Помоги проекту - поделись книгой:
На другой стороне — стихи поэта Ивана Ивановича Дмитриева:
Это была оценка сделанного, но Шелихов мог и был готов сделать уже в ближайшие годы ещё больше, и сделал бы! Когда-то Ломоносов мечтал:
К концу XVIII века ломоносовская мечта сбывалась, и — не в последнюю очередь трудами Шелихова. И вот человек, названный самим Державиным «Колумбом росским» — явно с отсылкой к Ломоносову, лежал под могильным камнем. Пора была горячая, пионерская, а многие планы и замыслы откладывались, а то и рушились.
Причём со смертью Шелихова получается настолько неясно, что к ней не мешает присмотреться внимательнее, основываясь, в частности, на сведениях декабриста барона Штейнгеля.
После декабря 1825 года интеллектуальный градус в Сибири быстро и зримо возрос за счёт того, что «во глубине сибирских руд» в немалом числе появились блестящие столичные умы, сосланные в Сибирь императором Николаем I. Был среди них и Штейнгель, который и до ссылки знал Восточную Сибирь хорошо, поскольку за двадцать лет до участия в восстании служил там.
Зная Сибирь и Дальний Восток, Штейнгель был хорошо знаком и с историей Шелихова, а также с близкими к нему людьми. И от многолетнего сотрудника Григория Ивановича, занимавшегося его «американскими» делами в качестве правителя русских поселений «Северо-Восточной компании» (позднее — одного из директоров Российско-американской компании), Евстратия Ивановича Деларова, Штейнгель услыхал следующий, по его определению, «анекдот». Но пусть слово «анекдот» современного читателя не смущает — во времена Штейнгеля, Деларова и Пушкина им обозначался вполне реальный рассказ о каком-то приметном событии…
Итак, в 80-х годах XVIII века Шелихов в очередной раз отправился в свои американские «вотчины», оставив жену дома. Она тут же закрутила роман с неким чиновником, собралась идти за него замуж и распустила слух, что муж, «вышед из Америки в Камчатку, умер». Брат Шелихова Василий матримониальным планам невестки и распространению слуха не препятствовал, а даже способствовал.
«Но вдруг, — повествовал со слов Деларова Штейнгель, — вовсе некстати, получено было письмо, что Шелихов жив и вслед за оным едет из Камчатки в Охотск. В сём-то критическом положении жена решилась по приезде его отравить»…
Шелихов ситуацию упредил и хотел расправиться с виновными круто. В передаче Деларова и Штейнгеля, отговорил Шелихова от расправы другой близкий его сотрудник — приказчик Баранов. Последнее имя нам ещё не раз встретится, ибо Александр Баранов стал впоследствии второй — после Шелихова — героической легендой Русской Америки. Баранов якобы и убедил хозяина «пощадить своё имя».
Интерпретация Деларова (или — Штейнгеля) в каких-то частностях оказывается явно неточной. Так, Баранов стал работать у Шелихова лишь с августа 1790 года, а не с 80-х годов. Но купечествовал он в Иркутске с 1780 года, с Шелиховым был, естественно, хорошо знаком, и отношения у них были, конечно же, доверительными. Поэтому датировка Деларова может быть признана в общем верной.
Изложив сей «анекдот» Деларова, Штейнгель заключал: «
Если «записной» историк — нередко раб фактов, то исторический романист — слуга своего воображения. Однако я — не историк и не романист, я — исследователь истории, и моя цель — по возможности — реконструкция прошлого. Иногда реконструкция опирается на прямые достоверные факты, но иногда возможна лишь предположительная реконструкция, и она основывается на анализе косвенных данных. Ниже относительно причин смерти Шелихова высказывается лишь предположение, но не высказать его я не могу…
С античных времён известны слова «Cui bono?» («Кому на пользу?» или «В чьих интересах?») и «Cui prodest?» («Кому выгодно?»). И пренебрегать этими советами древних римлян вряд ли разумно при анализе любых сомнительных случаев.
В чьих же интересах была смерть Шелихова?
Кому она была выгодна?
Жене? Иркутские кумушки иной причины видеть не могли — тем более что прецедент, так сказать, имел место… Но с тех пор прошло несколько лет и многое отгорело. С другой стороны, однажды уличённая в неверности жена попадала бы под подозрение в случае внезапной смерти мужа первой. Однако ни Баранов, ни Деларов ей кончину своего шефа в вину не поставили.
Была ли выгодна смерть Шелихова брату Василию? Тоже вроде бы нет — он прямым наследником брата не был.
А был ли кто-то ещё, кому деятельная фигура Шелихова была поперёк горла?
На этот вопрос ответ можно дать сразу и вполне однозначно: живой Шелихов был крайне и всё более опасен для тех могущественных внешних антироссийских сил, которых абсолютно не устраивал вариант развития геополитической и экономической ситуации на Тихом океане в пользу России.
А русский Тихий океан — вплоть даже до тропиков, и Русская Америка были «символом веры» Шелихова. Уже в екатерининской России энергичный курянин, ставший сибиряком, оказывался персонифицированным олицетворением «тихоокеанской» идеи, её главным духовным и деловым «мотором». Причём были основания предполагать, что после смерти Екатерины — а она была вполне возможна уже в ближайшие годы, с воцарением Павла, планы и замыслы Шелихова найдут у нового монарха самую широкую поддержку. Павел проблемой с детства интересовался — имеются тому сведения.
Устранить Шелихова тем или иным образом было для англосаксов делом не только желательным, но просто-таки настоятельным, насущным. А возможности у английских спецслужб уже тогда были для этого немалыми. Уже тогда у них были в России и руки длинные, и агенты неглупые. Английские агенты внедрялись в Россию и даже в окружение царей не со времён Екатерины II, а намного более ранних — не менее чем со времён Ивана IV Грозного, если не Ивана III Великого… Через шесть лет после смерти Шелихова — в марте 1801 года рука Лондона дотянется до самого самодержца всероссийского Павла, вознамерившегося вместе с Наполеоном лишить Англию её колониальной «жемчужины» Индии!
Зная и понимая это, смерть Шелихова можно рассматривать не как трагическую случайность, а как подготовленную закономерную акцию англосаксонской агентуры в Восточной Сибири и конкретно в Иркутске. Ведь не быть её в Иркутске — столице Восточной Сибири — просто не могло!
Не так ли?
УЖЕ БЫЛО сказано о последнем плавании Джеймса Кука как о миссии стратегической разведки в целях прояснения русской ситуации. Но если эта оценка верна, то в такое особое плавание и людей подбирают не с бору по сосенке, а умеющих и язык за зубами держать, и соображение имеющих.
Такие люди — это уже не просто экипаж.
Это — кадры!
И на кораблях Кука в его северном плавании находилось по крайней мере три человека, чья судьба в той или иной мере оказалась впоследствии связана с Россией. С Куком тогда плавали не только известные нам Биллингс и Тревенен, но и ещё один англосакс, позднее орудовавший в России, — капрал морской пехоты Джон Ледьярд (1751–1789).
Современный публикатор дневников Кука — Биглехол коротко сообщает о нём: «
Заурядный капрал пехоты, даже морской, вряд ли имел бы возможность общаться с одним из государственных лидеров США Томасом Джефферсоном, даже при простоте тогдашних нравов в Америке. Да и из России иностранных её гостей просто так не высылали. Впрочем, Ледьярд и не был заурядным капралом — морская пехота на английских кораблях была чем-то вроде спецслужбы. Показательно, что когда корабли Кука подошли к русскому аляскинскому острову Уналашка, то первым на берег Кук отправил как раз «смышлёного американца» Ледьярда, где тот в первый, но не в последний раз встретился с шелиховским штурманом Измайловым. Причём Ледьярд явно уже тогда знал русский язык, и это было явно не случайным, как вряд ли случайным было присутствие сына «дяди Сэма» на английском корабле.
Вернувшись в США, Ледьярд опубликовал в Массачусетсе «A Journal of Captain Cook’s Last Voyage to the Pacific Ocean and in Quest of a North-West Passage between Asia and America in the Years 1776, 1777, 1778 and 1779» — собственное описание последнего плавания капитана Кука и стал хлопотать об организации уже американской экспедиции на северо-запад Тихого океана, а также организации там фактории для трёхсторонней торговли мехами между Китаем, Камчаткой и Северо-Западной Америкой. Заметим, что нечто подобное предлагал и Тревенен, но — уже России.
«КАПРАЛ» Ледьярд отправился в 1787 году в Россию во вполне зрелом возрасте — в тридцать шесть лет. И его сибирская «ледьярдиада» выглядит при ближайшем рассмотрении чистой воды разведывательной акцией — даром что знаток русско-американских отношений академик Болховитинов в 1997 году изобразил Ледьярда просто любознательным путешественником.
Заручившись в 1786 году содействием Томаса Джефферсона, бывшего тогда посланником США в Париже, Ледьярд пытался построить свой маршрут так, чтобы из Петербурга проехать в США через Сибирь и Камчатку, а оттуда на русском судне — в русские американские поселения. Причём Ледьярд хотел совершить это путешествие именно на одном из кораблей Северо-восточной географической и астрономической экспедиции своего знакомца Биллингса.
Хлопотать за Ледьярда перед Екатериной взялся по просьбе Джефферсона и маркиза Лафайета барон Ф.М. Гримм, с которым императрица была в переписке. Екатерина ответила: «
18 августа 1787 года он был уже в Иркутске и 20 августа сообщал секретарю миссии США в Лондоне полковнику У. Смиту: «
В том же письме Ледьярда говорится, что в Иркутске он вращается в «
Они увиделись, и сразу после беседы Григорий Иванович представил Иркутскому и Колыванскому генерал-губернатору Ивану Варфоломеевичу Якоби «Замечания из разговоров бывшего иркутского вояжира аглицкой нации Левдара».
Шелихов сообщал: «
Ледьярда также интересовало:
— «
— «
— сколько в Русской Америке русских поселений и есть ли русские поселения на Курильских островах;
— сколько русских живёт на Алеутских и Курильских островах и в Северной Америке;
— каковы планы Шелихова?
И ещё много чего…
В беседе с Шелиховым Ледьярд провокационно утверждал, что чукчи приведены в английское подданство.
Столкнувшись с ливнем явно разведывательных вопросов, Григорий Иванович был внешне вежлив, но осторожен. Ответил, что русские уже давно ведут промыслы в северной части Тихого океана, «
Шелихов и сам начал расспрашивать Ледьярда о плавании Кука, но шелиховские вопросы его собеседник «
Шелихов насторожился ещё больше, был внешне откровенен — показал карты, но масштабы русского проникновения в Америку и на Курилы на всякий случай преувеличил. А чтобы выглядеть перед англосаксом простаком, пригласил его на следующее лето с собой в плавание.
Сам же известил обо всём Якоби.
Генерал-поручик Якоби (Якобий) был личностью сильной (в 1805 году Лисянский назвал в его честь остров в архипелаге Александра) и был — как и Шелихов — убеждён в необходимости укрепления России в северо-западной зоне Тихого океана. С Шелиховым они друг друга понимали очень хорошо. И в ноябре 1787 года Якоби отправил ближайшему сотруднику Екатерины графу Безбородко обширное донесение о Ледьярде, где прямо предполагал, что тот «
Пожалуй, иркутский генерал-губернатор ошибся лишь в одном — бывший капрал морской пехоты был, надо полагать, агентом не столько английской короны или Джефферсона, сколько агентом наднациональных англосаксонских сил (что, впрочем, уже тогда различалось мало).
Якоби сам вскрывать почту «американского дворянина» не решился, но рекомендовал сделать это Безбородко. Ледьярд тем временем беспрепятственно перемещался по Сибири. Причём он просто обязан был заниматься тем, что сейчас называется вербовкой, созданием резидентур и насаждением агентуры.
Похоже, письма его перлюстрированы не были (они благополучно добрались до Англии), но приказ об аресте и высылке Ледьярда Екатерина отдала, и он был получен в Иркутске в январе 1788 года. Ледьярд как раз вернулся в Иркутск из Якутска со своим приятелем по плаванию Кука — хорошо знакомым нам Биллингсом.
Вот даже как!
А далее Ледьярд — как сообщил Якоби императрице в письме от 1 февраля 1788 года — был «сей день выслан отсель без всякого причинения ему оскорбления за присмотром в Москву при письме моём к главнокомандующему в оной генерал-аншефу и кавалеру Еропкину». Из Москвы англосаксонского шпиона выслали к западным границам империи — через Польшу на Кёнигсберг.
Свои впечатления о России Ледьярд изложил в путевых заметках «John Ledyard’s Journey through Russia and Siberia. 1787–1788». В том же году он при поддержке Лондонского Королевского общества начал готовить экспедицию по поискам реки Нигер, но скончался в Каире. Не став предтечей Лоуренса Аравийского, американский экс-капрал английской морской пехоты вполне может быть назван Ледьярдом Сибирским… Но ведь его история — лишь видимая часть англосаксонского «айсберга» в водах российской тихоокеанской политики. А невидимую часть составляли нерусские и русские внутренние агенты типа безымянного павловского офицера, столичных почтовых клерков и прочей продажной шушеры.
Возвращаясь же к преждевременной смерти Шелихова, необходимо подчеркнуть, что масштаб значения Шелихова англосаксы понимали отлично. Понимали они и значение его устранения, особенно — после личной беседы с Шелиховым такого опытного политического и экономического разведчика, как Ледьярд. Так что ориентировать свою сибирскую агентуру на ликвидацию Шелихова мог уже Ледьярд в 1788 году. Уж он-то на личном опыте понял — каков Григорий Иванович и как он для англосаксов опасен.
К концу XVIII века реальная (а ещё больше — потенциальная!) роль Шелихова в создании и развитии тихоокеанского геополитического и экономического базиса Российской державы лишь возросла и упрочилась. Чтобы это понять, достаточно ознакомиться, например, с объёмным письмом Шелихова от 9 августа 1794 года правителю Северо-Восточной компании А.А. Баранову (будущему первому Главному правителю российских колоний в Америке) о программе освоения Аляски, но — не только Аляски. Шелихов, в частности, писал в том письме:
«
Но планы Шелихова шли дальше его намерения «завести Русь» в тех местах, где русские уже побывали и кое-где начали обустраиваться. В замыслах Шелихова была мощная Русская Америка, и уж кому-кому, а англичанам было заранее понятно, что близкое, скорее всего, воцарение Павла проекты Шелихова подкрепит. Соответственно, актуализировалась и потребность спланировать устранение Шелихова, которое наиболее просто и надёжно можно было организовать именно в Иркутске, где англосаксонские резидентуры, вне сомнения, имелись.
Обставить смерть русского дельца с государственным умом как случайность… Для подстраховки запустить слух о жене-«изменщице»… А со временем — для той же подстраховки — убрать и саму «изменщицу», благо её образ жизни был таков, что никто не удивился её смерти.
Не такой ли — «англосаксонской» — была подоплёка смерти Григория Ивановича Шелихова?
«Ну, а ещё открещивался от склонностей романиста!» — может ухмыльнуться читатель. Что ж, я на своей версии не настаиваю, хотя предположение высказать право имею, и этим правом воспользовался. А вот что можно утверждать уверенно, так это то, что история русских похождений Ледьярда на всём их протяжении в пространстве и во времени доказывает, хотя и не прямо, наличие в России территориально разветвлённого англосаксонского шпионажа уже к концу XVIII века.
И вот это нам надо понять крепко, тем более что в русской «американской» истории смерть Шелихова стала первой, но, увы, не последней «неожиданной» смертью, изменяющей возможные перспективы Русской Америки коренным образом, о чём — в своём месте.
ТАК ИЛИ ИНАЧЕ, дела Шелихова перешли к его вдове Наталье Алексеевне и 66-летнему Ивану Илларионовичу Голикову (1729–1805) — бывшему хозяину Шелихова, а в последние годы компаньону. Объективности ради приведу оценку Натальи Шелиховой Владимиром Рокотом — автором монографии о последнем Главном правителе Русской Америки князе Максутове. Вл. Рокот аттестует её как «энергичную женщину» и далее пишет: «Наталья Алексеевна осталась правительницей… дел и капиталов. Она твёрдо держала все пружины компанейского производства. Её энергичные зятья Матвей Булдаков и Николай Резанов добились создания Российско-американской компании»… Любопытно, что тот же Вл. Рокот сообщает, что, кроме эпитафий Ивана Дмитриева и Гаврилы Державина и перечисления заслуг покойного на стеле над могилой Шелихова была выбита и «калькуляция стоимости самого памятника, составленная «горестной вдовой с пролитием слёз…»
В июне 1797 года произошло объединение компании Шелихова с Иркутской компанией купца 1-й гильдии Николая Мыльникова. 22 июля 1797 года генерал-губернатор Иркутской губернии Л.Т. Нагель сообщал генерал-прокурору князю А.Б. Куракину о слиянии Северо-Восточной, Северной и Курильской компании Голикова и Натальи Шелиховой с мыльниковской компанией. Впрочем, если судить по записке Натальи Шелиховой от 7 октября 1798 года, на неё был оказан нажим — тем же Голиковым…
В 1798 году было определено иметь в заокеанских колониях две конторы — в Кадьяке и Уналашке, во главе с акционерами Барановым и Ларионовым. В ведении первой конторы — Северо-Восточной находились все острова от берега Аляски до острова Ситхи (Ситки), в заведование второй, или Северной, предназначались все Алеутские, Курильские и Северные (Прибылова) острова. Позднее и Уналашкинский отдел был передан под главное управление Александра Андреевича Баранова (1746–1819), правление которого составило целую эпоху в истории Русской Америки.
Вторым истинным продолжателем дела Шелихова стал его зять — Николай Петрович Резанов (1764–1807), в недалёком будущем — действительный статский советник и камергер с судьбой яркой, драматической, а в итоге — трагической.
Свела Шелихова и Резанова, хотя и не зная о том, Екатерина, направившая молодого способного чиновника Резанова, правителя канцелярии у Гаврилы Романовича Державина, в Восточную Сибирь «для заведения морского дела и судостроения». Имея такое поручение, не познакомиться с Шелиховым было невозможно, а за год до смерти Григория Ивановича они и породнились — Резанов женился на его дочери.
6 ноября 1796 года умерла Екатерина II Великая.
На престол взошёл Павел I Петрович (1754–1801).
В русской историографии объективный портрет этого монарха, по сути, отсутствует — как правило, его заменяет неумная карикатура. Однако историческая реабилитация Павла — задача не только непростая ввиду сложности его натуры, но и выходящая за рамки тематики книги. Поэтому просто напомню, что с 1762 года, на протяжении тридцати четырёх лет, Павел был российским генерал-адмиралом и главой Адмиралтейств-коллегии. «Заняв» этот пост с восьми лет формально, цесаревич по мере взросления относился к своим флотским прерогативам отнюдь не спустя рукава — в той мере, в какой ему это позволяла мать-императрица. Так что отношение императора Павла к флоту и к идее широкого развития Русской Америки, без флота невозможного, оказалось не только подлинно государственным, но ещё и основывалось на хорошем знании предмета.
В том же, что российский флот впал в развал, о котором писал барон Штейнгель, вины генерал-адмирала не было, потому что Екатерина сына чаще всего просто игнорировала. А он ещё мальчиком, после прочтения книги Ломоносова, запальчиво требовал отыскать проход через север к Америке! В письмах к графу Николаю Петровичу Румянцеву цесаревич писал: «Тридцать лет без всякого дела!» Для деятельной натуры — даже не пытка, а нечто большее!
Но теперь хозяином державы был он, Павел… И показательно, что император сразу же обратил своё «высочайшее» внимание на живое будущее российского флота — воспитанников Морского корпуса.
Поделиться книгой: