Помоги проекту - поделись книгой:
— Наверняка есть, — кивнул Нефёдов, — но, думаю, не в моём БТРе.
— И всё равно их?..
— Пропустить, — вздохнул капитан, — кажется, выбора у нас нет. — Что его нет, и Соколу ясно. Игра, блин, на высоких уровнях. Там заплачено.
— Но как же…
— Задние БТРы — их там два — пойдут с выключенными фарами, зато с факелами. Фары — «перегорят».
Ага. При свете факелов, укреплённых на броне, шпионы не разглядят в ночи никаких блок-постов, а сами зато засветятся. Логично. Но как же геморройно убеждать ребят из Заслона, что им следует пропускать заведомых врагов в окружённый стан мутантов — врагов человечества.
— А если мы их подобьём? — предложил Сокол.
— Среди них есть наши, — напомнил Нефёдов. — На то и расчёт. Мы обязаны охранять шпионскую кодлу. Она платит.
— И всех пустить… Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.
— Не я. С нами, во втором БТРе — полковник Снегов. Он понимает.
Только бы Снегов не ошибся в расчётах, мысленно добавил капитан.
В одном из расчётов — не ошибся. Имя полковника Снегова среди Наших-друзей-из-Заслона достаточно популярно, чтобы его именем пропустить экспедицию в Зону к мутантам. Оно прозвучало — и осталось согласовать детали.
Ещё два БТРа. Один — снеговский — где-то в часе пути, другой — часах в трёх, причём идёт по Старому дебрянскому тракту — чтобы сбить с толку вражескую разведку. Оба не подадут условных сигналов, дабы не засветить их перед неприятелем. А всё равно их разумнее пропустить.
Потом — ящики с оружием. Умнее всего их разгрузить на обратном пути, когда экспедиция двинется пешком, и все шпионы — с нею, но Сокол и его люди думают иначе. Оружие в дефиците, его не хватает прямо сейчас (всегда не хватает именно сейчас). К тому же оно — гарантия, что полковник Снегов всё ещё с людьми. А не переметнулся к мутантам.
— …Маловато выходит, — оценил кучу извлечённых ящиков лейтенант Сокол. Сколько ни дай, вывод одинаков.
— У нас ведь БТР, а не грузовик, — пожал плечами Нефёдов. — И впереди ещё два блок-поста.
Иной раз от языкового барьера больше вреда, чем пользы. Близнецы Бегичи поздно сообразили, какую штуку с ними сыграет «недопонимание» русского языка, которое сами же имитировали. Эх, досада!
Ещё на выезде из замка Брянск, когда их БТР (ожидаемо) ехал первым, а перестановки ничто не предвещало (зачем, собственно?) — да, ещё тогда, практически при первом знакомстве, Зоран и Горан стали ломать весёлую комедию перед капитаном Багровым. Комедия называлась «Словенцы русского не учили, растолкуйте, пожалуйста!».
Говорили по-русски понятно, но слегка неправильно, сами же — просили повторить ответы. С дальним прицелом, понятное дело: попробуй им потом объясни что-то такое, чего они понять не захотят!
Предупредительный капитан принял их ломаный русский за чистую монету — и включился в игру в отведенной ему роли «того, кто пробует объяснять». В азарте «налаживания диалога» Багров уделил им несколько часов своего внимания. И выглядел при этом — не сказать, чтобы подобострастно, но слишком заинтересованно для офицера русской армии.
Горан заметил, что к «светилам европейской науки» капитан Багров испытывает своего рода благоговение — ему трудно им отказать. Посидеть на броне? Пожалуйста! Чаю? Пожалуйста — Мамедов, где же кружка?.. Зоран даже подумал, что с капитаном стоит поработать поплотнее, но то — не в ближнее время, может, в следующей операции…
Рядовые — те не выглядели настолько любезными, как их капитан, но раз они рядовые — их дело маленькое. Их командир посадил пассажиров на броню вскоре по выезде из замка Брянск, заранее обеспечив им прекрасный наблюдательный пост.
А вот убрать их с брони мягкому капитану будет ой-как-непросто! — понимали братья, исподтишка перемигиваясь. Там, под самым Брянском, наблюдать было и правда нечего, но дальше-то ехать предстоит — через посты мьютхантеров. Рано или поздно капитану захочется спрятать что-нибудь секретное от их наблюдательных глаз, но как он это сделает, если от самого Брянска им предоставлена полная свобода? В ожидаемом итоге — полное торжество разведки!
Позже Горан догадался, что капитан всё-таки непрост. Может, он с самого начала не стелился перед ними, а просто «заговаривал зубы»? Когда их головной БТР вырвался вперёд, а остальные две машины после этого пропали из виду до конца поездки, Багров ничуть не озаботился, значит — заранее знал, что к чему.
Близнецы прилежно запоминали дорогу, готовясь увидеть главное — посты мьютхантеров — чтобы затем нанести их на карту. На одну из тех запутанных карт этнического районирования, которые придётся составлять в принятой на себя роли «этнокартографов».
Дорога… Чёрт знает, что за дорога! Их специально повезли по ней. Начать с того, что она первым делом повернула на северо-запад — далеко в сторону от цели, а после запетляла, да так, что у братьев сложилось впечатление: БТР Багрова по широченному кольцу объезжает Брянск. К тому же дорога содержалась в ожидаемо скверном состоянии. Создавалось впечатление, что по ней никто не ездил давным-давно, и вот теперь сию древность решили показать археологам.
Ладно бы только это — но капризная дорога ещё время от времени пропадала. Уходила в низины, залитые водой. Это притом, что дождей здесь не случалось более месяца. Значит — разливы грунтовых вод. Значит, этот путь заведомо не годится для стремительных маршей бронетехники.
Время от времени БТР буксовал, плевался грязью — и тогда положение словенских учёных на заляпанной броне выглядело незавидным. Правда, они мужественно отплёвывались и в один голос заверяли капитана, что «ещё посидят на броне и дальше, гораздо дальше».
А ночью началось полное бездорожье. К утру — прошли сутки с момента выезда из Брянска — Горан пытался добиться у водителя, знает ли он, куда ведёт БТР. В ответ — ноль реакции.
Сутки блуждания неизвестно где, вдали от остальной экспедиции — виданное ли дело?
Теперь они в негодовании обращались к Багрову, а тот — какова ирония — вежливо отказывался понимать их косноязычные речи.
После ночной разгрузки ящиков БТР вызывал у Веселина ассоциацию с разношенной обувью. Теснота ушла. Все солдаты при желании теперь могли бы легко разместиться внутри машины. Задним-то числом стало понятно, отчего они в большинстве загорали на броне: их места занимали товары для «мьютхантеров».
А накануне-то Панайотову и невдомёк было, что БТР слегка перегружен. Думал, так и надо. Вот стыдобище: и этот горе-этнограф собирается наблюдать за особенностями мутантского быта!
Наутро разговор с Милорадовичем всё же возобновился, и — вовсе не по инициативе профессора. Веселин сам не вынес недосказанности и обратился к старому сербу, едва тот продрал глаза. То есть — поздним утром, когда солнце уже просвечивало размытым пятном сквозь тяжёлые низкие тучи, заглядывая даже в люки БТРа над их головами.
— Я думал ночью над вашими словами, — признал Панайотов.
Ратко Милорадович ободряюще улыбнулся. Славомир Костич — ещё один сербский учёный — вопросительно поглядел на ночных спорщиков и вздохнул, будто бы сожалея, что проспал интересный обмен мнениями.
— О чём вы говорили, если не секрет? — поинтересовался Костич.
— О двух вещах. О «мьютхантерах» и о наших научных целях, — ввёл его в курс Веселин.
— И к чему пришли? — задал вопрос Милорадович, проявляя в тоне куда как меньшее любопытство по сравнению с Костичем.
— Не могу не согласиться, что научные задачи нашей экспедиции… Ну, не то, чтобы не серьёзны. Они просто принесены в жертву, — Веселин сокрушённо развёл руками.
— В жертву кому? Или чему? — тут же ухватился за произнесённое этнолингвист. Его интерес прямо-таки вспыхнул и сосредоточился на подтексте. Въедливый старичок. Не успокоится, пока не превратит любое сообщение в ясное до мелочей. А сам-то — изъясняется намёками.
— Вненаучным целям! — как ни хотелось Веселину ответить уклончиво, а вышло довольно-таки прямолинейно. Или его слишком однозначно поняли Милорадович и Костич? Скорее, второе.
Сербы согласно закивали. Мол, им-то ясно, чьи цели подразумаваются: господина начальника экспедиции. Что его интерес к мутантам далеко не познавательный, это видно сразу. Какова культура мутантов, пану Кшиштофу даже не важно; ему только принципиально, чтобы эта культура была. Ею многоуважаемый пан кормится.
— Вы хотите сказать, что наша этнографическая экспедиция — лишь ширма, которая прикрывает какие-то другие дела пана Щепаньского? — ну вот, Милорадович снова всё истолковал с опасной точностью.
— Может, имеете предположение, какие именно? — ввернул Костич.
— Политика, конечно, — нехотя ответил Веселин. Негоже обсуждать начальника за его спиной, каким бы политиканом он ни был.
— «Политика», говорите? — усмехнулся Костич. — Ну да, думаю, и она тоже. Где политика, там и пропаганда, а за ними скрывается что-то ещё. Угадаете ли, коллега Веселин?
— Думаю, разведка, — неожиданно для себя ляпнул Панайотов. Как-то сгоряча, не подумавши. Веселин тут же обругал себя наивным болтуном, которому из-за длинного языка светят заслуженные неприятности.
— Браво! — тут же произнёс Костич. И что он имел в виду? Чему браво: смелости, или же глупости — вот как стоит вопрос. Да и не в оценке Костича дело: как бы ни аплодировал старик твоему промаху, это — промах.
Верно, на лице Веселина отразились волнение и досада, отчего Ратко поспешил его успокоить:
— Ваше прозрение останется между нами, коллега.
Ну, это-то — да. Что Милорадович ничего не скажет Щепаньскому, сомнений никаких. Они толком и не разговаривают — два патриарха, два учёных-соперника. И Костич не скажет. Солдаты, которые ночью отгружали оружие неизвестным — и подавно. Но слух-то пойдёт: «Панайотов сказал…», «обвинил самого пана Кшиштофа…», «ай да смельчак этот Панайотов!»…
В сущности, секрета в том особенного нет: едва ли не все коллеги знают, что Щепаньский сотрудничает с разведчиками. Знают, откуда к нему приходит столько денег на научные проекты — не от коллекционеров народной утвари. Но одно дело знать, другое — языком трепать. Ишь, разоблачитель нашёлся. Поехал в экспедицию Щепаньского, чтобы обсуждать начальника прямо за его же спиной! А на чьи деньги поехал? Тоже на «шпионские»? Тогда чем ты сам его лучше?
— Наша экспедиция взрывоопасна, — усмехнулся Костич. — Щепаньский бесится и на ровном месте, так что любой донос грозит открытым конфликтом. И в результате наша поездка утратит всякий научный смысл. Даже тот «не слишком серьёзный», который был возможен.
Веселину осталось кивать. Всё так: пан Кшиштоф тем легче пойдёт «в разнос», что научные цели экспедиции ценит изначально невысоко. Поэтому его коллегам важно сохранять хоть видимость лояльного отношения. Хоть бы коллегам — потому что русским военным терять нечего. Уж эти-то запросто пойдут на обострение. Никакой польский профессор им не указ, а его гнев — ничуть не основание прекратить отгрузку оружия. Стоит кому-то только донести… Но Веселин Панайотов этим кем-то точно не будет.
— Я тоже не стану распространяться о том, что видел этой ночью, — пообещал болгарский этнограф коллегам. Молвил громко и торжественно — с тем расчётом, чтобы его услышал и капитан Нефёдов. Тот как раз примостился неподалёку, прихлёбывая кружку чая, нагретого от жара дизельного двигателя.
— Да как хотите! — повернулся капитан к Веселину. — Узнает ваш пан о поставках оружия, или не узнает — это его проблемы. По мне, лучше пусть не знает — здоровее будет. Но нам это не важно. Точнее сказать, глубоко фиолетово, — Нефёдов допил чай и устремился к люку, чтобы вылезти на броню, но тут его окликнул профессор Милорадович:
— Евгений Павлович, не откажите в любезности!
— Слушаю вас! — отозвался Нефёдов.
— Насколько я понимаю, у нашего болгарского коллеги один вопрос всё-таки остался, — Ратко кивнул Веселину. — О «мьютхантерах».
— А кто они такие? — искренне удивился капитан.
— Это люди, — запнулся Панайотов, — насколько я понимаю, те самые, которые ночью от вас получали ящики.
— Ни разу не слышал, чтобы их так называли. Эти люди представляют Заслон. Вот что это за люди. Бойцы Заслона.
— Заслон? — а уж это название впервые довелось услышать Веселину.
Милорадович поблагодарил Нефёдова за ответ и с улыбкой повернулся к оппоненту, как бы говоря: «Вы слышали».
Ну да, слышал. Разве слово что-то меняет?
— «Мьютхантеры», «бойцы Заслона»… какая разница? — пожал плечами Веселин. — Суть-то у них одна: незаконные вооружённые отряды. Что в Америке, что в Евразии.
— Есть отличие, — ответствовал Милорадович, резко посерьёзнев. — Мьютхантеры имели дело с беззащитными существами. Они убивали детёнышей. Убивали подозрительных детей. Убивали облучённых взрослых людей, чтобы не дать им породить мутантов. Бойцы же из Заслона людей защищают — от мутантов, которые уже появились и организовались. Потому Заслон — это не Охота, кто бы что ни говорил. Это противостояние сильному и жестокому врагу. Вы ведь в курсе, чью культуру мы с вами едем изучать? В этой культуре, между прочим, в порядке вещей людоедство.
— Да, знаю, — нехотя признал Веселин, — их культура санкционирует антропофагию как способ выживания в условиях дефицита пищи.
— Сытый мутант есть людей не станет, хотите вы сказать? — уточнил Славомир Костич. — Всё верно. Только мутанты практически не бывают сытыми. И в том немалый риск для их исследователей.
Ох, как сильно кипел пан Щепаньски! Он, конечно (положа руку на сердце), был и сам не совсем уж прав. Да-да (не при нём будь такое сказано). С самого отъезда из Брянска кто как не заносчивый пан Кшиштоф пытался «доставать» ненавистных русских? Причём грубо, без каких-либо «тонких недосказанностей», которыми природные аристократы часто маскируют от недалёкого плебса подлинное к нему отношение.
Щепаньски позволял себе недвусмысленно оскорблять воинскую охрану — и наверняка ждал, что ответить ему не посмеют, будут терпеть и утираться. Но ответ пришёл. И не от полковника Снегова — тот даже не снизошёл до диалога. Поляка в одиночку «обломал» капитан Суздальцев, и сделал это красиво.
Правда, красиво: уж Йозеф Грдличка такое оценить способен. История трагической гибели Польши, рассказанная дремлющему русскому солдату — каково? Сочувственный текст, исполненный изящно скрытых намёков, бьющих польского аристократа наповал!
Да, признаем честно, Йозеф Грдличка многим обязан пану Кшиштофу. Настолько многим, что давно и заранее принял его сторону во всех совместных кампаниях на десятилетия вперёд. Настолько, что вынужден прибегать к унизительному заискивающему тону — и только потому, что пану Щепаньски такой тон по сердцу. Но!
Но господин Грдличка — учёный-естественник. А естествознание приучает к трезвости. Объективная методология — не чета мутной гуманитарщине — заставляет отвечать за свои мнения. И не перед кем-то там — перед самой Природой!
Как естественник, Йозеф не путается в субъективных оценках событий и признаёт объективную победу тактики капитана Суздальцева. Но, как природный дипломат — никому не скажет о своих заключениях. Противника уважай, даже восхищайся его способностями — но никогда ему не подыгрывай.
В вопросе же определения противника мудрый Йозеф — не только дипломат, но отчасти снова естественник: обязательства перед Щепаньски он подкрепляет объективными основаниями. Там уже — ничего личного, одна география. Да, все мы славяне. Но некоторые живут западней.
Учёные-естественники не чужды утончённой духовности. Только находят для неё надёжные природные основания. Кто верует в эволюционную теорию, только тот верует научно. Ибо — знает! А кто знает о мутационной изменчивости, тот воистину боготворит Природу!
Йозеф Грдличка давно знал, давно верил и благоговел.
И вот сподобился узреть знамение.
В ранний утренний час, когда сон сморил даже неутомимого рассказчика Суздальцева, не говоря уже о слушателях — Йозеф и думать не гадал, с чем столкнётся. А столкнулся — с мамонтом. С ископаемым животным, но — живёхоньким. Причём наяву.
Хотя мог и проспать. Спасибо — разбудил младший коллега. Один из тех, кого господин Грдличка отправил покараулить снаружи, не видно ли сзади третьего БТРа — того, с близнецами-словенцами. Отправил в пронизывающий холод октябрьской ночи — и только ради успокоения пана Щепаньского. Начальник экспедиции желал знать, куда девались его люди — и имел на то полное право.
Карел Мантл свои полночи проторчал на броне впустую — и уступил вахту Братиславу Хомаку. А уж Братислав и разбудил Йозефа Грдличку при встрече с мамонтом. К тому моменту рядовой Чуров — один из солдат, дежуривших рядом с Хомаком — уже спустился, чтобы разбудить капитана Суздальцева (но первым всё-таки вскочил полковник Снегов).
— Учитель! — тормошил Грдличку перепуганный Братислав. — Там живая гора!!! Стоит вровень с высокими елями… — короче, нёс околесицу.
В тот же момент Чуров докладывал полковнику о встрече с мамонтом. Всё чётко, по делу, без истерики. (Так кому же из них стоит носить звание учёного-антрополога?). Мамонт высотой до восьми метров появился из лесу, агрессии пока не проявляет…
— Стой, машина! — Снегов с ходу скомандовал водителю. И Чурову:
— Огня не открывать, животное не провоцировать! Пропускаем!
— Слушаюсь, мой полковник!
Потом антрополог Йозеф Грдличка до половины высунулся в люк и широко распахнутыми глазами провожал волохатого исполина с витыми бивнями. А полковник Снегов через другой люк выбрался на броню и давал солдатам новые указания:
— Всем замереть! Не привлекать внимания!
Ну ещё бы кто-то вздумал привлечь внимание мамонта! Да его хобот одним шлепком отправит любого в полёт над верхушками молодых елей. И бивни нешуточные. А уж лапы… Стоит мамонту наступить на БТР — тот и сложится в лепёшку. Вместе с польским начальником экспедиции, чешской компанией антропологов, русскими военными…
Выйдя на дорогу, мамонт бодро протопал мимо БТРа с заглушенным двигателем. Повезло, что мамонтам такие железки не интересны.
Но каков красавец! И как горда, наверное, мать-Природа, что вновь такое чудо породила. Вот они, великие силы мутационной изменчивости! Силы, которые высвободили атомные войны.
Глуп тот, кто видит в войнах одну погибель. Благодаря им — всё живёт и по многу раз. Даже то, что, казалось, навеки вымерло. И вымерло — да не полностью. Гены-то остаются — и ждут своего часа во всеобщем винегрете живого вещества. А мутации будто перемешивают мировой винегрет столовой ложкой. Глядишь — и вновь повторилось старое сочетание.
Ну, не совсем уж старое… У этого мамонта-мутанта — Йозеф только что рассмотрел — на боку болтается рудиментарная голова с засушенным хоботом, а из спины растёт к небесам лишняя пара ног. У ископаемых предков такого не бывало. Ладно. А кто из нас без недостатков?
В месте, где мамонт вышел на дорогу, осталась широкая просека. Впечатляли поваленные еловые стволы — никакому бульдозеру с таким зверем не тягаться в лесоповале. Снял, как бензопилой.
— Теперь по дороге пойдёт! — предсказал солдат Чуров. — Всё легче, чем сквозь чащу ломиться.
Поделиться книгой: