Помоги проекту - поделись книгой:
– Я тоже не могу варить. Не получается. А готовое внуки с удовольствием пьют. Вы же внукам? Дети такие избалованные стали! – продолжала женщина.
Мама кивнула и взяла пачку с растворимым какао для детей. Она была уверена, что Анатолий Петрович выплюнет ей это порошковое месиво прямо в лицо. Но ему понравилось. Он даже попросил еще. И мама тайком теперь покупала какао, ставила на дальнюю полку, чтобы он не заметил, и просто заливала порошок водой.
Когда она мне рассказывала про это какао – как счастье всей своей жизни, – я только могла удивляться. Мне она никогда не пыталась угодить. Никогда в жизни она не приготовила мне то, что я любила или хотя бы считалось, что люблю. Наша соседка Эльвира однажды приготовила мне нехитрый полдник. Мама попросила забрать меня из садика – задерживалась на работе. Эльвира макнула кусок хлеба в воду с сахаром и поджарила. Я съела полбатона. Эльвира жарила эти гренки, удивляясь, что в меня «столько влезает». Мама жарила другие гренки – в яйце. Но ей не хватало терпения. Гренки внутри всегда оставались мокрыми. К тому же они оказывались или пересоленными или недосоленными. Я не могла заставить себя проглотить хотя бы кусок. Но мама не спросила у Эльвиры рецепт, хотя та сообщила, что я не голодная и так ела, что просто загляденье. Мама не собиралась готовить для меня. А для Анатолия Петровича она готовила. Да, он был болен, нуждался в заботе. Но я же была маленькая. И кто важнее? Больной муж или маленький ребенок?
Мне казалось, что мама сделала свой выбор и давно. И мне было обидно, не скрою. Хотя отдавала себе отчет в том, что вряд ли мама об этом вообще задумывается. Да она даже не помнила, что Эльвира меня подкармливала. У каждого своя память. Так что избирательную память Анатолия Петровича, который считал жену чужим человеком, я считала для собственной матери заслуженным наказанием. Но она не думала про свойства памяти, про то, как воспоминания влияют на нынешнюю жизнь, что память бережно хранит, а что категорически отвергает. Мама думала про какао.
Анатолий Петрович собрался на рыбалку. Мама сварила какао, налила в термос, накромсала бутербродов. Анатолий Петрович надел теплые штаны и ватник. Забил сумку водкой. Мама успела подумать – как хорошо, что не дала ему вечером лекарства, не совместимые с алкоголем. И еще подумала, что у нее будет три спокойных дня. Она мечтала сделать маникюр, сходить в парикмахерскую, почитать, полежать и ничего не готовить. Вообще. Она просто мечтала остаться одна. Анатолий Петрович ее поцеловал на прощание, но пошел не к входной двери, а на балкон – крошечный, заставленный всяким хламом. Поскольку у нас не было дачи, все ненужные вещи, которые было жалко выбросить, хранились на балконе. Там лежали мои детские поделки – я недолго ходила в студию лепки. Но мама не стала меня водить, хотя мне очень нравилось лепить вазочки, карандашницы и тарелки. В студии стояла настоящая печь, в которой поделки обжигались. У мамы, которая была вынуждена приводить меня на занятия и забирать с них, от печи начинала болеть голова. Ее никто не заставлял сидеть в коридоре на случай, если ребенок захочет пить или в туалет. Она меня приводила и уходила по своим делам. Но как она объяснила преподавателю, который считал меня талантливой девочкой, «разрывается голова, едва захожу в помещение». Преподаватель уговаривал маму продолжать меня водить – я ведь делала такие успехи. Он даже предлагал учить меня бесплатно. Но мама опять выбрала собственную голову, а не мои интересы. Эгоизм? В чистом, кристальном, отфильтрованном, дистиллированном виде. Я плакала и просилась на лепку. Мама говорила, что это я эгоистка, раз ставлю собственные мелкие интересы превыше ее здоровья. И должна быть хорошей девочкой. Я хотела быть хорошей девочкой, поэтому от кружка отказалась.
Мои несуразные слоны, вазы с цветами, лошади хранились на балконе. Не потому, что маме они были дороги. Просто она редко выходила на балкон и ей было лень разобрать хлам. Там же лежали старые подушки, одеяла, книги, которым уже не находилось места в шкафу, мамины научные рукописи, табуретка на случай незваных гостей.
Анатолий Петрович вышел на балкон и сел на табуретку. Он достал из сумки водку, кружку, налил и выпил. Он сидел и смотрел перед собой. Но через некоторое время оглянулся. Мама сказала, что в тот момент у него опять был «этот стеклянный взгляд». Он ничего не сказал, но мама подошла и закрыла балкон. И он сразу успокоился. Мамин муж сидел на балконе, пил водку, запивал какао, ел бутерброды и думал, что находится на зимней рыбалке. Мама приоткрыла балконную дверь, оставляя щель – она думала, что муж очнется, освободится от своего безумия и захочет сходить в туалет. Но когда она заглянула на балкон, Анатолий Петрович мочился на коробки, на мои поделки и на старые подушки. Мама опять закрыла дверь.
На балконе он просидел двое суток. Места, чтобы лечь, там не было, но он как-то устроился, поджав ноги. Мама успела незаметно бросить ему одеяло. Она забыла про маникюр и ванну – сидела в комнате и смотрела на спину мужа, сидящего на балконе. Мама ждала, что он ее позовет и спросит, что он тут делает. Но Анатолий Петрович ее не звал, он пил водку. Мама позвонила Ане и попросила ее приехать вместе с Колей. Зятю удалось вернуть Анатолия Петровича домой. И, конечно же, пришлось вызывать «Скорую» – он заболел. Температура держалась несколько дней. Маму все обвиняли в том, что она его не остановила.
– Как я могла его остановить? – не понимала мама. Она думала, что ее хотя бы пожалеют, но все, даже врачи, говорили – она виновата в том, что ее муж просидел двое суток на балконной рыбалке. Аня так и вовсе смотрела волком. Мама звонила мне и плакала.
– Я не могу, я больше не могу, – твердила она. – Что я ни сделаю – все не так. Аня говорит, что я специально покупаю ему водку. Я не покупаю. Он сам ходил. Ну что мне его, надо было сковородкой по голове ударить? Почему все считают меня виноватой? Как я должна была его вытащить? Я же не думала, что он на балкон пойдет! Аня говорила, что ее отец никогда в жизни не ходил с друзьями на рыбалку. Как не ходил за грибами, на лыжах и в походы. Он вообще никогда никуда не ходил. Как я могла этого не знать? Но я не знала!
Почему маму считали виноватой в болезни мужа? Потому что у него не было удочки. Он просто сидел. Без удочки. Но маму это не потревожило, не смутило.
– Ну какая удочка? У нас балкон крошечный! Как он мог ее достать? Да я тогда об этом вообще не думала! Они говорят, что у него и удочки не было. А я откуда знала? Я же думала, что ему друзья дадут или как там принято? Я что – имею опыт в зимней рыбалке? Я не виновата! Хоть ты мне веришь? – мама рыдала мне в трубку.
– Я тебе верю, но ты виновата, – отрезала я.
– Почему?
– Потому что тебе наплевать даже на родных. Ты считаешь своего Толяшу родным? Тогда почему не знала, рыбачит он или нет?
– Просто разговор не заходил.
– Хорошо. – Я решила, что сейчас уже не буду сдерживаться. Пусть мама уже выберется из своего кокона. – Скажи, прямо сейчас ответь, в каком институте я учусь, на каком факультете, на каком курсе. Где я работаю? Назови адрес моей съемной квартиры. Ты хоть на один вопрос можешь ответить?
– При чем здесь это?
– При том!
Анатолий Петрович лежал в постели. Было подозрение на пневмонию, но обошлось. Мама лечила его, потеряв всякий сон. Отпаивала чаем, делала компрессы, варила бульон, кормила с ложечки. Видимо, эта болезнь запустила все остальные процессы. И Анатолию Петровичу становилось все хуже. Он выздоравливал от одной болезни, но другая начала его захватывать.
Аня говорила, что главное, чтобы он не падал. Она где-то услышала, что падения провоцируют развитие опухоли. Анатолий Петрович не падал. Он пошел удить рыбу на балкон. После этого все покатилось под откос.
Мама позвонила мне рано утром. Она кричала в трубку.
– У тебя что-то случилось? – спросила я.
– Не у меня. У Анатолия Петровича.
– Мам, а если бы я тебе позвонила и сказала, что что-то случилось у меня. Ты бы что сделала? – У меня больше не было сил, чтобы все это выслушивать. Все по кругу. Что он сделал, что сделала мама, что было до этого, что потом. Я устала от этих разговоров. Я уже хотела, чтобы это закончилось – в любую сторону. Пусть он выздоровеет, и мама с ним живет так, как и собиралась – долго и счастливо, до конца, своих,
– Не знаю. Я уже ничего не знаю, – тихо сказала мама.
– Вот я ничего не могу поделать с Анатолием Петровичем. – Я говорила излишне резко и слышала, как мама начала плакать. – Мне надоело, слышишь? Ты меня слышишь? Мне все надоело!
– Он мой муж, – пролепетала мама.
– Который выгнал меня из дома.
Всё снова и снова по кругу. По сотому, тысячному. Все уже проговорено, переговорено, одно и то же.
– Он не выгонял.
– Тогда ты выгнала. Ради него. Я ничего не хочу про него знать. Он умирает. Это понятно. Ни ты, ни я ничего не можем с этим поделать. Его надо положить в больницу, в хоспис, ему нужен нормальный уход. Медсестры, нянечки.
– Я нормально за ним ухаживаю.
– Ну да, держала его на балконе двое суток. – Я прекрасно знала, что нельзя этого говорить маме.
– Не хотела тебе звонить…
– Вот и не звонила бы, раз не хотела…
– У меня никого нет. Никого, кроме тебя.
– И ты решила переложить ответственность на меня? Почему? Ты никогда не была нормальной матерью, но почему я должна терпеть тебя сейчас? Почему? Ты себе не задавала этот вопрос? Это твоя жизнь, не моя!
– На меня сейчас все кричат. Ты тоже. Врачи кричали, Аня кричала, теперь ты. Почему на меня все кричат? – Мама заплакала. Горько и тихо.
Елена
Каждый день, каждую минуту я спрашивала себя – «за что мне такое?». Если раньше я спрашивала только про Толю, то теперь не понимала, почему дочь так со мной поступает. Почему говорит обидные жестокие слова? Разве я была ей плохой матерью? Дети опустившихся алкоголичек и то больше матерей любят. Почему в ней столько ненависти? Да, она уехала. Но ведь была уже достаточно взрослой для того, чтобы начинать самостоятельную жизнь. Я ведь думала, что если Ксения уедет, то быстрее встанет на ноги, станет самостоятельной, независимой. Научится строить отношения с людьми. Выйдет замуж, наконец. Я искренне считала, что отъезд пойдет ей только на пользу.
Если бы она вышла замуж и с ее мужем, не дай бог, что-то случилось, я бы была с ней рядом, помогала, чем могла. Не для него, для нее. Да, у нее могли сохраниться детские обиды, но ведь она уже выросла. Разве можно жить, вспоминая, варила я ей какао по утрам или нет? Какие счеты?
Я уже не жила. Почти не спала, заставляла себя есть, убирать, вытирать пыль, ходить в магазин. Мой день был расписан по минутам – встать, покормить Анатолия завтраком, сбегать в магазин, постирать, погладить, проследить, чтобы он пил таблетки, сбегать в аптеку за этими самыми таблетками. К вечеру я так уставала, что даже читать не могла. Включала телевизор без звука и таращилась в экран. Я чувствовала, что скоро все станет еще хуже. В чудесное исцеление я не верила. Как не верила в себя. Знала, что не справлюсь. И когда Ксения намекнула про достойный уход, про частный хоспис, я только об этом и могла думать. Но где найти деньги? Как же я хотела, чтобы Анатолия куда-нибудь увезли. Да, я готова была ездить, проведывать. Но дома я не справлялась. Иногда меня мучили угрызения совести – ведь остальные женщины справляются, ухаживают, неужели я хуже? Если Ксения, или Аня, или врачи сказали бы мне, что это нормально – испытывать постоянный страх, депрессию, не находить в себе сил даже встать, – мне было бы легче, намного легче. Если бы нашлась женщина, которая бы тоже «не могла», мне было бы легче. Но все вокруг как сговорились – от меня ждали подвига, самопожертвования. Я должна была стать медсестрой, сиделкой, научиться делать уколы, массировать, обрабатывать, разбираться в мазях от пролежней, не быть брезгливой. И при этом улыбаться, радоваться каждому новому дню. Ведь еще один день я проживу с мужем. Пусть больным, но живым.
Я не умела радоваться. Не хотела. Никому я так и не смогла признаться, что в тот вечер, когда Анатолий ушел рыбачить на балкон, я пошла в магазин, купила бутылку водки и напилась так, что проспала мертвецким сном. И некоторое время ничего не слышала. Возможно, он стучался и просился назад. Возможно, звал меня. Но я была настолько пьяна, что даже если бы он высадил балконную дверь, ничего бы не услышала. А утром встала, удивившись тишине, сварила себе кофе, сходила в душ и только потом вспомнила об Анатолии. Кому я могла признаться в том, что забыла о нем, напрочь? И была счастлива. Да, потом я просила его зайти в дом, умоляла, дергала за рукав, пыталась тащить. Но он уже даже не отмахивался. Возможно, он уже сам не понимал, где находится. Он сидел, уставившись в одну точку. Ни на что не реагировал. Не двигался.
Мне хотелось снова напиться и уснуть. Больше ничего. Врач прописал мне лекарства. Но от них я ходила и вовсе дурная. Ничего не соображала. К тому же меня сильно тошнило – я почти ничего не ела, пила таблетки на голодный желудок, после чего становилось совсем плохо. Руки тряслись, меня бросало в холодный пот. А главное – мне становилось все равно. Будто под водой. От лекарств я отказалась. Жила в хроническом стрессе, недосыпе и ужасе от каждого наступающего дня. Сколько я могла так продержаться? Не знаю. И мои предположения сбылись. Все стало плохо. Я думала, что хуже некуда, оказалось, что есть куда.
Я вспомнила женщину из больницы, которая ухаживала за лежащим, как овощ, мужем.
– Вы еще не знаете, что такое тяжело, – сказала мне она.
Я поджала губы. Конечно, она страдалица, а я так.
Но теперь я понимала, что она была права. Тогда, когда мой муж обжимался с медсестрами, смотрел телевизор в холле и ел пряники, было хорошо. И что такое тяжело, я действительно не знала.
Утром я вошла в ванную и увидела Анатолия. Я его даже не сразу заметила. Он задвинул занавеску. Когда я его увидела, то от испуга даже закричала.
– Ты что тут делаешь? – спросила я.
– Помыться хотел. Воды горячей нет. – Он выглядел нормальным, если не считать того факта, что стоял в ванне одетый.
Я открутила вентиль в раковине – вода лилась с хорошим напором. Горячая. Почти кипяток. Может, вечером отключали ненадолго. У нас так бывает. Я помогла мужу раздеться и набрала воды в ванну, пытаясь найти разумное объяснение его поступку.
– Зачем ты меня закрыла, ты специально? – Он, как ни удивительно, легко поднялся, вылез из ванны.
– Дверь была открыта.
– Нет, закрыта. Ты с ними заодно. Ходишь тут, подслушиваешь, подсматриваешь, шпионишь. Больше ты меня не закроешь! Ведьма! Ты ведьма. Старая и страшная. Кто ты такая? Как ты сюда вошла? Что тебе от меня надо? Ничего не получишь. Поняла?
Он плечом высадил дверь в ванную. А заодно кулаком припечатал меня к стенке. Ударил сильно, по лицу. Я почувствовала, как заплывает глаз.
Я плакала и твердила себе, что это не он, это болезнь. Что он никогда бы не посмел. Болезнь, болезнь во всем виновата. Во всех его поступках. Я достала замороженный фарш из холодильника, приложила пакет к глазу и шептала как мантру: «Это не он, это не он, это болезнь». Не помогало.
Следующую ночь он провел в туалете. Я слышала, как он прошел по коридору, но назад в комнату не вернулся, и я боялась зайти в туалет – проверить. Я плакала и думала о том, что в ближайшие дни не смогу выйти на улицу – синяк под глазом стал темно-фиолетовым. Нос болел.
В пять утра я зашла в туалет, потому что больше не могла терпеть – с вечера напилась воды, капель, кофе, чая, – и увидела, что Анатолий сидит на унитазе и дремлет.
– Ты чего здесь? – спросила я. Жутко хотелось в туалет. Я мечтала только о том, чтобы он освободил унитаз. Я схожу в туалет, а потом буду с ним разбираться. Но мой муж сидел и не двигался.
– Я потерялся. Вышел из туалета и не знал, куда идти дальше. Вернулся, чтобы меня кто-нибудь нашел.
– Пойдем, я тебя в комнату отведу. – Я старалась говорить ласково, даже нежно, лишь бы он уже встал с толчка.
– А что это за квартира? Я не помню.
– Это наша, моя квартира. Мы тут живем. – Я начала раздражаться. В тот момент я хотела в туалет. Больше ничего.
– Маленькая… Раньше больше была. А где все? – продолжал спрашивать Анатолий.
– Кто все?
– Сестра, мама, отец…
– Не знаю.
– Ушли?
– Да, ушли. – Я резко подняла его за руку. Он, как ни странно, подчинился и пошел в комнату. Дал себя увести. Поскольку я зависела от мочевого пузыря, который вот-вот должен был лопнуть, то достаточно грубо посадила, ладно, уронила его на кровать. Он упал. И продолжал так лежать – лицом вниз. Не перевернулся. Мне было все равно. Я побежала в туалет. Приняла душ. Когда вернулась в комнату, Анатолий так и лежал на кровати лицом вниз. В той же позе.
– Через десять минут будем завтракать, – сказала я.
Он даже не пошевелился.
Я чувствовала – наступил новый этап его болезни. Ничего хорошего я уже не ждала. Только плохого. Не хотела вставать по утрам, не хотела отпирать спасительную щеколду. Иногда Анатолий кричал по ночам, но я к нему не подходила. Не могла заставить себя встать. Да, я оказалась плохой женой. Как оказалась плохой матерью. Я не дала своим близким того, чего они от меня ждали – заботы, безусловной любви. К мужу у меня не осталось никаких чувств. Какие чувства могут быть к человеку, который уже не человек? И я должна была считать себя виноватой, плохой, мерзкой? Но почему? Кто-нибудь может мне объяснить? Почему я должна была себя винить? За что?
Разве заботиться об умирающих людях – это не отдельная профессия? Разве все способны быть и матерью, и женой, и нянькой? Разве это заложено природой? Значит, в меня не заложено. Я хотела быть женой, любимой. Хотела, чтобы обо мне заботились. Обо мне! Кому я могла это сказать? Кто бы меня понял?
Анатолий, превратившийся в большого, неуправляемого младенца, больше не выходил в шкаф, не терялся в ванной. Он вообще ничего не делал. Лежал и не вставал. Он все время спал. Я будила его, на что требовалось время. Трясла его за плечо, даже щипала, чтобы он очнулся. Кто-нибудь мог рассказать мне – нормально это или нет? Что важнее – накормить его или не трогать? Не было никакой книжки, никакой инструкции.
– Вы его будете чувствовать, – сказала мне та женщина из больницы, когда я спросила, как она узнает, что хочет ее муж, который уже вообще никаких желаний не должен был испытывать. Какие могут быть желания у кабачка или баклажана? Она же чувствовала – поправить одеяло, укрыть, почитать, задвинуть жалюзи, открыть жалюзи. Я тогда подумала, что это не его, а ее желания. Ей слепило в глаза солнце, поэтому она задвигала жалюзи. Ей казалось, что в палате холодно, поэтому она натягивала одеяло на мужа. Он-то был вообще ни при чем. Лежал и лежал. Вряд ли понимая, где находится – на этом свете или уже на том. А может, умолял ее глазами отпустить его и не мучить. Но она своей заботой, своей самоотверженностью, бесконечной, невыносимой заботой заставляла его жить.
Я ничего не чувствовала. Да я и Ксению маленькую не чувствовала. Почему я должна была знать, чего хочет мой муж? Мне кажется, он ничего не хотел. Он лежал, лежал, лежал. То с открытыми глазами, то с закрытыми. Когда с открытыми, то в них была пустота.
Но я его будила, трясла за руку, говорила, что надо поесть. Я варила бульон, который он мог пить, как воду. Если варила борщ, он не знал, как его есть. Забыл, как жевать. Он питался через трубочку – это единственное, до чего я сама додумалась и была очень собой горда. Я купила упаковку коктейльных трубочек и засовывала их в рот Анатолию. Он вяло сосал. Но хоть что-то. Хотя бы он умрет не от обез-воживания и не от голода.
Иногда я заходила в его комнату и видела, что муж сидит в кровати и читает старую газету. Значит, сегодня что-то случилось в его голове, и он вернулся. Анатолий в такие «хорошие» дни мог сходить в ванную умыться, съесть с моей помощью котлету или омлет. Он даже разговаривал. Если для него эти дни назывались «хорошими», то для меня они становились невыносимыми.
Потом Анатолий стал отказываться даже от бульона. Говорил, что только что поел. Литр этого бульона выпил, а я опять ему сую кружку. И зачем трубочка? Что, он так не может выпить? Я прекрасно помнила, что он не съел ни ложки. Уговаривала его выпить хоть глоток, он глотал, морщился и говорил, что бульон – горький, пересоленный и я хочу его отравить.
– Что тебе приготовить? – спрашивала я.
Анатолий мог попросить бутерброды с колбасой. Я резала, приносила. Он бросал бутерброды на пол. Но хуже всего было то, что в такие «хорошие» дни он отказывался пить таблетки. Я его уговаривала, но он отказывался.
– Хватит меня пичкать. – Анатолий бросал таблетки на пол. – Не буду я это пить. Сама пей. Что тебе надо от меня?
Тогда я толкла таблетки между двумя ложками и подсыпала в сок.
Как-то я решила убрать в квартире – перевела Анатолия в свою комнату, уложила и пошла убирать и перестилать постель в его комнате. Между стеной и матрасом нашла конфеты, черствые куски хлеба, печенье. У него там целый продовольственный склад обнаружился. Все было стухшим. Я выгребала мусор. И добралась до таблеток, которые выкладывала ему на тумбочку, думая, что он их пьет.
Что мне оставалось? Я решила, что буду заставлять его пить и проверять – просить показать язык. Так делала медсестра в больнице.
– Пей, – говорила медсестра. – Покажи, – пациент должен был высунуть язык. Если он этого не делал, медсестра могла залезть пальцами за щеку, вытащить таблетку и заставить прожевать. У нее находилось и наказание – капсула рыбьего жира. Провинившемуся пациенту она давала капсулу и заставляла разжевать. Или выносила банку настоящего рыбьего жира. И наливала в столовую ложку. После этой экзекуции самые упрямые больные соглашались принимать лекарства.
Я однажды разжевала капсулу с рыбьим жиром. Просто хотела убедиться в том, что ни медсестра, ни я не склонны к издевательствам. Потом съела упаковку аскорбинки и чуть ли не полкило мандаринов, чтобы заесть. Да, это было форменное издевательство.
– Почему ты не принимаешь лекарства? – спросила я Анатолия.
Он никак не отреагировал. Агрессия сменилась апатией. Мой муж вдруг стал вежливым. Все время говорил «спасибо». Стал тихим, не буйным. Человеком в полудреме, который находится в своем мире. Он часто лежал, уставившись в потолок. Не спал, а лежал так часами, сутками, рассматривая белый потолок. Я не могла смотреть, как Анатолий часами рассматривает потолок. Меня это раздражало. Я пошла и купила коврик с затейливым узором. Прибила его на стену. И Анатолий стал рассматривать этот коврик. Отчего-то мне было легче думать, что мой больной муж рассматривает узор на коврике, а не таращится в белый потолок. Коврик ему нравился. Иногда он даже водил пальцем по узорам, проводя линии. Мне стало легче. Во всех смыслах. Я знала, что он лежит и не встает. У него есть ковер на стене и больше ему ничего не нужно.
Так продолжалось где-то с неделю. Не знаю, что творилось в голове у Анатолия, но я была рада такой передышке. Муж соглашался есть, позволял себя кормить, не отрывая взгляда от ковра. Он водил пальцем по узорам и засыпал. Просыпался и снова рассматривал узоры. Уже смирился с памперсами. Не сдирал их, не пытался сходит в туалет. Когда я меняла ему памперсы, он никак на это не реагировал. Не стеснялся, не делал попыток мне помочь. Когда я купила одноразовые перчатки, которые носили все нянечки и медсестры в больнице, мне стало проще управляться с гигиеническими процедурами. Я не трогала Анатолия голыми руками. Надевала сразу две пары и только после этого могла снять памперс, обтереть его, надеть новый. Я купила все средства для лежачих больных. Лосьоны, влажные салфетки, обтирания, увлажняющие кремы, средства от пролежней. Я так не мазала свою маленькую дочь, как умащивала мужа. У меня не было такой батареи кремов, как у него.
Лежачим больным, как оказалось, без конца требовалось что-то увлажнять, массировать, смазывать, растирать, вытирать, менять. Я тогда радовалась достижениям современной медицины. Провизоры в аптеке меня уже узнавали и подсказывали новые средства. Сухой шампунь, чтобы не мыть голову. Присыпки с ароматическими добавками. Я прекрасно помнила, как было раньше. Мука вместо шампуня – насыплешь и стряхиваешь. Сладкая вода вместо лака для волос, а еще лучше пиво. Газовая конфорка вместо фена. Хна – если шатенка и нужно закрасить седину. Басма – если брюнетка.
У Анатолия было все, о чем только может мечтать лежачий больной. Мне хотелось ему сказать – ты даже не понимаешь своего счастья. Сколько кремов я в него вмазала, сколько салфеток перевела. Сколько упаковок памперсов, пеленок.
Одноразовые перчатки приносили мне настоящее счастье. Я больше не должна была страдать, прикасаясь к коже, умывая, подмывая, убирая. Мои руки стали для Анатолия чужими, а он для меня тоже чужим. Я тогда много думала о том, почему за больным должны ухаживать родные. Мне казалось, что это неправильно – родных нельзя подпускать как раз потому, чтобы они сохранили хоть какие-то теплые чувства. Я своего мужа уже даже не ненавидела. Я его даже за человека не считала. А если бы за ним ухаживала медсестра, то, возможно, мне хотя бы было его жаль. Наверное, я все-таки ужасный человек, раз так думаю. Даже с дочерью я плохо управлялась, когда та болела. А как только приходила врач или медсестра, я знала, что Ксения находится в надежных руках. Помню, как должна была сделать клизму. Медсестра показала – ножки поднять, тут смазать, ничего сложного. Это ей ничего сложного, а мне – невозможно.
– Вы же мать, все почувствуете, справитесь, – успокаивала меня медсестра.
Но я так и не справилась. Хорошо, пришла Эльвира и сделала Ксении клизму.
Сейчас я тоже должна была справляться.
– Это же ваш муж, – говорила мне нянечка в больнице, показывая, как менять памперс, как смазывать.
И что я должна была ей сказать? Что муж – не обязательно родной человек? Что я никаких клятв не давала – быть в радости и в горе, в болезни и в здравии. Да никогда бы в жизни я такое не произнесла. Хорошо, что у нас в стране нет такой практики. А печать в паспорт? Да посмотрите на дату этой печати! Какая я ему жена? Так, хорошая приятельница.
Поделиться книгой: