Русская Америка. Слава и боль русской истории

Вряд ли Миранда, появившись в Петербурге, всерьёз делал ставку на Россию, но не в том дело. Важно то, как его воспринимали в Петербурге и почему его воспринимали у нас всерьёз на высшем государственном уровне. Его потому так любезно приветили, что суть была в серьёзности русских государственных «американских» планов и в серьёзности правительственной и частной русской активности в Тихом океане уже в екатерининское время. Причём активность эта простиралась — при благоприятной перспективе — до калифорнийских широт!

Испанцы ситуацию тогда отслеживали… Показательно, что когда летом 1790 года «Слава России» под командованием Биллингса и Сарычева пришла на Кадьяк, там же появились и испанцы. Гавриил Андреевич Сарычев писал об этом так:

«Управитель… Деларов, узнав, что мы намерены идти в Кенайскую губу, выпросил у капитана Биллингса позволение доехать на нашем судне до сей губы, где он имел под своим ведением артель русских промышленников, которые известили его, что пришло гишпанское трёхмачтовое военное судно и стало на якорь у мыса Св. Елизаветы».

Развивающаяся русская тихоокеанская активность была не с руки не только Мадриду — уже слабеющему. Она раздражала и тревожила также и масонско-англосаксонский мир. Не исключено поэтому, что русский визит проанглийски настроенного Миранды был инспирирован Лондоном и представлял собой тонкий и умный стратегический зондаж ситуации на высшем уровне. И, возможно, неспроста Миранда часто встречался в Петербурге с лейб-медиком царицы и одновременно агентом англичан Роджерсоном, имевшим свои каналы связи с Британским островом!

Впрочем, возможно, Миранду использовали и «втёмную», не осведомляя его о подлинных целях его вояжа в Россию.

В любом случае в свете фактора Миранды ход экспедиции Биллингса и сам выбор его в качестве начальника секретного предприятия лишний раз выглядят как пряди одной верёвки для удушения русской активности в Тихом океане. Масонско-англосаксонские «кроты» таким образом умно подрывали позиции истинных энтузиастов-государственников.

Профессор-адмирал Николай Николаевич Зубов писал, что Биллингса пригласили на русскую службу специально для руководства Северо-восточной географическо-астрономической экспедицией — как участника плавания Кука, знакомого с условиями северной части Тихого океана. Что ж, Биллингса, похоже, приглашали действительно «специально», но с целями не то что далёкими от интересов России, но — прямо противоположными им. У Биллингса, между прочим, в экспедиции и секретарь был англичанин — Соур (Зауер), позднее издавший свои записки в Лондоне.

Возможно, не случайно и не по своей инициативе оказался в России и ещё один соплаватель Кука по его северному походу — Джемс Тревенен. Уже после отправки к Тихому океану Биллингса Тревенен в феврале 1787 года обратился ко всё тому же лондонскому графу Воронцову с проектом снаряжения трёх кораблей с товарами, «имеющими спрос у населения Америки». Корабли должны были обогнуть мыс Горн, войти в Тихий океан, расторговаться на островах и побережье к северу от Калифорнии, а приобретённую пушнину перевезти на Камчатку для последующей продажи в Китае и даже, может быть, в Японии.

Относительно этого проекта тоже сразу же возникают вопросы… Скажем, зачем пушнину везти вначале на Камчатку, а не сразу в китайский порт Кантон? И о какой Японии как объекте внешней торговли могла идти речь? Япония — о чём Тревенен не знать не мог — тогда была наглухо само изолирована, и иностранцев, кроме голландцев, не признавала. Об этом будет сказано в своём месте — в связи с посольством в Японию Адама Лаксмана и более поздним неудавшимся посольством камергера Резанова.

Воронцов же проект Тревенена поддержал, он дошёл до царицы, и та его одобрила, распорядившись пригласить автора проекта на русскую службу. В предложении Тревенена Екатерина, похоже, увидела подкрепление подготовляемой первой русской кругосветной экспедиции капитана 1-го ранга Муловского. А вот что видели в этом проекте лондонские лорды — знали лишь они, да, возможно, — Воронцов.

Но в итоге с проектом Тревенена вышло не по-лондонски… Когда Тревенен прибыл в Россию, всё отставилось из-за Русско-шведской войны. Тревенену пришлось не торговать с китайцами, а воевать со шведами и погибнуть за Россию под Выборгом. Чего он хотел — не знаю, но знаю, чем он кончил. И поэтому — честь его ратным трудам и светлая память ему за славную кончину.

МНЕ ЖЕ остаётся рассказать ещё и о несостоявшейся экспедиции Григория Ивановича Муловского.

У поэта Феликса Чуева есть стихотворение о герое-лётчике, участнике спасения советской полярной экспедиции на «Челюскине», Анатолии Васильевиче Ляпидевском, «у которого Звёздочка номер один». В стихотворении есть строки:

…И когда за него прозвенели стаканы,

«Каюсь, хлопцы, — сказал он, вздохнув тяжело, —

Самым первым Героем был Федя Куканов,

Быть бы должен… Не стал… Просто не повезло.

Валька Чкалов, Байдук — имена-то какие!

А о самых о первых — что знаем о них».

И подумалось мне о богатстве России,

У которой на всё достаёт запасных…

Ляпидевский имел в виду советского полярного лётчика 1920-х годов Фёдора Куканова, но то же можно было сказать и о капитан-бригадире Муловском, отважном и образованном русском моряке: в истории русских кругосветных путешествий его имя известно мало, хотя должно стоять самым первым.

Сегодня заслуженно известно имя первого русского «кругосветчика» Ивана Фёдоровича Крузенштерна, но он в истории российского мореплавания оказался своего рода «запасным» — идейным преемником и духовным наследником Григория Ивановича Муловского. Лишь стечение обстоятельств не позволило Муловскому носить славное звание первопроходца. Ещё в 1781 году, будучи лейтенантом и генеральс-адъютантом вице-президента Адмиралтейств-коллегии графа Ивана Григорьевича Чернышева, Муловский был назначен Чернышевым командиром корабля, снаряжённого на счёт графа в кругосветное путешествие — первое русское. Но тот корабль так вокруг света и не отправился…

Тем не менее замысел и мечта прочно обосновались на борту водимого Муловским корабля «Мстислав». На «Мстиславе» служил будущий соратник Крузенштерна украинец Лисянский. На «Мстиславе» служил и воевал сам Крузенштерн, от Муловского узнавший о сорвавшихся планах обойти, наконец, и русским вокруг «шарика». Да и не просто так обойти, а — в интересах Русской Америки.

Да и в каких интересах!

С какими задачами и целями!

Выдающимся первым русским «кругосветчиком» — и по праву — должен был стать капитан Муловский. Ему ведь предстояло совершить дело, по своему потенциалу огромное — ещё более значительное, чем то, какое должен был совершить и какое срывал на Тихом океане Биллингс!

Факт остаётся фактом: вроде бы осторожничающая в тихоокеанских делах Екатерина 22 декабря 1786 года издала важнейший в геополитическом потенциале указ об отправке кораблей из Балтийского моря в Тихий океан. В тот же день был издан указ императрицы «Кольлегии иностранных дел», где говорилось:

«По случаю покушения со стороны аглинских торговых промышлеников на производство торгу и промыслов звериных на Восточном море… повелеваем нашей Кольлегии иностранных дел… к сохранению права нашего на земли, мореплавателями российскими открытыя, произвесть в действо, поколику от оной зависит…», и т. д.

А уж на основании предыдущего был дан указ и следующего содержания:

«Прилагая при сем копию указа нашего Кольлегии иностранных дел, данного по случаю покушения со стороны аглинских торговых промышлеников на производство торгу и промыслов звериных на Восточном море, о сохранении права нашего на земли, мореплавателями российскими открытыя, повелеваем нашей Адмиральтейской кольлегии отправить из Бальтийскаго моря 2 судна, вооруженныя по примеру употребленных капитаном аглинским Куком и другими мореплавателями для подобных открытий и 2 вооруженныя же шлюбки морския или другия суда, по лучшему ея усмотрению, назнача им объехать мыс Доброй Надежды, а оттуду, продолжая путь через Сондской пролив и оставя Японию в левой стороне, итти на Камчатку…», и т. д.

2 января 1787 года вышло конкретное предписание снарядить эскадру капитана 1-го ранга Муловского из четырёх судов — двух фрегатов и двух вооружённых шлюпов, предназначенную для первой русской кругосветной экспедиции.

В апреле 1787 года были готовы подробные и конкретные инструкции Адмиралтейств-коллегии «флота капитану 1-го ранга Григорью Муловскому, начальствующему над ескадрою, назначенную через Индийское море в Восточный океан, для плавания между Камчаткою, Япониею и западными американскими берегами».

Сама преамбула говорила о том, что Екатерина предполагала учредить постоянное военно-морское патрулирование в водах, омывающих земли, принимаемые в российское владение. Инструкция Муловскому это подтверждала, начинаясь со слов:

«Ея и.в. по премудрому матернему своему попечению и прозорливости, имея в виду безопасность и благоденствие всех своих, даже в отдаленнейших странах государства промыслы и торги ведущих подданных, равно и к произведению вновь полезных открытий и распространению географических и других до наук касающихся знаний, высочайше повелеть соизволила: вооружить и отправить из Балтийскаго моря небольшую ескадру, состоящую из четырех вооруженных судов, как бы в состоянии были в сохранение права на земли, российскими мореплавателями открытыя на Восточном море, утвердить и защитить торги по морю между Камчаткою и западными американскими берегами лежащему, яко собственно и единственно к Российской державе принадлежащие, как доселе подданные ея и. в. с немалою опасностию и иждевением открыли и производили…»

Итак, Муловскому предстояло утверждать и охранять принадлежность к России её новооткрытых тихоокеанских владений, включая Курильские острова.

Предписывалось «обойти плаванием и описать все малые и большие Курильские острова от Японии до Камчатской Лопатки, положить их наивернее на карту и от Матмая (остров Хоккайдо. — С.К.) до той Лопатки все причислить формально ко владению Российскаго государства…», примечая: «…нет ли хорошей гавани и удобнаго места для заложения крепости и селения, для хлебопашества и скотоводства, и естьли тут довольно пресной воды и лесу для построения и починки впредь морских судов».

Всё это указывало на широкие геополитические замыслы Екатерины и её окружения на Тихом океане, а Муловский виделся в перспективе наместником новых владений, для чего подходил во всех отношениях.

Григорий Иванович был выбран командовать кругосветной экспедицией за образованность, разносторонность знаний, владение четырьмя языками и за морской опыт, делавший его одним из лучших русских моряков. И ему ставилась, как видим, грандиозная задача закрепить права России на земли, открытые русскими в Тихом океане. А проект экспедиции Муловского основывался на проекте… Шелихова, составленном не без участия Сарычева.

Непростые, знать, «штормы» качали русский государственный «корабль» на канцелярских петербургских просторах, и его бросало то вверх, то — вниз, то сажало на мель, то выносило на большую воду… А порой, похоже, — и вбок… И здесь я несколько отвлекусь…

Один из фаворитов Екатерины — Платон Зубов был человеком, вообще-то, никчемным. Но вот же, когда подштурман Гавриил Прибылов, состоя на службе компании Шелихова и его компаньона Лебедева-Ласточкина, в 1786 году открыл два небольших острова и назвал их по двум компанейским судам островами Св. Георгия и Св. Павла, Шелихов их поименовал Зубовыми островами «в честь князя Платона Александровича Зубова, коего благоденствиями он пользовался» — как сообщал о том Василий Берх в 1823 году в своём труде «Хронологическая история открытия Алеутских островов, или Подвиги российского купечества».

Правда, в коллективной монографии 1952 года «Русские мореплаватели» относительно этого открытия утверждается, что Шелихов в 1789 году «назвал этот небольшой архипелаг островами Прибылова». Но ведь и Берх не с пустой головы излагал историю открытия русскими островов Тихого океана. Собственно, мы имеем свидетельство самого Шелихова, который в письме, писанном из Охотска правителю Северо-Восточной компании А.А. Баранову «августа 9-го дня 1794 года», сообщал: «…Мне хочется, чтобы с острова Уналашки обнять всю северную часть Америки, касаясь и противулежащую оной Чукоцкую землицу. Назначил места, где той компании иметь ярмонги (ярмарки. — С.К.) и с народами, там обитаемыми завесть связь и торговлю. На первый случай Симеон (компанейский корабль. — С.К.) пристанет на острова Павел и Георгий, кои я велел вообще именовать Зубовыми в честь одного моего благодетеля. Прошу и Вас на своих картах то же приказать сделать»…

(В скобках замечу, что в публикации этого письма в сборнике 1948 года «Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII веке» место о Зубовых островах выпущено.)

Возможно, называя острова Зубовыми, Шелихов рассчитывал обеспечить этим благосклонность Зубова к своим проектам. Однако не исключено, что Зубов действительно помогал в чём-то Шелихову. Вряд ли он делал это бескорыстно и из государственного интереса, но — кто его знает? Неоднозначные, неоднозначные ветры дули в дворцовых покоях екатерининской России, и даже Платон Зубов иногда мог играть роль, как видим, неотрицательную.

Чтобы закончить с историей названия островов, ныне именуемых островами Прибылова, приведу извлечение из записок Кирилла Тимофеевича Хлебникова — фигуры в истории Русской Америки XIX века крупной (мы с ним на страницах этой книги встретимся ещё не раз).

Хлебников писал: «Острова сии, по общей участи всем вещам, потерпели перемену даже в именовании своём. С начала открытия их называли Новыми, затем Лебедевскими, потому что открыты судном его компаниона (Лебедева-Ласточкина. — С.К.); г. Шелихов назвал их Зубовыми. Ныне называют иногда Северными, иногда Котовыми островами; но Матвей Иванович Муравьёв (правитель Русской Америки с 1820 по 1825 г. — С.К.), ценивший личные услуги по достоянию, полагал приличным именовать оные вместе островами Прибылова в честь открывателя».

Небольшая деталь большой и непростой истории Русской Америки, где за многими географическими названиями стоят разнонаправленные события и страсти, разные судьбы и неоднозначные факты.

ВОЗВРАТИМСЯ, однако, к истории несостоявшейся кругосветной экспедиции Григория Муловского. В рамках её подготовки была разработана инструкция из 27 пунктов. Экспедиция, в частности, должна была пройти между 40 и 50° северной широты до залива Нутка на острове Ванкувер (тогда ещё, впрочем, так не называвшемся), проверить, нет ли там чьих поселений (а их там не было), и все земли до Аляски «формально взять во владение». В поход предполагалось назначить фрегаты «Холмогоры», «Соловки» и шлюпы «Турухан» и «Сокол».

Испанский посол в России Нормандес сообщал в феврале 1787 года в Мадрид и большее, причём характер информации указывает на то, что испанец имел при петербургском дворе очень осведомлённых информаторов! По сообщению Нормандеса, императрица была намерена провозгласить российский суверенитет над частью американского континента от побережья, лежащего напротив Камчатки, до Гудзонова залива и горы Святого Ильи в середине залива Аляска. И это — кроме того, что уже осваивалось русскими к северу от горы Ильи, то есть Алеутских островов, островов Берингова моря и материковой части Аляски!

Затем Екатерина предполагала объявить европейским державам, что задача Муловского — не только закрепить права русских, но и защитить их при необходимости вооружённой силой.

И это была не просто фраза! Россия тогда была отнюдь не слаба как в военном, так и в экономическом и промышленном отношении. Академик Евгений Викторович Тарле — безусловная умница — выпустил в 1910 году в свет работу с выразительным названием: «Была ли екатерининская Россия отсталою страною?», в котором, собственно, уже и содержался ответ — «Нет!» Так, например, положительный баланс нашей внешней торговли составлял не менее 5 миллионов рублей (а, может, и в три-четыре раза большую сумму). Иными словами, российские права на Русскую Америку было чем весомо подкрепить. И свинец был, и золото!

Но тут вновь подгадила «англичанка»… Лондону становились поперёк горла и новый торговый русско-французский договор 1786 года, и русские успехи на Юге — в Таврии и Новороссии, и русские планы в Северо-Западной Америке… Поэтому Лондон спровоцировал на новую войну с Россией Турцию (с 1787 по 1791 г.), а затем — и Швецию (с 1788 по 1790 г.). Сумасбродный шведский король Густав III вознамерился вернуть утраченные при Петре земли и даже овладеть Петербургом!

Вместо кругосветного похода Муловскому пришлось собираться в поход военный. Указом императрицы от 28 октября 1787 года экспедиция была отменена. («…Приготовленную в дальнее путешествие под командою флота капитана Муловскаго Експедицию, по настоящим обстоятельствам повелеваем отменить…»)

Муловский на «Мстиславе» начал боевую кампанию, участвовал в 1788 году в сражении у Гогланда, а 17 июля 1789 года в сражении у острова Эланд, у южных берегов Швеции, погиб в чине капитан-бригадира. Капитан Крузенштерн, когда добрался в ходе первого состоявшегося русского кругосветного путешествия до тех мест, куда стремился Муловский, не забыл о своём погибшем командире и назвал его именем мыс на Южном Сахалине, открытый в 1805 году. И вот уж это географическое название стало на своё место прочно — на вечные времена.

Муловский погиб, так и не испытав своих «звёздных часов», а через год — 3 августа 1790 года Русско-шведская война закончилась Верельским миром, по которому русские и шведы остались «при своих»… В явном выигрыше оказалась лишь Англия. И, хотя её недоброжелательство к России было очевидным, негласные её позиции в Петербурге укреплялись.

Не поэтому ли, в том числе, запущенность дел в государстве всё более поощрялась, а люди дела задвигались в поздней екатерининской России в дальний угол? Не потому ли Биллингса ценили выше Сарычева, а эпигонские прожекты Тревенена подавались императрице так, что они ставились выше оригинальных проектов Шелихова?

Собственно, если быть точным, то и относительно Муловского не всё так было у Екатерины гладко, как это могло показаться её некритическим апологетам. Даже если бы Муловский вышел в свой океанский поход, он вместо хладных вод Петропавловской гавани Камчатки мог оказаться в очень жарких водах. В сентябре 1787 года императрица писала находившемуся в Крыму Потёмкину: «…Ещё пришло мне на ум к тебе писать и требовать твоей мысли: ты знаешь, что Муловски[й] наряжен обходить Кап де Бон Эсперанц (мыс Доброй Надежды, южная оконечность Африки. — С.К.) и поехать к Камчатке. Вместо того — не лутче ли будет под видом той экспедиции оборотить его деятельно в Красное море, на Мекку и Медину, незаметно делать туркам пакости. Я отъезд его уже под рукою остановил[а], а естьли ты мысли мои похвалишь, то отправлю его доподлинно, и он не будет знать, куда едет, дондеже доедет до Кап де Бон Эсперанс…»

Впрочем, Екатерину можно было понять — в тот момент «на носу» у неё была южная война с турками, и основное своё внимание императрица сосредотачивала тогда на Новороссии, возникшей трудами того же Потёмкина, его соратников Суворова и Ушакова, и трудами десятков тысяч русских солдат, моряков и просто рабочих людей.

Вокруг мыса Доброй Надежды Муловскому, налево ли — к Мекке, прямо ли — к Камчатке, счастье пройти не выпало. Потёмкин, командуя русскими войсками в Русско-турецкой войне 1787–1791 годов, умер в год её победного завершения… Опутанная фаворитами не потёмкинского калибра Екатерина старела, запустение в государстве нарастало, нереализованный проект Муловского был отставлен и забыт.

6 ноября 1796 года императрица скончалась, и началось царствование нового императора — сына Екатерины Павла. В своём месте я уже ссылался на свидетельство декабриста барона Штейнгеля о состоянии флота и морской службы в конце царствования Екатерины. Штейнгель был тогда кадетом Морского корпуса, и вот что запомнила его молодая память: «Число кораблей хотя значительно было, ибо, помнится, считалось до 40 линейных кораблей в Кронштадте и Ревеле, но они большею частию были ветхие, дурной конструкции, с таким же вооружением и не обшивались медью, от чего большею частию ходили дурно. Капитаны любили бражничать. Офицеры и матросы были мало практикованы… Офицеры любили куликать, и вообще людей образованных было мало… В порте был во всём недостаток, и воровство было непомерное, как в адмиралтействе, так и на кораблях…»

Картина безотрадная и в чём-то негативно преувеличенная, но всё же явно написанная с натуры.

«Со вступлением на престол Павла, — писал далее Владимир Иванович Штейнгель, — всё переменилось. В этом отношении строгость его принесла великую пользу».

Вспоминал моряк-декабрист и жизнь свою в Морском корпусе. При Екатерине и директоре Голенищеве-Кутузове кадеты жили впроголодь и «впрохолодь»… Но: «не стало «матушки», воцарился Павел Петрович, и переменилось с первых дней положение кадет… Государь отечески занялся заброшенными. Посещения были часты и внезапны. Заботливость гласная и разительная…»

С воцарением Павла стало меняться в лучшую сторону положение не только кадет Морского корпуса, но и положение в государстве. При этом любые положительные подвижки в деле Русской Америки не могли не основываться на делах и идеях великой её фигуры — Григория Ивановича Шелихова.

Собственно, с какого-то момента и до какого-то момента так оно и было. В архивах находятся удивительные, если вдуматься, документы…

Примерно за полгода до смерти Шелихова — 20 ноября 1794 года Иркутский и Колыванский генерал-губернатор Иван Пиль направил в Петербург «всеподданнейший рапорт» на имя Екатерины, полностью посвящённый новой Северной Американской компании Шелихова и его планам по освоению Алеут, Курил и тихоокеанского побережья — «оба противулежащия друг другу матерыя берега Американской и Азиатской земли заняв…».

«План сея новыя Шелихова компании… по мнению моему, — писал Пиль, — не только достойны уважения, но и полезен ко многим выгодам для отечества и общественных…»

В конце своей объёмной записки императрице Пиль писал о Шелихове:

«Оканчивая сие мое всеподданнейшее донесение о деятельности помянутой компании, осмеливаюсь, всемилостивейшая государыня, изъяснить и о самом руководителе той компании Шелихове. Он, занимаяся 22 года морскими купеческими делами, сначала не только жертвовал своим имением на производство оных, простирая тщание свое на открытие мореплаванием новых земель и народов, но не пощадил и себя отдать морским опасностям, как то: в 783-м году, отправясь на трех судах в неизвестное пространство Тихого океана, по претерпении различных от морских волн бедствий, в самом деле обрел неизвестныя дотоле России острова и земли…», и т. д.

Резюмировал же Пиль так:

«…И потому онаго Шелихова яко поистинне трудолюбивейшаго, пользу и славу государства разпространяющаго, а добрым поведением своим пример подающаго, повергая к высочайшему вашего императорскаго величества престолу, всеподданнейше осмеливаюсь испрашивать всемилостивейшаго к нему благоволения, и тем сколько ободрить заслуги его и привесть в большее поощрение, так и в прочих возбудить старание о пользе и славе отечественной…»

А 18 апреля 1795 года в столицу был отправлен рапорт «Правительствующему сенату генерал-майора, отправляющего должность правителя иркутскаго наместничества и кавалера» Ивана Пиля о нуждах судостроения в Охотске и Северной Америке. В обстоятельном рапорте, написанном Иркутским губернатором за три месяца (!) до смерти Шелихова, была обрисована впечатляющая программа Шелихова по развитию корабельного дела на Тихом океане и в Америке при государственной поддержке прежде всего кадрами. Пиль сообщал:

«…А для сего тот компанион Шелихов, естли вышнему правительству… угодно будет на первой случай наградить командированием для компании хотя четырех опытных и добраго поведения штурманское искусство совершенно знающих, то содержание сим надежным людям берется он, Шелихов, производить от компании…

Кроме сих, имеет компания самую ж надобность в судостроительном мастере искусном… боцмане и якорном мастере, все ж они необходимо нужны компании… более в Америке, где и завестися должна компанейская верфь…», и т. д.

Отмечая, что «сии обстоятельства… для казны крайне нужныя… и новыми открытиями неизвестных ещё островов казне прибыток необходимыя», Пиль «имел смелость повергнуть» их «в прозорливое благоразсмотрение Правительствующего сената…».

Шелихов, как видим, окончательно вырабатывался в ведущую, крупнейшую системную фигуру на Тихом океане и в Русской Америке, опирающуюся на трёх «китов»: 1) устойчивое финансовое положение; 2) огромный накопленный опыт, знание местных условий и людей; 3) возрастающую государственную поддержку.

При его энергии был более чем возможен быстрый качественный русский рывок в обеспечении интересов России не только в северной части Тихого океана и в Северо-Западной Америке, но и существенно южнее — даже до Сандвичевых островов.

УВЫ, до нового царствования, когда он был бы, скорее всего, новым императором Павлом понят в полной мере, Шелихов не дожил. Он умер 20 июля (старого стиля) 1795 года, и умер всего-то сорока восьми лет от роду, в Иркутске, скоропостижно и неожиданно. Погребли его подле алтаря соборной церкви в иркутском Знаменском девичьем монастыре. На мраморном монументе, украшенном медным компасом, якорями, картами и шпагой, была высечена эпитафия Гавриила Романовича Державина:

Колумб здесь росский погребен,