дойти до машины. Он не смог переступить порог. Его испугал сквозняк. Он не говорил со мной много дней, даже недель, а когда приехала первая «Скорая» до вас, он прекрасно разговаривал. – Я заплакала. Врач кивала. Она мне верила.

– У вас есть деньги? – спросила она.

– Нет, у меня нет. Но у дочери есть.

– Это ваше решение. Подумайте. Спокойную ночь я вам гарантирую. Он уже не может решать. Вы должны. За него, но, главное, за себя.

– Я не могу… не знаю, как правильно.

– Никто не знает, как правильно.

– У него есть родная дочь. Она не позволит. Сиделку не позволит.

– Вы жена.

– У него есть жена. Настоящая.

Тут в квартиру ворвалась Аня. Она не верила в то, что отец не смог переступить порог квартиры. Слава богу, что Эльвира с Вовой и врач подтвердили – так бывает. И мой разбитый нос – настоящий, а не замазанный краской. И я сама вряд ли могла так удариться об косяк.

Аня, заполучив докторицу, стала спрашивать – нужна ли операция, с ее точки зрения, нужны ли дополнительные анализы. Врач что-то отвечала, но я уже не слышала.

Эльвира с Вовой ушли.

Анатолий перешел на новый уровень своей болезни. Сколько было этих кругов ада – я не знала. Он спал круглыми сутками, ненадолго вырываясь из небытия, чтобы пересказать мне очередной сон, который считал явью. Пока я его кормила, он говорил. Я не вслушивалась. Анатолий перестал узнавать даже дочь, что Аню очень злило. Она приезжала все реже. Мой муж стал человеком без прошлого.