Помоги проекту - поделись книгой:
А в 1791 году вблизи острова Святого Лаврентия Биллингс сдал Сарычеву даже формальное командование экспедиционным судном «Слава России», а сам зимой 1792 года проехал на оленях полторы тысячи километров по Чукотке. При этом Биллингс отправил из Мечигменского залива до мыса Дежнёва на байдаре сержанта геодезии Алексея Гилева. И русский сержант прошёл до мыса морем, пешком пересёк его, а потом в пеших съёмках впервые описал 500 километров северного берега Чукотки до Колючинской губы (осенью он съёмки продолжил).
В лично Биллингсовом же «оленьем» переходе геодезическую съёмку при живом аглицком «специалисте» вёл почему-то штурман Антон Батаков. То есть даже когда рядом не было офицеров, Биллингс не сам вёл съёмки, а переваливал их на сержантов. Почему — из-за лени? Или — из-за неумения и невежества?..
С результатами съёмок Батакова Биллингс и укатил в Петербург, покинув экспедицию за два года до её завершения. Если учесть, что ранее, в 1788 году, экспедицию в сухопутных исследованиях на Чукотке вёл, как правило, тот же Сарычев (Биллингс то отправлялся налегке первым, то налегке же нагонял остальных), то уместно спросить — а почему эту экспедицию числят экспедицией Биллингса, а не Сарычева?
Что интересно! Моисей Самуилович Альперович, исследователь связей одного из «предтеч» латиноамериканской «независимости» Франсиско де Миранды с екатерининской Россией, посвятил в своей монографии «экспедиции Биллингса» три страницы, умудрившись при этом имени Сарычева даже не упомянуть, хотя ссылается на его капитальный труд 1802 года «Путешествие флота капитана Сарычева по северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану».
Не точнее Альперовича и многие другие.
Как сообщают источники, Гавриил Сарычев был приглашён самим Биллингсом. Не исключаю, что так и было. Однако, скорее всего, назначение Сарычева обеспечили другие — те, что Биллингса Сарычевым
Да и высечь!
Сарычев позднее стал почётным членом Академии наук, полным адмиралом — за год до своей смерти в 1831 году, его именем назван мыс на Алеутах, остров в Чукотском море, остров и пролив в Тихом океане и вулкан на Курилах. Думаю, что Гавриил Андреевич стал — с точки зрения «благодетелей» Биллингса — самой большой их ошибкой, как и ошибкой Биллингса. Сам человек безынициативный, Биллингс, очевидно, рассчитывал, что сможет дозировать усилия заместителя так, чтобы и результат какой-то был, и особых достижений не было. А Сарычев оказался умницей, и, хотя Биллингс работу экспедиции фактически срывал, Сарычев её во многом вытянул! Тем не менее «руководство» Биллингса не могло не сказаться на экспедиционных достижениях исключительно негативным образом.
Биллингс вернулся с тихоокеанских берегов без триумфа. Был сплавлен на Чёрное море, где принимал участие в описании черноморских берегов, на что особых усилий не требовалось. То есть осуществлял, так сказать, общее вмешательство в дела подчинённых. Правда, иногда сообщают, что наградили его за восточную экспедицию «щедро», но — без конкретного перечня «милостей»… Однако Владимир 3-й степени, перевод со «столичного» Балтийского флота на захолустное Чёрное море и назначение капитана 1-го ранга командиром бомбардирского судна вряд ли можно считать особо щедрой наградой.
НО, ВОЗМОЖНО, я всё же возвожу напраслину на заслуженного человека, первопроходца? Ведь ни одна биографическая статья ничего плохого о Биллингсе не сообщает — напротив, пишут хорошее… Вот и Моисей Альперович отзывается о нём очень уважительно, как и отец с сыном Магидовичи, много писавшие о разных географических открытиях…
Первоначальные мои подозрения насчёт Биллингса основывались на чистом анализе и на факте рекомендации англофила Воронцова. Однако изучение труда Гавриила Андреевича Сарычева, полное именование которому: «Путешествие флота Капитана Сарычева по Северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану, в продолжение осьми лет, при Географической и Астрономической морской Экспедиции, бывшей под начальством флота Капитана Биллингса, с 1785 по 1793 год» в очередной раз убедило в том, что верно выстроенный анализ может вполне заменить недостающие источники.
Если говорить о книге Сарычева, впервые изданной в 1802 году и переизданной в 1952 году, то прямо своего начальника Гавриил Андреевич в ней не укоряет, да иначе и быть не могло — такого офицерская и мужская честь не позволяет. Однако Сарычев по отношению к Биллингсу предельно сух и неэмоционален, что говорит о многом. Даже формулировка «…бывшей под начальством» вместо просто «экспедиции флота капитана Биллингса» содержит некий намёк. Причём Биллингс ведь объявил себя на Тихом океане капитаном вначале 2-го, а затем и 1-го ранга и тем не менее ни одно из этих званий Сарычев в название своего труда не поставил, употребив в нём равные звания как для Биллингса, так и для себя.
Но, может, Сарычев был просто обижен?
Что ж, вот оценка Ивана Фёдоровича Крузенштерна, имя которого в особых рекомендациях не нуждается и далее будет упомянуто не раз:
«В 1785 году предпринята новая экспедиция, начальство над коей поручено было англичанину Биллингсу… Между офицерами российского флота находились тогда многие, которые, начальствуя, могли бы совершить сию экспедицию с большим успехом и честью, нежели как то совершено сим англичанином. Всё, что сделано полезного, принадлежит Сарычеву, толико же искусному, как и трудолюбивому мореходу. Без его неусыпных трудов в астрономическом определении мест, снятии и описании островов, берегов, портов и пр. не приобрела бы может Россия ни одной карты от начальника сей экспедиции».
Как говорят соотечественники Биллингса: «No comments»?
Тут действительно не требуется комментариев, а вот привести ещё и мнение историка русского флота полковника корпуса флотских штурманов Василия Николаевича Берха, высказанное им в 1821 году, не мешает. Берх (как, собственно, и почти все приличные моряки его времени) знал условия Русской Америки не понаслышке, потому что в 1803–1806 годах плавал туда мичманом на «Неве» Лисянского как участник первого русского кругосветного путешествия Крузенштерна — Лисянского. И вот что Берх написал о Биллингсе:
«Вправе ли он был прекратить путешествие?.. Должен ли был становиться так часто на якорь? Почему не следовал по одному направлению на север или восток и по каким препятствиям доставил нам только одно наблюдение в то время, как именовался начальником Географической и Астрономической экспедиции? Капитан Биллингс, возвратясь из экспедиции… оставил службу. Журнал путешествий его издан в свет почтенным Сарычевым, коему учёный свет обязан всем, что в сей книге есть полезное».
Не менее критичен в оценке Биллингса и профессор-адмирал Николай Николаевич Зубов. Зубов знал, почём и фунт, и килограмм лиха. Мичманом на эсминце «Блестящий» он получил тяжёлое ранение в Цусимском бою, командиром миноносца воевал в Первую мировую на Балтике, закладывал основы советской науки о льдах… Зубов также сообщает, что назначение Биллингса возмущало всех передовых моряков русского флота.
Да, идя путём вначале чистого анализа, я не ошибся: фактически Биллингс срывал основную стратегическую задачу экспедиции — расширение пределов русского присутствия на Тихом океане в районе западного побережья Северной Америки.
Исследователь истории Аляски англосакс Бэнкрофт утверждает, что всё объясняется-де ложной гордостью начальника экспедиции, не считавшегося с мнением подчинённых… Но не вернее ли всё объяснить прямыми инструкциями лондонских хозяев Биллингса? При этом, возможно, Лондон имел кроме Биллингса и ещё одного своего человека в той злополучной экспедиции — капитана 2-го ранга (свежеиспеченного Биллингсом по инструкции) Романа Романовича Галла (1761–1844).
Как и Биллингс, Галл был выходцем из Англии, но попал на русскую службу тринадцати лет, причём сразу — гардемарином! Галла взял в Ливорно на свою эскадру адмирал Грейг. Галл служил, в 1779–1781 годах ходил мичманом в Ливорно, в 1782–1784 годах в чине лейтенанта плавал в Англию. Как раз в тот год, когда Воронцов предложил России услуги «помощника астронома» Биллингса, Галл был с кораблём в Лондоне, и хронологическое пересечение трёх биографий тоже, возможно, было не случайным.
В экспедиции Биллингса «гардемарин из Ливорно» зарекомендовал себя ненамного лучше своего командира. После фактического бегства Биллингса Сарычев командовал «Славой России» недолго, потому что вскоре ему пришлось сдать её
Жаль вот только, что в изложении истории с этими бриттами и галлами большинство историков, кроме профессора Зубова, почему-то не учло мнение компетентных современников тех давних событий… Что же до оценки роли и заслуг Сарычева, то о них можно было бы и не говорить, потому что за Сарычева говорили его дела, и — не только в экспедиции «Биллингса». Но если уж касаться оценок, то у всех объективных экспертов они единодушны: Сарычев был одним из образованнейших русских офицеров и несомненным патриотом России. Первыми словами «Предуведомления» к его главному труду 1802 года были следующие:
«Нет морей менее известных в нынешние времена, как Ледовитое море и Северо-Восточный океан (имеется в виду северная часть Тихого океана.
Умные, благородные, державные слова… И как подло через шестьдесят пять лет после их напечатания сановная «Россия» Александра II пренебрежёт этими «удобностями» и самими позициями России на Тихом океане.
БЛАГОДАРЯ Сарычеву, Русская Америка — как понятие географическое — из-за экспедиции «Биллингса» многого урону не потерпела, поскольку результаты съёмок там были внушительными. Однако многоходовая английско-воронцовская операция-провокация, где Биллингс (а возможно, и Галл) был английской королевской пешкой, в целом и главном, увы, удалась. На экспедицию возлагались серьёзные государственные надежды, и вот — из-за преступной пассивности Биллингса они, по сути, не оправдались. Экспедиция могла стать неким геополитическим российским прологом на Тихом океане, а стала — если иметь в виду геополитический аспект — лишь проходным эпизодом.
Подчеркну ещё раз: Россия упустила из-за Биллингса на Тихом океане немало, и прежде всего — в части очень заманчивых геополитических перспектив. Потери понесла Русская Америка как понятие геополитическое. Утверждая это, имею в виду возможные российские приоритеты в районе Орегона, острова Ванкувер, реки Колумбии и Верхней Калифорнии…
Русская Калифорния… Географическое понятие «Калифорния» с прилагательным «русский» воспринимается сегодня как деталь фантастико-географического триллера, но оно могло стать реальностью уже к концу XVIII века. И чтобы убедиться в этом, обратимся к личности Франсиско де Миранды.
Краткая история его жизни такова…
Миранда родился в 1756 году в богатой креольской семье в Каракасе — центре испанской латиноамериканской колонии Венесуэлы. Начав со службы в испанской армии, потом увлёкся идеей освободить Южную Америку от власти испанцев и создать из бывших колоний некую великую Колумбийскую империю, но и республиканских идей не чурался.
В итоге Миранда почти всю жизнь провёл в эмиграции и в странствиях. Он был неплохо знаком с «борцами» за «независимость» США и предлагал свои проекты янки. Но, скажем, Томас Джефферсон считал, что Северной Америке можно избавлять Америку Южную от испанского патронажа лишь для того, чтобы стопроцентные янки могли занять место испанских идальго.
Миранда предлагал свои проекты по освобождению испанских колоний и англичанам, против которых была направлена деятельность его знакомцев-янки… Поскольку и такую антииспанскую карту в англосаксонской колоде иметь не мешало, от Миранды никто впрямую не отмахивался. Наоборот — его на всякий случай придерживали в запасе и как-то поддерживали.
Кроме того, характер его перемещений по миру и Европе, его контакты и обстоятельства жизни оставляют мало сомнений в том, что сдержанный, но обаятельный креол был ещё и масоном… А этого сорта фигуры без той или иной поддержки не останутся. Огромный архив Миранды, который он возил всегда с собой и который к 1810 году составлял 63 (!) толстых переплетённых фолианта, после его ареста в 1812 году таинственно пропал и был обнаружен (только — весь ли?) лишь в 20-е годы уже ХХ века в Англии.
Во времена Великой Французской революции Миранда сблизился с жирондистами и был генералом республиканской армии, а потом оказался в Англии, враждебной Франции. В 1806 году он под защитой английского флота высаживался с отрядом волонтёров в Венесуэле, был разбит, опять жил в Англии, стал кумиром будущего латиноамериканского «Освободителя» — Симона Боливара и в 1810 году возглавил борьбу венесуэльцев за республику.
Встав во главе новой Венесуэлы, названный «Предтечей», Миранда в 1812 году в кризисной обстановке роялистского мятежа и наступления испанцев получил от республиканского конгресса всю полноту власти и звание генералиссимуса. Боливар же был назначен комендантом главного арсенала республики — военно-морской крепости Пуэрто-Кабельо.
Вообще-то, особого накала мятежа не было — в активных действиях принимало с обеих сторон вряд ли больше десятка-полутора тысяч человек. Но кончилось тем, что Боливар арсенал не удержал, Миранда капитулировал и намеревался на английском судне скрыться в Англию вместе с 63 фолиантами личного архива, 22 тысячами казённых песо и 11 тысячами унций золота — в расчёте на подготовку новой «революции»… Однако был арестован восемью офицерами, среди которых был и Боливар, и заключён в форт Сан-Карлос. Затем Миранда попал в руки испанцев и как «личный враг» испанского короля оказался в Кадисе, в тюрьме «Четыре башни», где и умер в 1816 году. Так окончилась бурная и неоднозначная его история…
А задолго до всего этого — в 1786 году будущий «Предтеча», отчаявшись подбить на действия против Испанской Америки англосаксов, прибыл в Россию и пробыл там год. Он удивительно быстро сблизился с Потёмкиным и был представлен Екатерине, которая его не только обласкала, но и серьёзно поддерживала даже после отъезда Миранды в Англию. Венесуэлец — пока он был у нас — тем или иным образом постоянно общался со всей политической верхушкой Российской империи, и его приём в России по «первому разряду» даже вызвал некоторое охлаждение между Санкт-Петербургом и Испанским королевством.
Почему Миранду принимали так радушно и явно были в нём заинтересованы? Некоторые исследователи видят причину чуть ли не в личных видах на «графа» Миранду любвеобильной императрицы, но эта версия очень уж шита гнилыми нитками.
Кто-то считает, что дело было просто в обаянии креольского дворянина, но и это — не объяснение. Светлейший князь Потёмкин-Таврический на дешёвые эффекты не поддавался, а он с Мирандой вёл долгие и конфиденциальные беседы. И, скорее всего, беседы эти были о том, что привлекало в Миранде и Екатерину — не как женщину, а как государыню. Привлекать же в южноамериканском креоле российскую императрицу как политика могло одно — его антииспанский потенциал. Правда, родина Миранды — Венесуэла выходила на атлантическое побережье Южной Америки, но он ведь мыслил категориями Колумбийской империи, которая при реализации имела бы и тихоокеанское «крыло».
Ранее уже было сказано как об английских попытках внедриться в зону формирующейся Русской Америки, так и о подобных испанских попытках. Теперь же вернёмся к «испанской» теме вновь.
Именно в эпоху странствий Миранды возникающей Русской Америке начинала угрожать испанская активность на западном побережье северной зоны Тихого океана. В год окончания экспедиции Креницына — Левашова испанцы основали миссию Сан-Диего и почти на 38° северной широты открыли вход в залив Сан-Франциско. Это были ещё далеко не аляскинские широты, а всего лишь калифорнийские. Но фрегат «Сантьяго» под командой Хуана Хосе Переса Эрнандеса в 1774 году прошёл до «русской» (в будущем) северной широты 55°.
В 1775 году тот же «Сантьяго», но уже с капитаном Бруно де Эсетой вышел из калифорнийского порта Сан-Блас во главе экспедиции, в составе которой были также шхуна «Сонора» капитана Хуана-Франсиско де ла Бодега-и-Куадры и пакетбот «Мехикано» Хуана де Айялы. Они добрались уже до 58° северной широты…
Через три года фрегаты «Принцесса» капитана Игнасио де Артеаги и «Фаворит» капитана Бодеги-и-Куадры (он плавал вдоль западного побережья Северной Америки почти двадцать лет и позднее встречался там с Джорджем Ванкувером) достигли 61-го градуса в районе Кенайского полуострова. А это уже и тогда были, собственно, русские владения — по праву первооткрывателей. Но 22 июля 1779 года Артеага и Куадра на берегу залива Принс-Вильям (Чугацкого) поставили символический крест. Это была самая северная точка, достигнутая в Америке испанцами.
В то время постоянные базы на западном — тихоокеанском побережье Северной Америки имела из европейских государств, кроме России, лишь Испания, в 1776 году основав дополнительно форт и миссию Сан-Франциско. Русские начинали создавать свои поселения в более северных широтах. Но карта Тихого океана, особенно — на севере, была ещё тогда очень неполной, всё было ещё очень зыбко, непрочно, во многом случайно… Мореходы могли годами проходить примерно одним и тем же маршрутом в какой-то полусотне миль от неоткрытого острова, пролива, залива, а могли с первого раза в неизвестных им водах сделать серьёзное открытие.
Зыбкое пока основание российского присутствия в тихоокеанской зоне надо было укреплять, «сшивать» новыми маршрутами и сколачивать «гвоздями» новых поселений. Вот почему академик Пётр Симон Паллас (1741–1811) в санкт-петербургском «Месяцеслове историческом и географическом на 1781 год» заявил:
«Итак, остаётся теперь только исследовать часть берегов Северной Америки между 50 и 40° широты, которой по причине бурной погоды не могли осмотреть ни капитан Кук, ни вышеупомянутый фрегат испанский «Сантьяго»…»
«Месяцеслов» читали не только в русской столице. И в иных столицах стало ясно, что идеи Палласа могут вот-вот быть реализованы русскими моряками. А указанные градусы широты намеревались осваивать испанцы, и заявление Палласа их не могло не тревожить. Основания для этого действительно имелись: осенью 1784 года начинается проработка плана Палласа о посылке правительственной экспедиции для комплексного исследования северо-востока русской Азии и северо-запада Америки. То есть той экспедиции, которую «возглавил» Биллингс.
И Екатерина, меланхолически помечавшая на бумагах 1788 года относительно Шелихова: «
Пункт десятый указа относительно Северо-восточной экспедиции начинался так:
«Буде посредством сей экспедиции открыты будут вновь земли или острова, населенные или ненаселенные и никакому государству европейскому непокоренные и не принадлежащие, то по мере пользы и выгод, от такового приобретения ожидаемых, стараться присвоить оные скипетру российскому (жирный шрифт везде мой. —
А Адмиралтейств-коллегия в статье XIII своего «Наставления» начальнику экспедиции (то есть Биллингсу) на основании высочайшего указа повелевала:
«Властны вы также делать изыскания на тех частях матерой земли Америки, которых предшествовавшие плаватели не могли осмотреть по причине непогод морских и в случае открытия земель, не принадлежащих аглицкому, французскому или же другому европейскому флагу, стараться оные присвоить российскому скипетру».
Формулировка «не могли осмотреть по причине непогод морских» настолько совпадала с формулировкой журнальной статьи Палласа, что можно не сомневаться: тут подразумеваются земли от 50 до 40°, то есть, по сути, уже зона начинающейся испанской колонизации. Отсутствие в перечне «флагов» флага именно испанского и замена его эвфемизмом «или же другому европейскому флагу» были тоже вполне красноречивыми.
Да, собственно, непосредственно в указе всё было сказано и указано вполне определённо:
«Думать можно, что есть острова на полдень и на восток камчатского меридиана между 40 и 50 степени широты, то без потеряния многого времени… сделать покушение для открытия сих неизвестных островов, оставляя на волю начальствующего экспедициею производить изыскание и тех частей американской матерой земли, коих предшественники его обозреть не смогли».
То есть Екатерина, не поддержав аляскинский проект Шелихова 1788 года, в 1785 году не побоялась ориентировать русских моряков даже на верхнекалифорнийские берега! Вот что мог сорвать и сорвал своим бездействием Биллингс! А затем англичане спровоцировали очередную Русско-турецкую войну 1787–1791 годов, да ещё и Русско-шведскую войну 1788–1790 годов, и Екатерине стало не до русской Калифорнии… Об этом и писал Шелихов 30 августа 1789 года Евстратию Деларову.
Говорят, неладно что-то в Датском королевстве… Не бывал Шекспир в Российской империи — в ней закручивались истории покруче Гамлета, короля Лира и леди Макбет, вместе взятых!
Зато положительное влияние академика Палласа было налицо, и надо заметить, что Паллас, как и многие другие обрусевшие немцы, оказался патриотом России более деятельным, чем многие её исконно-посконные сыны.
Здесь же надо сразу напомнить и ещё об одном историческом обстоятельстве… Крупная русская экспедиция в Тихий океан планировалась в ситуации, когда Англия была несколько ослаблена утратой своих североамериканских колоний, зато сами эти колонии уже официально с 1783 года обрели независимость, провозгласив Соединённые Штаты Америки. И от нового англосаксонского государства — пока что, правда, и близко не выходящего к Тихому океану, — в перспективе можно было ожидать всякого.
ТАК ИЛИ, ИНАЧЕ, секретная экспедиция с широким
А Биллингсу укреплять российское могущество и приводить под российский скипетр новые земли было ни к чему… Не для того его графу Воронцову в Лондоне рекомендовали, а граф Воронцов, в свою очередь, рекомендовал его Петербургу.
Более того! Возможно, императрицу уговоривали поддержать «калифорнийские» идеи Палласа не только искренне государственнно мыслящие люди, но и английские «кроты». «Кроты» могли быть «за» постольку, поскольку лукавыми «энтузиастами» — агентами влияния Лондона в Петербурге, заранее планировался фактический срыв замысла, для чего и понадобился на Тихом океане Биллингс.
Соответственно, Биллингс оленей по Чукотке гонял, весьма вероятно, не просто так, а для того, чтобы не уходить океаном к Орегону.
Орегон, Колумбия, Ванкувер, залив Нутка — это всё для родины Биллингса, а не для какой-то там Российской империи… Биллингс, оставляя «Славу России» на Сарычева, даже прямо приказал ему не предпринимать ничего, кроме съёмок уже открытых Алеут, и как максимум — реализовать указания статьи IX «Наставления» о «полезных изысканиях по морю между Курильскими островами, Япониею и матерою Китайского государства землею, даже до Кореи и приводить в совершенство карты сей почти еще неизвестной части морей».
А уж спускаться к более низким широтам, где Биллингс бывал с Куком, — шиш! Эти берега — не для русских!
Биллингс для подобных дел и провизию не заготовил!
Такой вот оказывается чисто
Но ведь у Екатерины и государственно мыслящей части высшего российского сановничества кроме Алеут на уме было в 1785 году другое! Задача-максимум была именно «орегонской» — между 50 и 40°! И вот тут мы опять обратимся к личности Франсиско де Миранды… В свете перспективных геополитических задач «Северо-восточной секретной географической и астрономической экспедиции» Биллингса с «калифорнийским» прицелом открывшаяся приязнь Екатерины и Потёмкина к мятежному креолу объясняется вполне определённо и даже однозначно.
Миранда появился в России как раз в пору намечающегося конфликта Екатерины с Мадридом из-за предполагаемых ею приобретений на западном побережье Америки и из-за аляскинских устремлений испанцев. Одно совпало с другим, и в Миранде государственно мыслящие русские люди увидели один из возможных козырей в российской «американской» игре. Ведь тот же светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин хотя и звался Таврическим, а не Алеутским, хотя и имел один лишь глаз, но этим своим глазом вполне достигал дальних тихоокеанских широт!
Моисей Самуилович Альперович, написавший в 1983 году обстоятельный труд о Миранде, считал, правда, что «отношение Екатерины II к гостю из Южной Америки можно… уподобить её отношению к представителям европейского просвещения»… Но можно ли сравнивать Миранду как мыслителя с тем же Вольтером, с которым Екатерина состояла в переписке?
При этом Альперович не брал во внимание позднейшее анонимное, но принадлежащее Миранде печатное утверждение, что Екатерина «проявила живейшую заинтересованность» к идеям венесуэльца. Зададимся, однако, вопросом мы — что было дела Екатерине до проблем далёкой южноамериканской испанской провинции на побережье испанской Атлантики? Вряд ли они могли императрицу заинтересовать. Зато проект освободившейся от испанского владычества «великой Колумбии» был для российской государыни и приемлем, и интересен, ибо его реализация подрывала бы позиции Испании на тихоокеанском побережье, зато способствовала бы укреплению там позиций России.
Скептически отнёсся Альперович и к мнению историка В.М. Мирошевского, издавшего в 1940 году монографию «Екатерина II и Франсиско Миранда», где было написано: «Ряд обстоятельств позволяет утверждать с уверенностью, что покровительство, оказанное Миранде русской императрицей, не было её личной прихотью, и что оно было обусловлено соображениями весьма практического свойства, связанными главным образом с вопросом о русской экспансии в Америке». А ведь эта мысль Мирошевского не только дельна, но и верна!
Вот и конкретная к ней иллюстрация…
Примерно в те же годы, когда Екатерина и Потёмкин проявили интерес к Миранде, а точнее — в конце 1789 года, испанские военные корабли под командой дона Эстебана Хосе Мартинеса захватили несколько английских торговых судов в бухте Нутка, конфисковали их грузы и арестовали команду. Первопричина же инцидента, приведшего к очередным серьёзным трениям между Лондоном и Мадридом, восходила к событиям трёхсотлетней (!) давности.
В самом конце XV (!!) века колониальные споры между Португалией и возникшим в 70-х годах XV века Испанским королевством достигли такого накала, что мирить их пришлось папам. В 1493 году папа Александр VI буллой «Inter Caetera» разделил весь внеевропейский мир разграничительной линией, проходящей по меридиану на расстоянии 100 лиг (555 км) к западу от островов Зелёного Мыса или Азорских островов, причём Испании отдавались права на все земли к западу от этой линии, а Португалии — к востоку. Португальский король Жуан II был возмущён, и по Тордесильясскому договору 1494 года была установлена новая демаркационная линия, но суть осталась прежней — закрепление папой исключительных прав Испании и Португалии на владение всем внеевропейским миром. И Испания даже через триста лет — на основании давно обветшавших бумаг — претендовала на единоличную юрисдикцию над тихоокеанским побережьем Америки, не останавливаясь, как видим, даже перед прямым конфликтом с новой «владычицей морей» Англией.
В свете конфликта в бухте Нутка становится ясно, что в Миранде — как потенциальном возмутителе спокойствия в испанских южноамериканских колониях — был заинтересован не только Лондон, но и Петербург. Причём последний, если иметь в виду тихоокеанский аспект проблемы, был заинтересован даже больше, чем Лондон. Любопытно, между прочим, что автор монографии «Внешняя политика США в конце XVIII века» В.Н. Плешков, рассказав о «нуткинском» инциденте, далее сообщал, что «Испания надеялась на помощь Франции, связанной с ней семейным пактом, а также на Австрию и Россию, но успеха не добилась».
Ещё бы!
При всех недостатках поздней екатерининской России таскать каштаны из огня для других она никогда не подряжалась.
В.М. Мирошевский же, говоря о Миранде, вполне логично напоминал далее и об экспедиции Биллингса, а также — о подготовке экспедиции Муловского и проекте Тревенена, к которым мы сейчас обратимся, и заключал:
«В самый разгар этих приготовлений в поле зрения императрицы (благодаря светлейшей умнице Потёмкину.
Поделиться книгой: