Всегда кто-то платит

Приехала Ксения. Я попросила ее посидеть с Анатолием, чтобы сходить в душ и немного полежать. Но так и не смогла уснуть. Когда я зашла в комнату, то увидела, что на лице Анатолия лежит подушка. Ксения, когда я вошла, сдернула подушку и положила рядом.

– Он неудачно повернулся, – сказала она.

Мне было все равно. Если моя дочь решила задушить своего отчима, то я ничего не могла с этим поделать.

Ксения уехала. Я посидела рядом с Анатолием, он спокойно спал.

Анна

Эта Елена считает меня чуть ли не святой. А что? Даже приятно. Она на меня смотрит, будто у меня сейчас крылья отрастут. Вот ведь дура. С другой стороны, хорошо, что дура. Ничего не замечает. Иногда прямо зло брало – нельзя же быть такой слепой! Она думала, что я приезжаю в больницу только тогда, когда она там. Да как же! Она же меня изводила разговорами. Дались ей эти воспоминания. Отец что-то бормочет, она прислушивается, даже в тетрадку записывает, чтобы не забыть и у меня потом спросить. Да он полный бред уже нес. Мне ее было даже жаль, поэтому я не могла ей сказать, что отец – совсем ку-ку. Придумывала, иногда на ходу, какие-то истории, якобы из его прошлого. Иногда звонила матери, когда своей фантазии не хватало – мать не любила вспоминать их жизнь, но какие-то сведения сообщала. Мне оставалось только пересказать их Елене. Она была просто счастлива, когда находила в бреднях моего отца смысл. Хотя нет, у отца бывали просветления. Иногда мне казалось, что он все прекрасно понимает, просто ему удобно делать вид, что он не в себе. Он так и раньше поступал, когда еще с мамой жил. Мог «не услышать», когда мама его просила помочь. А уж изображать из себя спящего умел мастерски. Я же видела, что он не спит, а притворяется. Мама, как мне кажется, тоже это видела, просто ей было удобнее не трогать отца.

Когда я начала дергаться? Однажды я приехала в больницу, чтобы не столкнуться с Еленой – она меня достала. Я так и не смогла понять, как отец вообще мог жить с этой теткой. Она мало того что старая, так еще и нудная. Говорит, говорит, как заведенная. Как же мне хотелось рявкнуть хоть раз, чтобы она заткнулась. Но я терпела.

Я хотела отметиться и уехать. Часы посещения были позже, но я попросила нянечек меня пустить – они меня знали и, едва завидев, начинали улыбаться и чай предлагать. Считали меня идеальной дочерью. Рассказывали, какие бывают дети, которым и дела нет до родителей. Меня уже тошнило от того, что все считали меня такой замечательной. Да плевать я хотела на папашу. Он был отвратительным отцом, маме всю жизнь испоганил. Потом женился на этой старухе, за квартиркой погнался. Ну и что? Даже это дело испоганил. Заболел он, видишь ли. Не мог позже заболеть? Прожил никчемную жизнь, ни о ком, кроме себя, не думал. И помереть решил так же – чтобы все над ним прыгали и скакали. Да жопу подтирали. Папаша всегда умел хорошо устроиться. Если он думал, что я буду за это платить, то ошибался. Да я бы на него ни копейки не потратила. У меня дети. Есть на кого тратить. Нашел себе женушку, вот пусть она и беспокоится. Конечно, я тогда была вся на нервах. Срывалась на Коле – а на ком еще? Тот смотрел на меня так, будто чудовище увидел. Я ж не скрывала, что думала о папаше. А че скрывать-то? Коля тоже хорош. Стал выпивать по вечерам и тоже мне про папашу стал рассказывать. Они как сговорились все – Елена про него талдычила, теперь еще и Коля. Да лучше бы спросил, как дела у детей в детском саду. Нет, он вдруг стал вспоминать, «когда увидел первые признаки болезни». И самое смешное – Коля даже начал себя винить, что не обратил на эти «признаки» внимания. Я уже не знала, кого хочу убить первым – папашу, его женушку или своего собственного муженька.

Хотя нет, Коля в чем-то был и прав. Только даже я тогда считала, что папашу занесло на повороте. Забухал, не отоспался, настроение плохое. С кем не бывает?

Случай, который вспомнил и Коля, я и не забывала. Забудешь такое, как же. Да я тогда все на свете прокляла.

У Коли сломалась машина, а мне нужно было мелких отвезти в поликлинику на прививки. Врачиха сказала, что лучше делать не наши, а типа американские. Три в одной, типа того. Ну и отправила меня к другой врачихе. Денег это стоило немерено, но папаша тогда расщедрился – выдал мне, сколько я попросила. Я не хотела у него брать, но пришлось. Папаша сказал, что отвезет в другую поликлинику. Ну, мы и загрузились. Коля тоже поехал – ему нужно было в сервис. Вроде как по дороге.

Все было нормально. Папаша накупил мелким всяких чупа-чупсов, конфет, дети жрали, обмазались шоколадом. На перекрестке надо было всем уступить дорогу. Но папаша как ехал, так и ехал. Ему дудели машины. Папаша пер, как баран. Как в нас никто не влетел – не знаю. Но это ладно – папаша всегда так себя вел. Нагло. Даже если на узкой дороге надо было сдать назад, он никогда не уступал. Стоял и стоял себе, хоть обдудись.

– Ты помнишь тогда, на переезде? – спросил Коля.

– Перекресток помню, это было что-то.

– А переезд? На переезде?

На выезде из города был переезд с вечно ломающимся шлагбаумом. Светофор мог мигать красным, а шлагбаум не закрывался. Или наоборот – зеленый свет светофора и закрытый шлагбаум. На этом переезде всегда были пробки. Но в этот раз все работало. Только мой папаша встал на путях. Я тогда чуть сама в дурку не попала. Орала как резаная. Сзади дудели машины. Те, кто ехал навстречу, мигали фарами, притормаживали, открывали окна и орали нам.

– Он вышел и пошел курить, – вспоминал Коля.

А то я забыла! Папаша вышел из машины и ушел в овраг. Типа нужду справить и покурить. Оставив машину на путях. Коля тогда сел за руль и съехал с этих долбаных путей. Встал на обочине, включив аварийку. А папаша вернулся, будто ничего не случилось. Сел за руль и поехал дальше.

– Пап, ты совсем того? Че нас бросил на переезде? – закричала я.

– Где ты переезд видишь? – удивился он.

Ну ладно. Я заткнулась. Потому что знала – бесполезно спорить и объяснять. Коля тоже сидел и помалкивал. Папаша нас домчал до поликлиники, отвез назад. Ехал аккуратно. Завез детей в кафешку, накормил. Будто ничего и не было.

– Тогда все уже начиналось, – сказал мне Коля.

– Да не было ничего! Это его дурь! – огрызнулась я.

Но Коля был уверен, что уже тогда его тесть был болен. То есть еще два года назад.

– Ты должна была заметить, – сказал Коля.

– Не должна.

– Ты его хорошо знала.

– Он всегда себя так вел.

– Тогда еще можно было бы что-то сделать.

Тут я совсем в осадок выпала. С каких это пор Коля стал таким жалостливым? С чего он вдруг стал жалеть тестя?

– Ты че? – не сдержалась я. – Он же тебя терпеть не мог, за мужика не держал. Че ты вдруг слезу стал пускать?

– Просто думаю, что мы могли что-то сделать. Тогда. Не сейчас, когда уже поздно.

– А бабки на это откуда? Ты, что ли, дашь? За все добрые дела платить надо! Забыл? А то, что я у отца клянчила все время, унижалась, изображала из себя любящую дочурку, тебя не смущало? Теперь я плохая, что раньше не заметила? А ты хороший? Да он все равно помрет! Делай операцию, не делай. Два года, два месяца… какая разница? Вы меня достали своими причитаниями. Мало мне его жены придурошной, так еще ты!

– Мне просто его жаль. Я бы не хотел умирать, зная, что моим родственникам все равно. Что они на меня ни копейки не потратят.

– Заработай, тогда я потрачу. На словах все хорошие, а как о бабках заикаешься, так и где все? Не ты же перед Еленой пресмыкаешься, не ты с ее долбанутой дочерью общаешься. Тебе хорошо. А мне каково? Обо мне кто-нибудь подумал? Мне что останется? Кто папашу хоронить будет? На какие такие шиши? Ты кредит возьмешь? Да щас. Так что сиди и помалкивай. И не долбай меня своими воспоминаниями. Ты думаешь, он в больнице за снова-здорова лежит? Ага. Разбежался. Да его бы под забор и выкинули. Откуда деньги? Ты хоть раз спросил, откуда деньги? То-то же. Так что не строй из себя. Может, папаша деньги где оставил – он всегда любил нычки делать. Так если у него нычка, я ее хочу найти первая. Понятно?

– Не могу так. Пойду…

– Куда это ты намылился?

– Проветриться…

– К своей шалаве проветриться решил? Так у нее и оставайся!

– У меня нет никакой шалавы. Прекрати наконец.

– Ага. Это ты другой какой расскажи. Папаша тоже из себя изображал примерного семьянина. Сколько я его б… перевидала. Не надо мне рассказывать, куда ты ходишь. Иди вон, балкон разбери – проветришься. Ни выйти, ни развернуться. Или в магазин сходи – хоть манку купи. Детям на утро жрать нечего.

– Какая манка? Ты когда в последний раз завтрак готовила? Если твой отец гулял, это не значит, что я гуляю. Я просто сказал, что твоему отцу… что можно что-то было сделать… продлить жизнь… мне… жаль его…

– Ну да, пусть лежит овощем, зато у нас совесть будет чиста. Тебе-то что? Он тебе кто? Тесть? Прямо родственничек нашелся. О детях подумай. Если папаша скопытится, у кого я деньги просить буду? У тебя? Так давай, крутись!

– Я пошел…

– Сволочь, да вали ты, куда хочешь. Вывел из себя все-таки.

– Зачем ты к нему ездишь, если так его ненавидишь?

– Затем! Откуда я знаю, че у него есть? И кому он отдаст? Нет уж, я не развалюсь. Ему сколько осталось? Так я прослежу, чтобы он все нам отписал, а не шалавам своим.

– У него ничего нет. Он больной человек. Он умирает.

– Ты куда-то собирался? Так и иди! Если узнаю, что по бабам шлялся, шмотки твои из окна выкину. Понял? Будешь ползать и собирать то, что бомжи не успели унести! Слышишь? Гад, что ж ты дверью хлобыстаешь? Дети же спят! Я тебе щас по башке хлобыстну! Видеть тебя не могу, сволочугу. Вали и не возвращайся! Нашелся тут, лекции мне читать. Своему бабью читай да на жалость дави! Сволочь! Слышишь? Ты сволота распоследняя! Правильно, тебя папаша за мужика не держал! Ничего не можешь! Только в уши лить и можешь! Слышь, ты, скотина!

Когда меня дернуло? Когда я в больницу приехала. Отец сидел на диване в холле и смотрел телевизор. Елена говорила, что он давно перестал смотреть телевизор – у него голова болела. Так у любого заболит, если целый день в ящик таращиться. Отец считал телевизор своей собственностью. Когда я была маленькая, он мог подойти и переключить канал, даже если я смотрела мультики. Ему было наплевать. Он хотел смотреть. Телевизор, как и все в доме, было его собственностью. Его владением. Он всегда так жил. А нам «позволял» пользоваться. Если он хотел съесть яичницу, которую мама пожарила для меня, то он ее съедал. Последний, как и первый кусок торта был его. Даже горбушки он требовал себе. Мама отрезала ему от батона, мне отрезала от другого конца. И папаша съедал обе. Если я плакала, он раздражался – с чего вдруг он должен отдавать мне горбушку, если ее любит? Если он покупал конфеты – сто граммов, карамельки, то я не могла взять даже одну. Конечно, я воровала – и конфеты, и хлеб. Мама делала вид, что не замечает. Этого я тоже не могла понять тогда, в детстве, а сейчас тем более. Если бы Коля взял конфету у малых или их колбасу, я бы его убила не задумываясь.

Когда я пришла в больницу, мой распрекрасный папаша сидел в холле и смотрел телевизор. Да, было не время для визитов. Если я приходила с Еленой, он лежал и выглядел умирающим. Просто хоть прямо сейчас гроб заказывай. Глаза закатывал, дышал часто, с кровати встать не мог. А теперь сидел бодрячком. Совершенно нормальный, здоровый мужик. Шел футбольный матч, и он обсуждал игру с еще одним мужчиной. Я встала в проеме двери, чтобы посмотреть, что будет дальше. Он меня не видел. Мне нужно было понять – придуривается он или нет. И что я увидела? Даже гадать не пришлось. Я не удивилась. Во мне была такая злость, что даже не знаю, как сдержалась. К моему папаше, который что-то кричал в телевизор, легко подскакивал с дивана, снова садился и не проявлял никаких признаков немощности и слабоумия, подошла медсестра. Она чем-то была похожа на мою маму – блондинка, высокая, крупноватая. По-своему миловидная. Ничего общего с его нынешней женой Еленой. Сисястая деваха, все в складочку под халатиком. Лифчик еле грудь удерживает, пуговицы на халатике аж трещат. Молодая девка, простая, как две копейки, с губищами, ресницами. Наверное, моя мама в молодости была такой же. Этой медсестричке-то от силы за двадцать. Двадцать два, двадцать три. Еще не рожавшая, судя по груди. Уж я-то могла определить – рожавшая баба или нет. У этой шалавы точно ни мужа, ни детей. Стала бы она в такой халат наряжаться при живом муже. Да и по глазам видно – одинокая. Наглая. Я даже поймала себя на мысли, что она, вот эта самая деваха, разудалая, жопастая, очень моему отцу подходит. Елена-то не его калибра, это понятно было сразу. А вот эта – под него. Все как он любит – тело, мясо, ноги сбитые, не две палки, хоть хватайся, хоть прижимайся, не ударишься. Молодое тело, здоровое, оно всегда привлекательно. Больные мужики, хоть и больные, а мужиками остаются до последнего. Уже вроде бы все отказало, а один инстинкт действует, работает. Вот и у папаши моего тут же все заколосилось, завеселилось. Мне прямо противно стало на это смотреть. Уже мозга нет, опухоль все сожрала, а поди ж, на бабищу реагирует.

Так вот та медсестра подошла, что-то сказала. Он взял ее за руку и притянул к себе. Она со смехом плюхнулась на диван. Папаша мой ее обнял, пощупал грудь, полез обниматься. Она смеялась и позволяла ему вольности. Когда он начал ее целовать, в губы, я чуть не блеванула. Ну, кобель. Бывшая жена, нынешняя, уже дед, а все туда же – сиськи этой медсестрички сжимает, рукой под подолом халата елозит. Та только хихикает. Я смотрела, как мой отец пытается поцеловать медсестру в губы, а она уворачивается, но только для приличия. Смеется. Папаша раскраснелся. Еще вчера, при жене, ложку не мог держать, а сейчас, поди ж ты, раздухарился, распарился. А эта-то, коза, и рада. Хиханьки да хаханьки, руки его не убирает. Ну как такую шалаву на работу взяли? Она что, сиськами капельницы ставит?

– Она молдаванка. Смотри, как бы он не отписал ей квартиру. У нас такие случаи были.

Я повернулась. Рядом стояла пожилая нянечка. Она тоже наблюдала за флиртом медсестры.

– Он больной.

– Все они больные. А когда… понадобится, то сразу здоровыми становятся. Предупреди свою мать.

– Эта женщина, она мне не мать, а мачеха. Да и брать с него нечего.

– А ты поузнавай. Так многие думают, что нечего, а когда находят, то уже поздно, – сказала нянечка.

– И что мне, прямо сюда нотариуса тащить? Это же как-то… неправильно?

– Почти все тащат, – пожала плечами нянечка. – Кто знает, как правильно, а как нет? Ты же дочь. Эту… вон… – Нянечка знала столько синонимов к слову «проститутка», что я аж восхитилась. – Совесть не мучает. До этого тоже одного старичка обхаживала да грудями трясла перед его носом. Хорошо, что сын вовремя подсуетился – старичок подписал дарственную, а на следующий день помер. Сын тоже переживал, что так нельзя. А как увидел, что папаша его полоумный на чужие груди таращится, быстро с совестью договорился. Теперь эта за твоего принялась. Девки говорят, что у нее уже две квартирки имеются. Она в другой больничке раньше работала, там обхаживала. Может, врут, а я верю. Еще ты говоришь, мачеха у тебя. Так ты и думай головой своей. Она ж первая наследница получается. Я тут давно, все законы изучила. У тебя дети-то есть?

– Есть, двое.

– Так пусть им хоть что-то перепадет.

Я походила по району и нашла нотариуса. На отца был оформлен гараж, это я знала точно. Но я заехала к нему на работу и узнала, что за ним числится хорошая машина. Я привела нотариуса в больницу. Отец подписал дарственную на меня. Возможно, в тот момент он думал о медсестре.

Я плохо спала – перед глазами стоял отец, который лапал медсестру за грудь. Мне было тошно. Я никак не могла это забыть. Ни Елене, ни маме я ничего не рассказала. Только Коле.

– Он не понимал, что делает, – ответил он.

– Прекрасно он все понимал! Кобель!

– Это не он, это болезнь. Ты сама говорила, что он – не в себе. И он же подписал все бумаги. Чего тебе еще надо? Пусть лапает, кого хочет.

– Не много-то он и оставил. Мог бы и больше.

Я поехала в гараж, чтобы посмотреть, что там хранил отец. Не знаю, что я ожидала увидеть, но никак не то, что увидела. Весь гараж был заставлен коробками вдоль стен. Коробки громоздились в два ряда. Я достала одну, открыла – столовый сервиз. Открыла вторую – чайный сервиз. Третья – опять сервиз.

Я открывала одну коробку за другой – везде была посуда, новая, завернутая в бумагу. Чашки, стаканы, бокалы, рюмки всех размеров. Несколько наборов столовых приборов в красивых бархатных коробках. Десертные вилки, ложки, ножи. На шесть персон, на двенадцать. Вилки, ножи, специальные лопатки для рыбы. Потом пошли отдельные предметы – соусники, салатники, супницы, бульонницы – целый посудный склад!

Сколько я себя помнила, у нас в доме ни одной нормальной чашки не было. Разномастные тарелки, из которых даже есть не хотелось. Старые алюминиевые ложки. Гнутые вилки. Если у вилки ломались зубья, мама их никогда не выбрасывала, а приспосабливала в качестве вешалки для полотенца – отгибала ручку, которая превращалась в крючок. За разбитую чашку она могла меня наказать – отшлепать и поставить в угол. Однажды она купила ковер. У нас в квартире лежал старый линолеум, а мама мечтала о ковре. Большом, чтобы весь пол закрывал. И обязательно с бахромой. Мама все время повторяла, когда мыла пол: «Как же хочется ковер, чтобы пылесосить, чтобы в цветах, нарядный, как же хочется ковер, пусть синтетический, не натуральный, тогда вообще долгоноский, как противно смотреть на линолеум, как же хочется его закрыть…» О существовании паркета мама даже не подозревала. Тогда у всех был линолеум и плитка, а у кого ковер – те счастливцы. Папа подарил ей ковер на Восьмое марта. Такой, о каком она мечтала – с бахромой, цветами, синтетический. Мама его разложила, и аккурат получилось так, как она хотела – на весь пол и даже больше, края задрались с одной стены. Мама сбросила тапочки и ходила по ковру босая. Туда-сюда. Целый день прошагала по ковру. Если нужно было выйти на кухню, она сходила с ковра, обувала старые отцовские тапочки, которые приспособила под себя, шла на кухню, варила, жарила и снова возвращалась в комнату. Снимала тапочки на кромке ковра и ходила босая. Переживала, что ножки стола сделают выемки, что стулья «расшоркают» пусть синтетический, но ворс. Что под диваном цвет сохранится, а на середине выцветет, сотрется. С ковром мы жили два дня. Потом мама его почистила щеткой, свернула, перетянула бечевкой и поставила в угол. Ковер, замотанный, так и стоял в углу комнаты, сколько я себя помню.

Я открывала коробки – уже не разрезала, а рвала одну за одной. Скатерти – льняные. Занавески с люрексом. Набор кастрюль. Я уже не знала, что думать. У отца был отдельный бизнес? Он приторговывал посудой? Я слышала из его разговоров, что у таксистов и водителей всегда можно было купить водку и дефицитные товары. Если что-то нужно – вызываешь такси и договариваешься. У водил можно было достать все – от хоккейной клюшки до постельного белья. Спиртное – любое. Отец, получается, торговал посудой? Но почему тогда мы ели из старых тарелок, со сколами, с трещинами? Почему мама так тряслась над каждой чашкой? Почему она готовила в старых кастрюлях и даже не мечтала о новой сковороде? Почему отец не принес домой хотя бы один набор с ножами и вилками? В углу гаража стояли ковры, свернутые валиками. Я насчитала шесть штук. Я вышла, думая, что сейчас задохнусь. Надо было еще закрыть гараж. Я услышала лай – по крышам бегали бездомные собаки, прикормленные сторожами. Собак я боялась с самого детства. Что мне было делать? Я вернулась в гараж, закрыла ворота и просидела так до вечера, открывая новые коробки, в которых опять была посуда. Снаружи доносился собачий лай. Я нашла бутылку водки и выпила почти половину. Только после этого смогла выйти. Я даже вдруг подумала, что отец покупал ковры и посуду для меня в качестве приданого. Тогда почему он мне не отдал? Для кого все это хранилось? Эти хрустальные вазы и конфетницы? И что мне теперь с этим было делать? Забрать себе? Продать? Кому сейчас нужно такое советское добро? Отдать маме? А ей зачем? Я была дико зла на папашу. Даже наследства не мог нормального оставить. Он сейчас подохнет, и что после него останется? Кастрюли? Все, что он нажил?

Я сидела на коробках и думала, что папаша мой, оказывается, врал не только моей матери. А всем вокруг. Я-то думала, что у него – гараж. Гараж, с большой буквы. И что я увидела? Ржавую железную коробку среди других таких же, на выселках. Рядом железная дорога. Бродячие собаки. Гараж оказался с ямой – для технических нужд. Но папаша даже не потрудился яму эту заложить нормально – бросил несколько досок. Да сюда и машину не загонишь. Надо выносить коробки, выбрасывать старые шины, заделывать эту дыру. Дверь, хоть и на соплях держится, а открыть сложно – надо поднять чуть наверх, дернуть. Папаша всегда про свой гараж как про дворец рассказывал. Ну да, для кого-то, может, и дворец. Только как его продать? Кому? Три копейки за все про все. Был бы хотя бы кирпичным…

Вот, папочка, как оно вышло – не подрассчитал ты маленько. Быстрее своей больной женушки скопытился. Да, я надеялась, что ты еще очухаешься. А деньги на все больницы у этой дурищи Ксюхи брала. Оказалось, что девка-то не простая. Работает, деньжищи гребет лопатой. Ничего не тратит, сама мне рассказывала. Копит. А на что копит-то? Вот бы мне ее нычку, я бы быстро разобралась, на что спустить. Да ладно, не такая уж я сволочь. Она сама мне предложила. Когда я позвонила и сказала, что отец в любой момент может на ее мамашу с кулаками наброситься. Неадекватный совсем стал. Ну, она и согласилась больницу оплачивать. Только с условием, чтобы я ее матери не говорила. А мне оно надо? Пусть сами своих тараканов в головах травят. Мы с ней в метро встречались, она мне конверты передавала. Еще и спасибо говорила. Я ж говорю – дура, похлеще своей мамаши. Да я половину тех денег себе оставляла. Хоть жрать нормально начала, да детей одела, обула, матери часть отдала. Если им не надо, то мне надо. Ксюха еще с таким видом всегда стояла, будто я шалава подзаборная. Такое мне одолжение делала, что усраться. Да мне наплевать – пусть как хочет смотрит, лишь бы платила.

Я-то надеялась, что отца в больничке подлечат, а ему все хуже становилось. Елена меня уже извела своими звонками. То ей одно привези, то другое. Я уже и трубку не брала, и звонки сбрасывала, а она звонила и звонила. Я уже не знала, как от нее избавиться. Сама отца была готова задушить. Одно радовало – папаша свою женушку вообще не узнавал. Елена рыдать принималась, все спрашивала у меня и медсестер – как такое может быть? Как он может не узнавать? А я о другом думала. Ну, зачем так мучиться? Кому это надо? Вкололи бы папаше дозу побольше, и ладно – всем облегчение. Я все думала, что эта полоумная не выдержит – даст ему таблеток, и все. Тогда бы на нее можно было в суд подать, обвинить в убийстве, а так и квартирку оттяпать. Но она терпела, зараза такая.

Да, я специально сказала Елене, что против успокоительных, на которых отец валялся овощем целыми днями. Я сказала, что пусть лучше ходит, двигается. Я-то думала, что папаша с собой что-нибудь сделает – в окно выйдет, например, а я потом на суде скажу, что это вдова не выдержала, подтолкнула. Но нет, видимо, Елена давала ему таблетки. За отцом следила – гуляла с ним, все окна позакрывала, в его комнате даже гвоздями забила. Ручки от шкафов пооткручивала. Даже ножи уносила к себе в комнату.

У меня уже и так нервы сдавали, а тут мама вдруг решила, что должна приехать к отцу. «Туда», – сказала мама.

– Зачем? – не поняла я.

– Мне надо его увидеть. Может, это в последний раз будет.

– Ты же ездила в больницу. Ничего с тех пор не изменилось. Я тебе и так все рассказываю. Ну, хочешь, я его сфоткаю на телефон и покажу тебе.

– Нет, я сама. Интересно, узнает он меня или нет? В больнице узнавал, ты помнишь?

– Да, ну и что? Тебе это так важно?

– Да нет, просто интересно. А про внуков спрашивает?

– Да он, когда здоров был, не спрашивал!

– Спрашивал, у меня.

– Ты мне не говорила. Может, тебе показалось?

– Нет. Он радовался, когда я приезжала. Я же это видела.

Мама настаивала. Тогда мы договорились, что я приеду к Елене, отправлю ее куда-нибудь, а в это время мама зайдет.

Я приехала. Елену не пришлось уговаривать – она тут же ушла в другую комнату. Я заглянула минут через пять – она уже спала. Я вернулась к отцу. Надо было его покормить – на тумбочке стояла тарелка с какой-то бурдой, которую наварила Елена. Не то что есть, нюхать это варево было невозможно. Я впихнула в папашу пару ложек и решила проверить шкаф – вдруг он заначку в шкафу спрятал? Уже собиралась встать, как он вдруг схватил меня за руку – сила у него оставалась. Не узнал меня. Че он там себе думал? Так он мне руку скрутил, я начала вырываться, он меня ударил. Ну я и схватила первое, что под руку попалось. Подушку. На лицо ему шмякнула да придавила. Я защищалась. Он же совсем был не в себе. Сумасшедший. Взгляд стеклянный. Он утих, я подушку сняла. Дышал он нормально, все хорошо было. Так, подхрипывал немного. Я ему дала воды попить.

Мама все-таки приехала. Как мы и договаривались, она не звонила в дверь. Я тихо ей открыла, чтобы Елена не услышала. Мама пробыла с отцом недолго – я уходила на кухню, чтобы им не мешать, и следила, чтобы Елена из комнаты не вышла. Потом проводила маму и тоже уехала. Елена так и спала у себя в комнате.

Елена

Я пошла в церковь, как советовали мне Эльвира и женщина из больницы. Мне там совсем не понравилось – было душно и многолюдно. Люди толкались. Может, Эльвире там и хорошо, а я начала задыхаться. Ни о чем другом думать не могла. Свечки поставила наобум – про иконы я ничего не знала. Еще подумала, что хорошо бы ввести такую услугу – пусть служащие церкви проводят экскурсии, рассказывают про иконы, подсказывают, кому из святых ставить за здравие, у кого что просить. Не все же знают. Я вот, например, ничего не знала. И настроение только испортилось. Надо было с Эльвирой пойти, как она предлагала. Она бы мне все объяснила. Но я думала, что это вроде как интимное дело. О чем я хотела попросить? Избавить меня от злости, от недовольства. Вот интересно, святые за это отвечают? За Толю я тоже поставила свечку. Под той иконой, где больше всего свечей горело. Отчего-то я решила, что там лучше. И за здравие тоже можно. Но то, о чем просила – не сбылось. Я так и не избавилась от своих плохих мыслей. Ушла разочарованная. Но я сама себя винила. Значит, все не так сделала, не так себя вела, неправильно просила. Чего я хотела больше всего? Не злиться. Просто не злиться – на свою жизнь, которая так сложилась. Разве это такая сложная просьба? Я не просила о выздоровлении мужа, зная, что это невозможно. Не просила дать мне денег на его лечение. Я не просила о чуде. Я всего лишь хотела, чтобы мне самой с собой стало легче. Чтобы я не съедала себя изнутри мыслями. Не обижалась на дочь. Я хотела вернуть себе легкость и избавиться от каждодневного, ежеминутного раздражения и злобы на весь свет.

Я просила дать ответ «за что мне такое»? Я что – такая особенная грешница, что мне достался больной муж? Не больше, чем остальные. Я никого не убивала, не крала. Какие там еще смертные грехи? Лень? Чревоугодие? Распутство? И что я должна была искупить? Чему научиться? Терпению? Прощению? Я и так терпела больше, чем нужно. Нужно было обойти на коленях десять раз церковь, начать поститься, совершить паломничество, вымаливать? Почему я? Пусть его бывшая жена ползает и вымаливает. Мне-то с чего? Кто мне Анатолий? Муж? Ну, если считать по канонам, то нет – мы не венчались. Близкий человек – тоже нет. Даже не дальний родственник.

Я думала тогда, что отец Ксении был для меня ближе, чем Анатолий. Он все-таки подарил мне счастье, пусть и кратковременное. Я его любила. Он был отцом моей дочери. Я его тогда часто вспоминала и думала, как бы себя вела, если бы он оказался на месте Анатолия. Да я бы землю ела, лишь бы ему стало легче. За Анатолия я не готова была есть землю. Он меня раздражал. Я испытывала только злость.

Его нужно было забирать домой. Я уже не называла Анатолия мужем, не могла. Когда говорила с Аней, то мы называла Анатолия в третьем лице – он. Стыдно признать, но мой муж становился для меня безликим. Он. Не Анатолий, не муж, просто он. И его нужно было забирать домой. Аня нашла частную клинику, куда его – опять это безликое «его» – можно было перевести, но требовалась предоплата. Я позвонила Ксении и еще раз попросила денег. Она отказала. Я говорила, что это нужно не ему, а мне, но она не понимала. Я знала, что она обо мне думает. Что я эгоистка, требую, чтобы она платила за чужого ей человека, который не сделал ей ничего хорошего. И, наверное, была вправе отказать. Но я не могла ей объяснить, что сойду с ума, если мне придется забрать его домой. Я что-то рассказывала про Анатолия Ксении, говорила, что с каждым днем ему все хуже, но она меня не слышала. Только раздражалась. Я знала, что она с трудом отвечает, когда видит мой номер. Знала, что наши разговоры становятся для нее пыткой. Но кому мне было еще звонить? У Ани денег не было. На Коле, по ее словам, висели уже три кредита. Продать было нечего.

И мне пришлось забрать мужа домой. Аня пообещала приезжать каждый день. Помогать. Коля привез еду и памперсы. Всем необходимым они меня обеспечили. Но они уезжали, а я оставалась один на один с больным человеком. Я должна была его мыть и не могла. Аня тоже не могла, потому что это был ее отец. Она не могла переступить через себя, и я ее прекрасно понимала. Я тоже не могла. Анатолия мыл Коля, когда приезжал, за что я была ему несказанно благодарна. Но я жила в постоянном страхе. Анатолий уже не понимал, какое время суток. Путал день с ночью, и я вместе с ним сходила с ума. Ночью он требовал внимания, днем спал. К моему ужасу, он вдруг стал ходить – по квартире, туда, сюда. Требовал, чтобы я вывела его на улицу, и мне приходилось его вести – ночью, на рассвете. Мы выходили на улицу, меня шатало от бессилия, от сбившегося графика, от хронического недосыпа. Я не могла установить режим дня, не могла объяснить ему, что на дворе – ночь, никто не гуляет ночью. Он вставал, одевался и выходил один. Мне было за него страшно, и я выходила следом. Несколько раз он падал, но, к моему удивлению, в любое время суток на улице можно было встретить гуляющих людей. С пяти утра попадались собачники, поздним вечером мы наталкивались на бегунов. Слава богу, что всегда находился тот, кто мне помогал поднять Анатолия.

Я совершенно вымоталась. Пока он спал, я готовила ему еду. Я стала полностью зависеть от Анны и Коли – выйти в магазин или в аптеку, оставив Анатолия одного в квартире, я не могла. Спасибо Коле, который закупил впрок гречки и прочей крупы, привез картошку, лук, муку. Вдруг проявившаяся активность Анатолия меня пугала. Он перестал спать. Лежал в кровати и улыбался собственным мыслям, сам с собой разговаривал. Или общался с невидимыми собеседниками. И это пугало больше всего. Представьте человека, который лежит, говорит что-то в потолок, ждет ответа, поддерживает диалог, смеется, размахивает руками. Он не понимал, где находится. Не знал, кто я. Я радовалась мелочам – что он не снимает памперс, хотя пару раз, на улице пытался его содрать, когда хотел в туалет. Но дома лежал спокойно, правда, без сна. И я не знала, когда он снова решит встать. Уснуть я боялась панически. Анатолия я поила успокоительными, которые на него не действовали. Сама пила кофе круглосуточно. Но кофе меня уже не бодрил. Я спала на ходу. И, наверное, отключилась на какое-то время. Провалилась. И не слышала, как он встал, прошел на кухню и сорвал карниз вместе с занавесками. Я нашла его на полу. Он лежал тихо, под занавеской. На голове была рана. Я промыла, помазала зеленкой. Но переложить в кровать я его не могла. Я его умоляла помочь мне, привстать, перелечь, но Анатолий не понимал, что я от него хочу. Пришлось звонить Ане. Коля смог приехать только на следующее утро. Почти сутки мы прожили на полу. Я кое-как убрала с мужа карниз и занавески. Пыталась его накормить, но он даже головы не мог поднять.

Когда приехал Коля, Анатолий его узнал. И даже сам приподнялся. Обрадовался встрече. И самостоятельно дошел до ванной. Мне кажется, Коля мне не поверил тогда. Хотя я говорила, что мы уже сутки живем на полу. Я не знала, что будет дальше. Не знала, когда сорвусь. Но то, что сорвусь, чувствовала остро. Мне станет все равно – упал Анатолий или нет, вышел он из квартиры или нет. Я не пойду следом, не смогу пойти. Квартира превратилась в смесь лазарета, тюрьмы и общежития. Все ножи, вилки, ножницы я убрала подальше. Ручки шкафов перевязала бинтом, чтобы Анатолий не мог их открыть. Карниз я так и не повесила, так что окно оставалось «голым». Но Анатолию уже не мешал свет. Лампы, книжки, вазы, рамки с фотографиями я вынесла из его комнаты и перенесла в свою. В его комнате осталась тумбочка, заваленная лекарствами. Рядом лежали памперсы, пеленки. Я не понимала, как моя квартира за такой короткий срок могла превратиться в свалку, в больничную кладовку. На стене зияли следы от сорванного карниза. Стена рядом с кроватью была испачкана – Анатолий нашел ручку и рисовал какие-то письмена на обоях. Номера телефонов, имена людей. В квартире стоял нестерпимый запах больного человека, смешанный с запахом еды и испражнений. Анатолий мог выбить из моих рук тарелку с супом. Я стирала белье, но, видимо, плохо оттерла матрас – в комнате оставался кислый, мерзкий запах грязных тряпок. Убрать я не могла. Нужно было все вынести и заново сделать ремонт. Содрать старые обои, выбросить шкаф. Я мечтала о сиделке. Мечтала о том, что смогу выйти из квартиры хотя бы на пару часов. Мне нужна была передышка.

У нас с Аней случился конфликт. Когда Анатолий еще был в больнице, врач прописал таблетки. Эти таблетки снимали отек и позволяли Анатолию ходить, двигаться, разговаривать. Когда таблетки закончились, ему стало хуже – он лежал целыми днями, не вставал. Таблетки стоили очень дорого, их сложно было достать. И Аня все силы бросила на их поиск.