Помоги проекту - поделись книгой:
Маленькая, тоненькая, с большими темными глазами своих прародителей-инков на сморщенном смуглом лице, бабушка Паола таинственно улыбалась и отвечала, одновременно завязывая в сложные узлы принесенные с собой травы:
– Потому что ты не такой, как все. Ты станешь великим человеком, Тэтэ. Ты иной, тебе суждено нести людям Свет. А духи Тьмы не хотят этого допустить, поэтому и пытаются забрать тебя, пока ты еще мал и слаб.
– А откуда ты знаешь, что я не такой, как все? Как ты знаешь, что я стану великим человеком? – бесхитростно спрашивал мальчик.
– Я вижу твою судьбу, – просто отвечала бабушка и проводила рукой в воздухе где-то над головой внука, будто очерчивая нимб. – Вот тут вижу, здесь все написано.
– Ну как, как вы можете это видеть? – вмешивался отец Тэтэ. Эрнесто-старший не верил в мистику и колдовство, знал, что его жена тоже в них не верит, и потому до сих пор не мог смириться с тем, что именно Селия пригласила эту странную старуху к ним в дом. Бабушка Паола приходилась его жене дальней родственницей и практиковала ритуалы древней магической религии
– Я это вижу, потому что во мне течет древняя кровь, кровь последнего испанского вице-короля Перу и индейцев кечуа, – с достоинством отвечала бабушка. – В жилах Тэтэ тоже течет эта кровь, и она еще даст о себе знать.
– В его жилах также течет кровь испанских басков и ирландских бунтарей, – парировал отец, хорошо знавший своих предков. – Означает ли это, что теперь ему на роду написано стать прожженным торговцем или беспутным пьяницей? Каждый человек сам выбирает свою судьбу. Перестаньте забивать мальчику голову всей этой ерундой.
– Абуэла права, – вмешивалась мать, – Тэтэ станет великим человеком. Но не из-за какой-то там судьбы, а потому что мы его таким воспитаем.
Бабушка Паола лишь улыбалась и молча качала головой. Она совершенно точно знала, что иногда не человек творит свою судьбу, а судьба творит человека.
Когда Эрнесто подрос, он, разумеется, понял, что вовсе не злые духи, а тяжелая болезнь была виновна в его состоянии. Однако сказочная версия событий, которую когда-то рассказывала ему бабушка Паола, Тэтэ по-прежнему втайне нравилась. Уж очень привлекательной для изнуренного тяжелой болезнью мальчугана была идея о том, что ему предстоят свершения настолько великие, что сами духи Тьмы видят в нем угрозу!
Пока же все грандиозные подвиги и свершения оставались лишь в мечтах и в туманном будущем, а в настоящем были подвижные и здоровые младшие братья и сестры, кровать в стерильной комнате без штор и ковров, стены которой мыли по нескольку раз в день, и огромная – несколько тысяч книг! – библиотека, в которой Тэтэ начал пропадать с раннего детства.
И, конечно, в настоящем была неизменно улыбающаяся бабушка Паола с ее ритуалами, амулетами, однострунной беримбау и удивительными историями о древнем индейском колдовстве и потерянных святынях инков. И с отварами, которые так помогали при приступах астмы.
– Что за травы ты туда добавляешь? – спросил он как-то бабушку Паолу.
Та лишь загадочно улыбнулась в ответ.
– Неправильный вопрос. Помогают не травы, помогают слова, которые над ними читают.
– Так что это за слова? – допытывался любопытный Тэтэ.
– Это пуэльче, древний, почти вымерший язык. На нем говорят духи мира мертвых.
Абуэла так крепко верила в духов и мир мертвых, в судьбу и колдовство, что, когда Тэтэ находился рядом с ней, он тоже во все это верил, и ему нравилось, каким волшебным от этого становился мир вокруг.
Впрочем, и в обычном мире ему скучать не приходилось; мать была решительно настроена обеспечить старшему сыну полноценную жизнь и вырастить из него настоящего лидера – и самоотверженно отдалась этому делу. Тэтэ не ходил в школу, Селия обучала его сама. Когда мальчик из-за сильных приступов не мог встать с постели, она сидела рядом и читала ему книги, когда же он чувствовал себя лучше, то брала на реку и – к ужасу всех остальных – учила плавать. Селия приглашала в ним в дом детей бедняков, живущих по соседству, заставляла Тэтэ играть с ними в подвижные игры и сама с удовольствием принимала участие в футболе и догонялках. В конце дня она лично развозила сорванцов по домам и всегда брала сына с собой, чтобы показать Тэтэ убогие, нищие лачуги, в которых живут его приятели. А когда к ним в дом заглядывали ветераны-республиканцы гражданской войны в Испании, Селия разрешала сыну подолгу сидеть в гостиной и слушать разговоры о революции и социальной несправедливости, о борьбе и свободе.
Однажды подросший Тэтэ заявил, что хочет, как все другие дети, ходить в школу. Селия нахмурилась, прикусила губу, но спорить не стала.
– При одном условии, – строго сказала она. – Ты должен научиться сам делать себе уколы, ведь ингалятор тебе не всегда помогает.
Твердо настроенный не просто жить полноценной жизнью, но и, как говорила бабушка Паола, стать великим человеком десятилетний Тэтэ вскоре научился делать себе внутривенную инъекцию – и впервые переступил порог школы. Но не дорогой, католической, а самой обычной общественной школы, куда ходили все дети округи, – Селия решила, что это будет для сына хорошим уроком жизни.
Именно там стало ясно, что мадре Селия все-таки добилась своего: у Тэтэ развилась-таки потребность в лидерстве, во всеобщем восхищении, в славе. Пусть пока и дурной. Чтобы привлечь к себе внимание, Эрнесто-младший любил порисоваться перед сверстниками, обожал прихвастнуть и нашкодить. Ему ничего не стоило пройти по высокому забору на руках или на спор спрыгнуть из чердачного окна двухэтажного дома. Как-то он уговорил младшего брата Роберто забраться в кузов грузовика, и тот увез их за восемьсот километров от их родной Альта-Грасии! Когда они вернулись обратно домой с полицией, Тэтэ чувствовал себя то ли настоящим героем, то ли легендарным преступником.
Любого другого приступы астмы, ингалятор и шприц для инъекций сделали бы парией, но для Эрнесто они стали вовсе не признаком слабости, а способом придать себе загадочность. Школьные товарищи, хоть и считали Эрнесто пижоном, все как на подбор обожали его и стремились во всем ему подражать. Учителя сходились во мнении, что Эрнесто закончит свою жизнь либо на виселице, либо в президентском кресле – среднего этому сорванцу было попросту не дано.
Отец переживал за безрассудное поведение сына.
Мать им гордилась.
А бабушка Паола, как всегда, лишь загадочно улыбалась.
– Он иной, его предназначение – нести людям Свет, – повторяла она. – И ни съеденный на уроке мел, ни драка с сыном директора школы не смогут изменить его судьбу.
Эту ночь Эрнесто с Миалем вновь встречали на развалинах Мачу-Пичку – древнего города инков. Разбив палатки на площадке для жертвоприношений старинного храма, приятели неторопливо пили чай, смотрели на «город среди облаков», слушали шумящие далеко внизу на разные голоса джунгли и отдыхали; дорога выдалась нелегкой.
Когда Миаль описывал Эрнесто задуманное путешествие, сидя дома в уютной библиотеке за чашкой горячего кофе, в теории и на словах оно представлялось намного более простым и комфортным, чем оказалось на самом деле.
– Только представь, какая увлекательная поездка нас ждет! Мы будем гнать на мотоциклах по всему континенту, от лепрозория[10] к лепрозорию, – мечтал Альберто Гранадо, которого друзья прозвали Миаль. – Побываем во всех уголках Южной Америки, увидим массу интересного! Мы изучим, какие методы лечения используют в разных лепрозориях, и в каждом из них мы будем помогать врачам с больными. А когда вернемся, напишем с тобой книгу о проказе и способах ее лечения.
Эрнесто, будучи на тот момент студентом медицинского факультета, с воодушевлением согласился – он всегда с готовностью ввязывался в любые авантюры, которые казались ему привлекательными: от попытки сколотить состояние на продаже средства от тараканов собственного изобретения до оплаченного в рекламных целях одной частной фирмой путешествия по Аргентине на мопеде. И увлекательно расписываемая другом поездка по Латинской Америке на мотоциклах выглядела слишком заманчивым приключением, чтобы от него отказываться. Деятельная натура Эрнесто постоянно искала, куда бы направить свою неуемную кипучую энергию. А заложенная еще в детстве установка на великое будущее не давала покоя, призывала выбрать серьезную цель, которой стоит посвятить свою жизнь. И лечение прокаженных на тот момент казалось Эрнесто вполне достойным вариантом.
К сожалению, планирование не являлось сильной стороной ни одного из приятелей. Их совершенно не обеспокило то, что между лепрозориями Южной Америки лежат сотни и сотни километров пыльных, нередко вдребезги разбитых дорог и что отложенные на путешествие деньги могут быстро закончиться. И вот уже вскоре после отъезда приятелям пришлось разбивать палатку для ночлега в придорожных лесах и полях и зарабатывать на пропитание мытьем посуды в ресторанах, починкой радиоприемников и лечением крестьян и их скота. Светлое будущее Эрнесто недосягаемо маячило где-то впереди, порой и вовсе не видимое из-за гор грязных тарелок, которые требовалось вымыть, и огромных мешков с грязным вонючим бельем, которое нужно было перестирать…
И только в лепрозориях у приятелей выдавалась возможность немного передохнуть. Там они отсыпались на чистых кроватях и ели по два раза в день! А также обменивались опытом с коллегами и, невзирая на реальную опасность заразиться, с полной самоотдачей лечили прокаженных. Эрнесто, чтобы лишний раз подбодрить больных, даже не носил маски. Такой самоотверженный подход оправдывал себя – в аргентинских врачах души не чаяли как медицинский персонал, так и больные. И именно эта искренняя благодарность прокаженных, их расцветающие неумелыми, давно забытыми улыбками лица и на глазах растущее желание бороться с болезнью компенсировали все тяготы путешествия Эрнесто и Миаля.
А затем приятели вновь пускались в путь.
Не учли путешественники и того, что старые мотоциклы имеют свойство ломаться. Несколько мелких неполадок им еще как-то удалось исправить своими силами, но недалеко от Сантьяго мотоцикл Миаля чихнул клубами черного дыма и окончательно приказал долго жить. Маломощный же мотоцикл Эрнесто вынести двойную нагрузку попросту не мог – так «путешествие на мотоциклах» превратилось в просто «путешествие» – на пойманных попутках, зайцами на пароходах и поездах и, конечно же, на своих двоих.
Именно так, пешком, Эрнесто с Миалем добрались к раскинувшемуся на вершине горы Мачу-Пикчу. Но прежде чем перед ними открылся этот таинственный город, они несколько дней шли через прячущиеся в джунглях нищие деревни индейцев кечуа, тощие и грязные жители которых спасались от голода лишь листьями с кустов кока[11]. Шли – и чувствовали себя куда более беспомощными, чем когда работали в лепрозориях. Прокаженных при определенной совокупности мастерства и удачи можно было вылечить – или хотя бы облегчить их страдания. А как помочь этим людям, робко следящим за ними из своих убогих хижин, они даже не представляли.
Когда Эрнесто с Миалем увидели легендарный город древних инков, величественный и безмолвный, словно не принадлежащий этому миру, то, завороженные его древней красотой, решили сделать короткий привал, чтобы перевести дух.
Короткий привал плавно перетек в многодневную стоянку – заброшенный «город среди облаков» очаровал друзей и словно не хотел отпускать. Вот уже которую ночь приятели встречали на просторной жертвенной площадке огромного алтаря; они раскинули палатки, сварили на костре чай матэ и, сидя на краю древнего камня, наблюдали за тем, как сгущающиеся сумерки поглощают заброшенный город инков и шумные, полные дикой жизни джунгли под ним.
– Слушай, старик, – говорил Миаль, неторопливо отхлебывая матэ из старой эмалированной кружки, – а что ты скажешь на то, чтобы здесь остаться? Посмотри, какая красота вокруг!
Эрнесто охотно поддержал игру приятеля – отставил свою кружку в сторону, облокотился локтями на колени и внимательно посмотрел на Миаля.
– Отличная идея! Только вот чем ты тут будешь заниматься, доктор биохимии?
– Ну-у… женюсь на индианке из знатного инкского рода, – не тушуясь, предположил Миаль. – Или, думаешь, не получится? – усмехнулся он.
Невысокий, кудрявый тридцатилетний мужчина с приятными манерами и престижной профессией врача обычно не страдал от недостатка внимания противоположного пола. Но только не когда рядом находился Эрнесто. На шесть лет младше него, жилистый, загорелый черноволосый парень обладал невероятным магнетизмом, который позволял ему обаять кого угодно. Даже когда Эрнесто не старался произвести впечатление, большинство девушек находили его совершенно неотразимым – живой, глубокий взгляд темных глаз с отблеском пережитых страданий и бушующих страстей, открытая улыбка и невероятное обаяние не оставляли им и шанса… И ни его неопрятный вид, ни грязная одежда, ни полное безразличие к своей внешности не имели для них никакого значения.
– Ну, почему же, – блеснул белозубой улыбкой Эрнесто, – думаю, тебе это под силу.
– Вот-вот! Женюсь на ней, провозглашу себя императором и стану правителем Перу, – продолжил биохимик. Впрочем, изрядно обросший, небритый, в заляпанной майке и просторных штанах, сейчас он мало походил на доктора. И еще меньше – на императора. – А тебя назначу премьер-министром.
– Благодарю за честь, амиго, – шутливо склонил голову Эрнесто. – Только, думаю, я быстро заскучаю на такой должности.
Этому Миаль был охотно готов поверить. Непоседливый Эрнесто не терпел рутины, ему нужно было непрерывное движение, требовались перемены и постоянный вызов. Несмотря на астму, Эрнесто в своей жизни успевал сделать столько, сколько и не снилось его здоровым сверстникам. Он профессионально играл в шахматы и футбол, занимался регби и конным спортом, увлекался гольфом и планеризмом, писал стихи, читал в подлиннике на французском, обожал велосипедные путешествия… Также он успел поработать матросом на нефтеналивном судне, изучить медицину и не раз попробовал себя в бизнесе – впрочем, безуспешно, отсутствие коммерческой жилки он полностью перенял от своего отца. А еще Эрнесто без труда очаровал Чинчину, дочь богатейшего помещика округи, руки которой добивались отпрыски всех аристократических семей. Чинчина приходила его провожать, просила привезти ей из путешествия хрустальные бусы и кружевное платье…
– Не заскучаешь, – заверил его Миаль. – Мы с тобой провернем здесь революцию и наконец-то устроим всем этим бедолагам нормальную жизнь.
Биохимик хорошо знал, чем можно зацепить своего приятеля, – Эрнесто грезил идеями революции, борьба за свободу привлекала его даже больше, чем медицина.
Однако, к его удивлению, Эрнесто шутку не поддержал. Он рассеянно провел рукой по отросшим волосам, задумчиво прищурившись, посмотрел вдаль, на исчезающую в густых вечерних сумерках панораму забытого города инков, и покачал головой.
– Нет, амиго, так не получится. Революцию без стрельбы не сделаешь, – тихо, но убежденно возразил он.
Биохимик вздрогнул – порывы холодного ветра подхватили слова Эрнесто, пронесли, отражая многократным эхо, через развалины Мачу-Пикчу и унесли вдаль, в будущее. В бурное, тревожное будущее, обещавшее непростые времена и грозные перемены.
Встряхнув головой, Миаль отогнал прочь глупые мысли.
И снова вздрогнул – жертвенный камень, на котором они сидели, из темноты обступили тени, словно сотканные из сумерек. Их силуэты немного напоминали людей, вот только двигались они совсем не по-человечески – ползли, крались, скакали, вились – и жадно тянули вперед руки, словно хотели кого-то схватить, растерзать, разорвать на части…
– Ты это видишь? – тихо спросил ошарашенный Миаль своего приятеля, ни на миг не отводя взгляда от темных фигур.
Не дождавшись ответа, он повернулся – и увидел, что Эрнесто стоит на противоположной стороне жертвенного камня, на самом краю. Стоит, вскинув голову и уверенно скрестив руки на груди. Чуть покачиваясь с носка на пятку и смотря прямо перед собой, Эрнесто что-то говорил теням – только вот из его рта, открывающегося в такт неслышным словам, не вылетало ни звука.
Тени клубились и колыхались перед ним, вздымались над головой Эрнесто, готовые вот-вот накатить огромной волной и поглотить его, – и опадали…
Испуганный и против воли завороженный этим странным зрелищем Миаль не мог точно сказать, сколько прошло времени – несколько минут или вся ночь. Но в какой-то момент тени отступили от алтаря, растеклись в стороны и растворились в ночной тьме.
Окаменевший от страха Миаль не шевелился до тех пор, пока не пропал последний силуэт, – и только потом сообразил, что до него доносится тяжелый, мучительный кашель и хрип. И хотя не раз слышал подобное раньше, от пережитого кошмара даже не сразу понял, что они означают.
Эрнесто лежал на краю камня, его худая грудь судорожно вздымалась и опадала, а из горла с трудом доносились сдавленные хрипы.
Миаль прекрасно знал, что делать в таких ситуациях, эта процедура у него была уже отработана до автоматизма. Он помог приятелю сесть, подложил под спину свернутое одеяло, достал и вложил в ослабевшие руки Эрнесто ингалятор, помог поднести к лицу…
Несколько судорожных, мучительных вдохов – и руки Эрнесто немного окрепли.
– Инъекцию? – спросил Миаль, держа наготове шприц и ампулу.
Эрнесто сделал еще несколько натужных вдохов и отрицательно покачал головой.
– Ты их видел? – нетерпеливо спросил Миаль, лишь только дыхание приятеля окончательно восстановилось.
Тот кивнул.
– Что это было?
Эрнесто не отрываясь смотрел на костер, рассеивающий темноту, скрывшую Мачу-Пикчу, и не отвечал.
Миаль тоже молчал. Ему почему-то казалось, что тени приходили за Эрнесто.
На следующее утро приятели, не сговариваясь, свернули палатки. Очарование Мачу-Пикчу, которое держало их здесь несколько дней, пропало, и Миаль с Эрнесто снова пустились в путь.
Глава 2
– Господин полицейский, мы не бродяги, – уверял Эрнесто, клятвенно и немного комично прижимая руки к груди. – Мы – врачи, путешествуем по континенту и собираем материалы о лепрозориях для научной работы.
Капитан полиции с подозрением смотрел на двух оборванных, обросших, подозрительного вида бродяг со скромными пожитками в рюкзаках за спинами; эти двое ну никак не походили на странствующих врачей…
Миаль стоял рядом и не вмешивался. С тех пор как они пересекли границу с Колумбией, их задерживали не первый раз – полиция и военные, пьяные бродяги и вооруженные крестьяне, а также партизаны всех мастей, во множестве расплодившиеся в стране с началом Ла Виоленсии[12].
Однако каждый раз, когда их останавливала очередная группа вооруженных и озлобленных людей, приятелям удавалось без проблем выпутаться – во многом благодаря Эрнесто. Он умел уболтать и убедить в своей правоте кого угодно, так что их отпускали с миром. Еще и желали доброго пути – мощное обаяние молодого аргентинца практически не давало осечек.
Сложнее было, когда дорогу перекрывали большие отряды. Договориться с несколькими людьми всегда проще, чем с толпой, в которой обязательно найдется горячая, глухая к разумным доводам голова, стремящаяся к поспешным и потому зачастую насильственным действиям.
Толпы Эрнесто с Миалем старались по возможности избегать.
Однажды, подходя к мосту через реку, с обеих сторон которой простирались густые зеленые джунгли с шумно перекрикивающимися птицами, на другом берегу приятели увидели разнузданную группу вооруженной молодежи в цветах местного партизанского движения. Они перевернули и подожгли машину, имевшую несчастье проезжать мимо, сбросили пассажиров в воду и сейчас в пьяном угаре искали, на ком еще можно было восстановить социальную справедливость.
Обойти их стороной не представлялось возможным.
– Дождемся, когда уйдут? – предложил Миаль, задумчиво глядя на беснующуюся толпу.
На что Эрнесто огорошил его, заявив:
– Нет. Мы спокойно перейдем мост, и никто нас не увидит и не остановит.
Полуденное солнце превратило округу будто в хорошо раскаленную сковороду, воздух стал невыносимо влажным и плотным, и Миаль обеспокоенно посмотрел на друга – уж не хватил ли того тепловой удар? Невозможно пройти в двух шагах от кучи людей так, чтобы они тебя не заметили. Невозможно – и все тут!
Однако Эрнесто, хоть и был напряжен, говорил серьезно, и биохимик в очередной раз спасовал перед удивительной силой его убеждения. Миаль пристроился позади предельно сконцентрированного приятеля и пошел вслед за ним, шаг за шагом.
– Мы пройдем мимо, и нас никто не остановит, – тихо, как заклинание, повторял Эрнесто, шагая прямо к мосту.
Двадцать метров, десять, пять… Мир подернулся дымкой, стал монохромным и расплывчатым, зеленые джунгли превратились в серые, влажная жара – в холод, а шумное перекрикивание прячущихся в ветвях деревьев попугаев и вопли беснующейся толпы стали глухими, словно доносящимися откуда-то издалека. Сердце Миаля оглушающе стучало в ушах. Совсем рядом с ним, буквально в двух шагах, пронесся, не обращая на него никакого внимания, взлохмаченный парень с полупустой бутылкой. Он с размаху швырнул ее в горящую у дороги машину, вызвав одобрительный вой толпы.
– Мы просто идем мимо. Они нас не видят, нас здесь просто нет, – говорил Эрнесто, не ускоряя шага, и шел прямо сквозь толпу беснующихся, размахивающих оружием людей. И действительно, те в упор не замечали странной парочки, более того, неосознанно обходили их обоих стороной!
Миаль обливался потом и старался держаться как можно ближе к Эрнесто, из последних сил борясь с искушением перейти на бег, чтобы скорее выбраться толпы.
Лишь когда мост и горланящие партизаны остались позади, Миаль рискнул нагнать приятеля, пристроиться рядом и задать вопрос, который так и крутился у него на языке:
– Как, ну как ты это делаешь?
Но ответа не дождался; когда Миаль заглянул в лицо приятеля, то увидел его словно остекленевший взгляд, пот на висках и глубокие морщины на лбу. Дыхание Эрнесто вырывалось с хрипами, резкими толчками; казалось, его вот-вот скрутит очередной приступ астмы.
Миаль осторожно дотронулся до руки приятеля.
– Ты в порядке?
Эрнесто моргнул, словно возвращаясь в реальность, и перевел взгляд своих темных глаз на биохимика. Миаль вздрогнул – ему показалось, что одновременно с этим вокруг них словно спала некая пелена, отгораживавшая их от мира, все звуки стали четче, краски – ярче. И исчез холод.
Поделиться книгой: