Помоги проекту - поделись книгой:
В 1848 году стены вокруг Еврейского города были снесены, и он прекратил свое существование — в том смысле, что уже не являлся гетто, то есть местом обязательного поселения евреев. Теперь они могли жить в любой части Праги, и их бывший город, покинутый богатыми и среднего достатка людьми, начал быстро превращаться в трущобы, заселенные бедным людом и подозрительными бродягами, промышлявшими нищенством и воровством. Этот рассадник греха был для Праги словно бельмо на глазу, и в 1890 году весь район сровняли с землей, сохранив только кладбище и имеющие историческую ценность постройки — Еврейскую ратушу и несколько синагог. В 1906 году, заботами Соломона Либена и Августина Штейна, эти здания отвели для хранения религиозных книг, рукописей и ритуальных предметов, положив тем самым начало Еврейскому музею. Музей пережил две мировые войны, гитлеровскую оккупацию и суровую эпоху строительства социализма; ныне в нем собраны сто тысяч книг и сорок тысяч других экспонатов, имеющих отношение к религии, обычаям и повседневной жизни евреев. Заметим, что многие экспонаты были свезены в Прагу фашистами, собиравшимися учредить музей «народа, которого уже нет». Но евреи пережили нацистов — так же, как египтян, римлян и испанскую инквизицию.
Готическая Староновая синагога стоит вблизи Парижской улицы, в том ее конце, что выходит к набережной и мосту Чеха. Перед ней, ближе к Староместской площади, находятся Еврейская ратуша и еще две синагоги — Высокая и Майзелова. Правее, на углу улиц Душни и Везенской, расположена Испанская синагога, а слева, у Майзеловой улицы — Старое еврейское кладбище и синагоги Пинкасова и Клаусова. Хотя все шесть синагог почтенного возраста, но самая древняя из них — Староновая, построенная еще в XIII веке. Тогда она называлась просто Новой, поскольку имелся еще и старинный молитвенный дом, от которого к нашему времени, к сожалению, ничего не сохранилось. Этот дом исчез (сгорел или был разрушен), и, когда в XVI веке появились другие синагоги (Пинкасова, Клаусова, Майзелова и Высокая), Новая синагога и превратилась в Староновую, поскольку была старше четырех других лет на триста. Последней, в 1868 году, возвели Испанскую синагогу, построенную в мавританском стиле, как напоминание о евреях, которые в свое время, спасаясь от преследований инквизиции, переселились в Прагу из Испании. Синагоги строили крупные еврейские финансисты: Клаусову и Майзелову воздвиг Мордехай Майзель, староста еврейской общины, а Пинкасову — другой богач, Арон Горовиц. Средств у этих людей хватало: так, состояние Майзеля оценивалось в пятьсот тысяч талеров (примерно четырнадцать тонн серебра) и было по тем временам огромным. Для сравнения сообщим такой факт: знаменитый пират Генри Морган, ограбивший в 1668–1669 годах два богатейших испанских города в Южной Америке, Пуэрто-Белло и Маракайбо, захватил в них золота, серебра и алмазов на полмиллиона песо, то есть на сумму, эквивалентную богатству Майзеля.
Все старинные синагоги неоднократно перестраивались, особенно Майзелова и Клаусова, сильно пострадавшие во время пожара в Еврейском гетто в 1689 году, поэтому трудно судить об их первоначальном облике и убранстве. В Староновой до сих ведутся богослужения, к числу действующих синагог принадлежат также Высокая и Иерусалимская (они не относятся к Еврейскому музею).
Музейная экспозиция начинается в Майзеловой синагоге, где представлена история еврейских общин Богемии и Моравии с X по XVIII век; там же выставлена прекрасная коллекция культовых предметов из серебра. Продолжение исторической экспозиции, охватывающей период вплоть до второй половины XX века, — в Испанской синагоге, где, в частности, представлены материалы о трагической судьбе евреев во время фашистской оккупации Чехословакии. В Клаусовой синагоге собраны древнееврейские рукописи и книги; там же действует постоянная выставка, посвященная традициям, праздникам и повседневному быту еврейского народа. Среди книг есть старинные рукописи и редчайшие печатные издания, выпущенные первой еврейской типографией в Праге.
Михаилу Ахманову, побывавшему в музее в 1967 и 1986 годах, особенно запомнились храмовые завесы, или покрывала на Тору, сотни и сотни полотнищ изумительной красоты: сверкая богатой вышивкой, они висели рядами на специальных стеллажах, и казалось, что им нет конца. Для тех, кто не знает, поясним, что Торой называется свиток с первыми пятью книгами Библии, то есть Пятикнижие Моисея, равно чтимое в иудейской и христианской религиях. У евреев Тору положено хранить за завесой из бархата или другой красивой дорогой ткани. В Еврейском музее Праги таких завес около трех тысяч, тогда как в любом другом едва ли наберется больше десятка. Не менее интересны и всевозможные ритуальные предметы: например, семисвечники, в которых зажигались свечи в день праздника Ханука.
Но особенно впечатляет Пинкасова синагога. Когда входишь в нее, она поражает пустотой: здесь нет серебра и драгоценных тканей, старинных книг и других экспонатов; только пол, потолок и гладкие желтоватые стены. В первый момент кажется, что на стенах по желтому фону выложена серая мозаика, и лишь приглядевшись, понимаешь, что это буквы. На этих стенах увековечены имена евреев, погибших в Чехословакии от рук нацистов, 77 297 имен. Это еще один памятник страдальцам, которых в Праге немало: вспомните о Яне Гусе и замученных таборитах, о двадцати семи горожанах и дворянах, казненных после битвы у Белой горы. Прага помнит их всех, в том числе и убитых гитлеровцами евреев.
Есть неподалеку и другой памятник трагедии еврейского народа — Терезин. Так называется крепость (и город, в котором она находится) километрах в шестидесяти от Праги, построенная в конце XVIII века императором Иосифом II и названная в честь его матери Марии Терезии. Во время Второй мировой войны там размещался пересыльный лагерь Терезиенштадт для интернированных евреев, включая женщин и детей. Через него в 1941–1945 годах прошли около ста сорока тысяч человек. Это было так называемое «образцовое гетто»: с приличными жилищами, кафе, парком и даже театром; его демонстрировали представителям Красного Креста как пример неусыпной заботы гитлеровского режима о евреях, что-то вроде счастливого еврейского заповедника. Попавшие сюда заключенные тайно уничтожались, а большей частью вывозились в такие концлагеря, как Аушвиц (Освенцим), где их ждали газовые камеры и печи крематориев. Из ста сорока тысяч узников всего лишь семнадцать тысяч пережили Терезин и были освобождены Советской армией.
Трагедия Терезина заключалась не только в том, что лагерь являлся преддверием нацистским «фабрик смерти». Среди огромного числа евреев, интернированных сюда с территории Чехословакии, Польши и других стран, было множество интеллектуалов: ученых, писателей, музыкантов, артистов, художников. В условиях относительной полусвободы эти люди продолжали трудиться — ставили спектакли, снимали фильмы, писали книги, картины и музыку, даже сочиняли оперы, исполнявшиеся в Терезине, где оказалось немало талантливых певцов. Все это должно было стать наследием обреченного на уничтожение народа, но сделалось символом его мужества. Композиторы и певцы, художники и писатели, женщины и дети, — все эти мученики, сыграв свою роль, шли на смерть. И что осталось после них?.. Неужели только имена на стенах Пинкасовой синагоги?.. Нет, память о них сохранилась и в шедеврах, созданных в Терезине. И это тоже — неотъемлемая часть чешского искусства.
Но давайте отвлечемся от ужасов Второй мировой войны, и лучшим способом для этого будет сказка. Во времена императора Рудольфа II (речь о нем еще впереди) жил в Праге мудрый раввин Иегуда Лев бен Бецалель. Вообще-то людей, носивших это имя, было двое: вполне реальная личность и герой местного фольклора, о котором в Праге слагали легенды и предания, поскольку считали этого человека великим магом и чудотворцем, создателем глиняного великана Голема. Вот его история, которую поведал нам Алоис Ирасек:
«В царствование короля Рудольфа II жил в Еврейском городе раввин Иегуда Лев бен Бецалель, муж выдающейся учености и опыта. За высокий рост прозвали его „большой рабби“. Он блестяще знал Талмуд и Каббалу, а также математику и астрономию. Ему была ведомы многие тайны и загадка природы, а люда изумлялись его власти над силами волшебства. Слава „большого рабби“ росла и ширилась и, наконец, достигла королевского двора. Тихо де Браге, придворный астролог короля Рудольфа, почитал и уважал ученого рабби Льва, ну а сам король познакомился с ним при весьма необычных обстоятельствах.
Однажды ехал государь с Градчан в Старый Город в карете с конной свитой, и случилось это в ту самую пору, когда вышел указ о выселении евреев из Праги. В тот день рабби Лев отправился ко двору просить милости для единоверцев, но потерпел неудачу — не допустили его к королю. И вот теперь, посередине каменного моста, рабби поджидал государя, точно зная, что Рудольф поедет этой дорогой. Когда люди, толпившиеся на мосту, увидели конную свиту короля и роскошную королевскую карету, запряженную четверкой лошадей в красных попонах и блестящей сбруе, они начали кричать раввину, чтобы тот убирался прочь. Но рабби Лев стоял на пути кареты, будто и не слыша их. Тогда в ученого мужа полетели камни и комья грязи, но вместо них падали на его плащ и голову цветы. Когда же приблизилась королевская карета, рабби ни на шаг не отступил с дороги, а кони не смяли его, но остановились перед ним как вкопанные, хотя кучер даже не пытался натянуть поводья. Поклонился рабби и, с обнаженной головой, весь усыпанный цветами, шагнул прямо к карете короля. Упав на колени, стал он умолять государя о снисхождении к своим единоверцам. Рудольф был поражен впечатляющей внешностью рабби Льва и всем, что тут произошло, и велел ему явиться в королевский замок. Так рабби бен Бецалель удостоился великой милости: смог попасть на прием к королю и подать прошение за единоверцев.
Изгнание евреев было отменено. А рабби Льва с тех пор не единожды приглашали в королевский замок, где он развлекал государя своим чародейским искусством. Один раз пожелал король, чтобы рабби явил ему праотцов еврейских: Авраама, Исаака, Иакова и сыновей Иаковых. Глубоко задумался рабби, но все-таки решил исполнить желание своего государя. Однако поставил при этом условие, чтобы ни один человек не смел улыбаться, когда станет он вызывать священные образы патриархов. Согласились король и вельможи, собрались в дворцовом покое и стали с любопытством и нетерпением всматриваться в нишу у окна, где в полумраке маячила высокая фигура „большого рабби“. Вдруг бен Бецалель растворился в сумерках, а из густой серой дымки возник старец, в строгих одеждах, огромного, сверхчеловеческого роста и величественного вида. То был образ Авраама; обвел он всех взглядом и внезапно поник, и исчез среди серых теней. За ним явился Исаак, потом Иаков и его сыновья — Иуда, Рувим, Симеон, Иссахар и другие. Фигуры возникали одна за другой, и король с придворными почтительно взирали на предков еврейского народа. Тут из мрака вынырнул еще один сын Иакова, Невфалим, рыжий и веснушчатый; торопливой рысцой пробежал он мимо, словно не хотел отстать от братьев своих. Глядя на него, король не удержался от смеха. Рассмеялся государь, и тут же растаял сумрак, и все видения исчезли.
Затем в просторном зале раздались крики ужаса. Вельможи повскакали с кресел, все показывали вверх, на расписной купол потолка. Он прогнулся, заметно просел и стал опускаться все ниже и ниже. Смертельно бледные придворные хотели было ринуться к дверям, но не смогли сдвинуться с мест, словно примерзли к ним. Все в панике звали бен Бецалеля, король требовал от рабби остановить движение потолка. И тогда выступил рабби Лев из ниши, воздел руки вверх и произнес какие-то тайные слова. Не успел он договорить, как купол перестал снижаться и замер. Королю было уже не до явлений праотцов, и он поспешил прочь, а за ним и все придворные. Потолок в зале так и не вернулся на прежнюю высоту, замер на том уровне, до которого опустился. Король больше не входил в этот покой, зал был закрыт и заперт навсегда.
Но рабби Лев бен Бецалель не впал в немилость после всех этих событий. Наоборот, сам государь Рудольф решил навестить раввина в его доме. Такой чести Еврейскому городу еще никогда не выпадало, и рабби Лев, в знак благодарности своему господину за оказанную милость, сотворил для него немало удивительного. Снаружи жилище рабби выглядело неказистым, старым и неприглядным, но, когда король и его свита вошли через низкие двери в дом, они изумились. Перед ними раскрылся роскошный, причудливо расписанный и украшенный лепниной чертог княжеского дворца; лестницы, отделанные мрамором и покрытые коврами, вели из прихожей наверх, в другие комнаты, в просторные залы с картинами и редкими гобеленами, а через распахнутые боковые двери просматривалась анфилада покоев с выходами на открытую галерею в итальянском стиле.
Рабби Лев, с учтивостью сопровождая короля, проводил его и вельмож свиты в огромный зал, где все было подготовлено к трапезе. Там обратился рабби с просьбой оказать ему честь и отведать угощения. И когда король сел к столу, бен Бецалель сделал так, что все спутники государя разместились за этим столом, и каждому нашлось место. Увидев волшебные превращения, при помощи коих скромный дом был так расширен и чудно украшен, пораженный король задержался у рабби Льва надолго и был весьма доволен приемом.
Свое расположение и милость король Рудольф выказывал потом ученому раввину неоднократно. А рабби Лев, в память о посещении его жилища чешским государем, велел вытесать на стене дома изображение льва — рядом со своим родовым знаком, виноградной гроздью.
Еще большим чудом, чем явления праотцов еврейских пред королем в Градчанах, был Голем, слуга бен Бецалеля. Рабби сделал его из глины и оживил, вложив в уста шем, свиток с волшебным заклинанием. Голем трудился за двоих: прислуживал в доме, носил воду, колол дрова, подметал полы и вообще делал всю черную работу. Ему не нужны были еда, питье, сон и отдых. Только перед наступлением шаббата, под вечер в пятницу, когда всякая работа должна была прекращаться, рабби вынимал у Голема из уст свиток с шемом.
Однажды бен Бецалель собрался в Староновую синагогу, дабы освятить шаббат, но забыл про Голема и не вынул свиток из его уст. Только дошел рабби до храма и начал читать псалом, как примчались страшно напуганные домочадцы и соседи: перебивая друг друга, они с ужасом кричали о том, что у них творится. Голем разбушевался, и никто не смел к нему приблизиться, потому что каждого он готов был убить. Рабби тотчас все понял. Близился шаббат, и с его началом любая работа, всякое действие будут считаться грехом. Но псалмы, которыми освящался субботний день, рабби еще не дочитал, а значит, шаббат еще не наступил. Рассудив так, бен Бецалель заторопился домой. Еще издали услышал он неясный шум и раскатистые звуки ударов. Рабби вошел в свое жилище, все остальные со страхом последовали за ним.
И здесь он увидел, что натворил разбушевавшийся Голем: разбитая посуда, поломанные и перевернутые столы, стулья, сундуки и лавки, разбросанные книги. Голем уже безумствовал во дворе — там валялись мертвые куры, цыплята, кошка, собака, а глиняный истукан, весь красный, с черными волосами, разметавшимися вокруг головы, выдернул с корнем липу, словно кол из ограды.
Рабби двинулся прямо на Голема, воздев к небу руки; он шел и смотрел на истукана в упор. Голема затрясло, он выпучил глаза, словно скованный взглядом рабби. Бен Бецалель протянул руку и, коснувшись зубов Голема, вырвал из его уст свиток с волшебным заклинанием. Истукан тут же завалился назад, упал на землю и остался лежать там: вновь всего лишь бездушный кусок глины. Все люди, стар и млад, радостно закричали, подступили без страха к распростертому на земле Голему, стали смеяться и всячески поносить его. Рабби же только глубоко вздохнул, не проронив ни слова. Он опять направился в синагогу, где при свете ламп снова стал читать псалом и вскоре освятил шаббат, священный день субботний.
А когда суббота миновала, бен Бецалель уже не вложил вновь свиток с волшебным заклятьем в уста Голема. И Голем не ожил, а остался валяться глиняным истуканом на куче хлама. Потом перетащили его на чердак старой синагоги, и там лежал он, постепенно разваливаясь на куски».
Кем же на самом деле был рабби бен Бецалель? Он родился в 1520 (по другим сведениям, в 1525) году в польском городе Познани, где и стал раввином. Прожил он долго, до 1609 года: в любом случае, в момент смерти ему было много больше восьмидесяти лет. Неизвестно, из какой семьи этот человек происходил; легенда гласит, будто бы он являлся потомком библейского царя Давида, что весьма сомнительно. Но, бесспорно, он был очень образованным: в те времена Польша стала очагом еврейской культуры, и бен Бецалель прекрасно ориентировался в вопросах религии и права.
Спустя некоторое время он становится раввином в Моравии, а затем, получив известность как большой ученый, переселяется в Прагу. Рабби бен Бецалель был человеком властным и амбициозным и претендовал на руководство пражской еврейской общиной, причем не только в вопросах религии. Это пугало возглавлявших общину богатых финансистов: во-первых, до того момента пражские раввины в политику никогда не вмешивались, а во-вторых, в делах веры рабби бен Бецалель был очень строг. Он сделался главным раввином Праги в 1594 году, но задолго до этого получил известность благодаря своим трудам в области образования, философии и мистики. Его наследие — пятнадцать книг, не имеющих никакого отношения к волшебству и магии, и в них нет рецептов, как оживить глиняного истукана или сделать золото из свинца.
В те годы Прага, превратившись в столицу Австрийской империи, переживала второй после эпохи Карла IV «золотой век». Это произошло благодаря императору Рудольфу II, который был личностью неординарной: покровительствовал наукам и искусствам, но при этом был склонен к мистике. В его царствование Прага стала центром европейской культуры, привлекавшим ученых, художников, музыкантов, а также изрядное число шарлатанов, астрологов и алхимиков. Учитывая склонности и пристрастия Рудольфа II и его окружения, общение императора с бен Бецалелем выглядело бы вполне естественным, будь этот мудрый еврейский раввин на самом деле магом и каббалистом. Но такая слава пришла к нему много, много позже и является совершеннейшим мифом. Так или иначе, имеется только одно исторически достоверное свидетельство о встрече бен Бецалеля с императором: в 1592 году Рудольф удостоил рабби аудиенции, но о чем они говорили, неизвестно. Визит же императора в жилище бен Бецалеля (при этом Рудольфа будто бы сопровождал астроном Тихо Браге), равно как и чудеса, якобы явленные владыке, и его повеление в память об этих событиях высечь на доме изображение льва, относятся к области легенд.
Бен Бецалель был похоронен на кладбище Еврейского города, где также обрели вечный покой его сын и другие потомки мудрого раввина. Старое еврейское кладбище, кстати, ничуть не менее интересно, чем синагоги и экспонаты музея. На первый взгляд, оно похоже на хаос камней; двенадцать тысяч остроконечных древних обелисков торчат на небольшой площади, одни покосились, другие еще стоят ровно, и в этом лабиринте можно бродить часами. Между могилами, дополняя таинственную атмосферу этого места, шелестят на ветру кроны деревьев. Здесь хоронили людей на протяжении трех с лишним столетий: с середины XV до конца XVIII века, когда кладбище было закрыто. Самый древний памятник принадлежит поэту Авигдору Кара (умер в 1439 году), здесь покоятся пражский печатник Мордехай Кац (1592), астроном Давид Ганс (1613), финансист Мордехай Майзель (1601), ученый и собиратель книг Давид Оппенгейм (1736) и многие другие. Но могила бен Бецалеля под кладбищенской стеной самая известная. На камне надпись, которую можно перевести с иврита примерно так: «Превосходил мудростью всех учителей и, поучая, не упускал ни малого, ни большого».
В усыпальнице рабби есть щель: туда бросают свернутые в трубочку бумажки, на которых посетители старинного кладбища пишут свои просьбы. Причем неважно, на каком языке, — чародей поймет любого паломника и исполнит желание, если оно благочестиво. В далеком шестьдесят седьмом году Михаил Ахманов тоже оставил рабби свое прошение — чтобы прожить ему в счастливом браке до старости, не ведая измен и обмана. Все исполнилось в точности: супруги вместе вот уже сорок четыре года и от всей души рекомендуют читателям этой книги обращаться к рабби Льву.
У Владо Риши на сей счет тоже есть история. Случилось ему как-то посетить старинное кладбище, когда двое рабочих реставрировали надгробье бен Бецалеля и, развлечения ради, знакомились с желаниями паломников, разворачивая записки и читая их вслух. Большей частью люди просили здоровья, продвижения по службе, мира в семье и тому подобного. Но одна из записок гласила: «Рабби Лев, помоги мне сдать экзамен по марксизму-ленинизму!» Тут возникает сомнение, счел ли рабби эту просьбу благочестивой. Ведь коммунисты как-никак утверждали, что религия — опиум для народа, на что рабби вполне мог и обидеться.
Что же касается легенды о Големе, то она проникла в общественное сознание и закрепилась там тем же путем, что и Дракула с чудовищем Франкенштейна. Популярностью оба этих персонажа обязаны в первую очередь написанным в XIX веке знаменитым романам Брэма Стокера и Мэри Шелли, а затем и многочисленным фильмам, в которых данные сюжеты эксплуатируются до сих пор. То же самое произошло и с Големом. В начале XX века Густав Майринк написал роман «Голем», и уже в 1914 году был снят первый фильм на эту тему. Таким образом, Чехия обогатила мировую фантастику как минимум двумя знаковыми понятиями: создала Голема и роботов (о них речь впереди). А возможно, вклад Чехии еще больше, поскольку сам рабби бен Бецалель фигурирует во множестве сочинений этого жанра, включая и роман братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу».
Великий и могучий чешский язык
Есть такое понятие — носитель языка, то есть индивидуум, для которого данный язык является родным, понятным во всех нюансах и диалектах. Носитель верно воспринимает идиомы и выражения, относящиеся к различным жаргонам и сленгам, он даже способен сопоставить, основываясь на созвучии, неизвестные ранее слова с чем-то уже знакомым и в какой-то степени догадаться об их значении (за исключением специальных и научных терминов). Разумеется, далеко не все носители языка — люди начитанные и обладающие большим словарным запасом. Тут главное другое: поскольку человек вырос в ауре родного языка, то воспринимает не только его звуки, но и сопровождающие речь жесты, мимику, тональность. Лишь носитель того или иного языка (возьмем для примера наш родной русский) хорошо знает бытующие в речи пословицы и «крылатые выражения», способен понимать национальный юмор: так, он легко сообразит, что фраза «Бороться и искать, найти и перепрятать» была произведена от известного девиза «Бороться и искать, найти и не сдаваться». Лишь носителю русского языка ясно без комментариев, кто такие Петька и Анка-пулеметчица, что такое «армянское радио» и каким местом едят «березовую кашу». И, разумеется, лишь такому носителю понятны эвфемизмы типа «блин» и «ёж твою мать».
Очень редки случаи, когда некая персона является носителем двух языков: это, как правило, свидетельствует о врожденном лингвистическом даре или особых жизненных обстоятельствах, позволивших узнать оба языка как родные. Психологи считают, что родным становится тот язык, на котором ребенок активно общается с окружающими с самого раннего детства — можно сказать, язык игр со сверстниками. Тогда же закладываются и особенности произношения, которые в дальнейшем очень трудно изменить (вспомним, как мучался со своей ученицей главный герой произведения Бернарда Шоу «Пигмалион»).
К чему этот экскурс в лингвистику? Да просто мы хотим плавно подвести читателя к другому понятию — «родственный язык». Как известно, все славянские языки, несмотря на то, что они подразделяются на три ветви (восточные, западные и южные) восходят к единому древнему праславянскому языку, и потому в них немало одинаковых или почти одинаковых слов. Но вот беда: иной раз похожие внешне слова имеют совершенно разный смысл! Недаром лингвисты называют их «ложными друзьями переводчика». Ни один славянский язык не воспринимается русским человеком как абсолютно чуждый — мы акцентируем внимание на знакомых словах и в результате часто обманываемся. Причем смысловые отличия могут быть как на уровне нюансов, так и весьма существенными: иной раз какое-либо слово родственного языка воспринимается русским человеком как оскорбление, почти нецензурщина. Обратимся к примерам. Так, принятое в Чехии, Словакии и Польше вежливое обращение «пан» в русском языке носит насмешливый оттенок; в нашем понимании пан — это непомерно важный господин, любитель «надувать щеки». А теперь возьмем слово «позор», которое означает в русском языке негативное отношение к деянию гнусному, мерзкому, нечестивому. Однако на чешском «позор» — это «внимание», и такую надпись, да еще с восклицательным знаком, можно сплошь и рядом увидеть в чешских городах. «Внимание! По газону не ходить!», «Внимание! Ведутся строительные работы!», «Внимание! Крутой поворот!» Словом, всюду сплошной позор (конечно, для нарушителей правил).
Как уже упоминалось, один из авторов этой книги, Владо Риша — заядлый баскетболист. И вот какая с ним произошла любопытная история. Случилось ему в 1970 году играть в Ленинграде против советской команды, и чешские спортсмены, дабы привлечь внимание партнера, передавая мяч, постоянно кричали друг другу: «Позор! Позор!». Наконец это расслышали зрители и русские баскетболисты, а расслышав, стали озираться в недоумении: кому позор?.. за что позор?.. Впечатление было такое, будто чехи сознательно деморализуют советскую команду, комментируя всякий неудачный бросок по кольцу и прочие огрехи ее игроков. Заметим, что чешско-словацкое слово «позор» (с ударением на первое «о») звучит очень энергично и прекрасно подходит для всевозможных выкриков: ведь в нем только два слога, в отличие от неуклюжих русского и английского вариантов — «внимание» и «attention».
Однако увлекательная история про слово «позор» на этом еще не закончена. Будучи как-то в Хорватии, Михаил Ахманов пришел к заключению, что хорватский язык ближе к русскому, нежели чешский. Он поделился этим открытием с гидом Еленой, бывшей москвичкой, которая давно живет в Хорватии. Та захихикала: «Да уж, ближе некуда! Один
Казус с сербским языком приключился и у Владо Риши, когда в юности он со своей девушкой загорал на пляже, еще в бывшей Югославии. К девушке подошел местный паренек с предложением ее «сликать». Ей это очень не понравилось, и в ответ она сказала нахалу, как говорится на русском, «пару ласковых». Как выяснилось впоследствии, только зря обидела человека! Девушка просто-напросто спутала два похожих слова: чешское «свликати» («раздевать») и сербское «скликати», что на молодежном жаргоне того времени обозначало «сфотографировать».
Вернемся, однако, к чешскому языку. Со словами, обозначающими формулы этикета, особых проблем нет: «извините» — «проминьте», или более понятное «пардон», «пожалуйста» — «просим», «спасибо» — «декую». Однако заметим, что заимствованное из французского извинение «пардон» чехи произносят на полном серьезе, тогда как в русском языке в подобном случае явно присутствует иронический оттенок: это говорится либо в шутку, либо в ситуации, когда от человека требуют извинений, а ему извиняться совсем не хочется. Вот тогда и прозвучит сквозь зубы «пардон», а не вежливое «извините» или «простите».
Оценочные слова «хорошо» и «плохо» — «добрже» («добре») и «шпатне» («зле») тоже вполне соответствуют русским словам, равно как и «вступ» — «вход» и «выступ» — «выход». Будут понятны нашим соотечественникам и названия чешских трапез: завтрак — «снидане», ужин — «вечерже» (то есть «вечеря»), а обед он и есть «обед» (правда, произносится слово чуть иначе: «объед»). «Вечеря» в русском — слово хоть и устаревшее, но знакомое («Тайная вечеря» — известный в живописи сюжет), а «снидать» в смысле «есть» — явный украинизм. Отметим еще одну любопытную особенность: и в чешском, и в русском понятия «язык» (чехи произносят это слово с ударением на первый слог) как часть тела и язык как средство общения обозначаются одним и тем же словом (в отличие, например, от английского, где для передачи первого значения используется «tongue», а второго — «language»).
Но существуют и очень забавные вариации смысла, приводящие к курьезам. В связи с этим приходит на память анекдот советских времен: чешский парень танцевал с русской девушкой и хотел сказать, что в Советском Союзе «красивая жизнь», а сказал, что у девушки «красный живот». Чешские слова «красный» и «живот» обозначают «красивый» и «жизнь» (вспомним Красную площадь и русских богатырей, что сражались «не щадя живота своего»), и если в русском языке они являются устаревшими, то в чешском сохранились в своем первоначальном значении. Красный цвет обозначается также понятным нам словом «червоный», а «живот» на чешском будет «бржихо» (похоже на русское просторечие «брюхо»). Встречаются также и слова-перевертыши, смысл которых прямо противоположен смыслу русских: например, «вонявка» — «духи», «заказать» — «запретить», «черствый хлеб» — «свежий хлеб». Некоторые слова звучат для русского уха очень забавно: «нафукнуть» — «надуть» (например, газом шарик), «падло» — «весло», а слово «шукать» («искать», пришло в русский из украинского) в приличном обществе вообще не произносят. Но на устаревшем чешском «шукать» тоже значит «искать», так что иногда с ним можно встретиться в старых книгах.
Поразительно, что чешский язык, веками находившийся под сильнейшим прессингом немецкого, выработал свои славянские термины для некоторых артефактов, профессий и так далее, которые в русском обозначаются заимствованными словами. По-чешски «компьютер» — «почитач», «стюардесса» — «летушка», «госпиталь» — «немоцнице». Это заслуга деятелей чешского национального Возрождения, так называемых «пуристов», боровшихся за чистоту родного языка.
Благодаря этому в чешском языке значительно проще, чем в русском проследить этимологию того или иного слова: «летадло» — «самолет», «йизденка» — «проездной билет», «покрок» — «прогресс» (от слова «крок» — шаг; то есть постепенное продвижение вперед, шаг за шагом).
А теперь еще одна забавная история. В мае 1989 года, во время третьего визита в Прагу, о котором речь еще впереди, Михаил Ахманов как-то гулял по Вацлавской площади с Виктором Богдановым, представителем НПО «Буревестник». Виктор тогда жил в Праге, заключал с чехословацкими фирмами контракты на поставку рентгеновского оборудования из СССР и худо-бедно владел чешским языком. Когда курильщик Ахманов обнаружил, что у него закончились спички, он ненадолго покинул Богданова и направился к табачной лавочке. И вдруг видит, что Виктор бежит за ним следом:
— Только ни в коем случае не просите спички! Запомните: вам нужны
— А что со спичками не так? — изумился Ахманов.
— «Спички», — пояснил Виктор, — это на местном сленге прозвище проституток.
Какой именно сленг он имел в виду, — сугубо пражский, или молодежный, или криминальный, — осталось неизвестным. Ахманов, дабы не смущать понапрасну в лавке девицу-продавщицу, показал ей пустой коробок, и ему тут же выдали полный.
В этой истории масса нестыковок, поскольку в голове у бедного Виктора перемешались несколько славянских языков. Во-первых, для обозначения спичек чехи действительно используют два слова: «запалки» и «сирки», а вот откуда взялись «поджиганки», этого мы не знаем — возможно, из какого-нибудь другого славянского языка или его диалекта. Во-вторых, «проститутка» на чешском (держитесь крепче за стул!) — «невестка» (русское слово «невестка» переводится как «сноха»). В-третьих, попросив по-русски спички, Ахманов мог-таки нарваться на неприятности из-за созвучия словам «пичка», «пича» (это чешский вульгаризм для обозначения женского полового органа). Так что будьте осторожны, когда окажетесь в Чехии! Попросите у чеха гвоздь, а он будет недоумевать, зачем вам понадобился дремучий лес (ведь «гвоздь» по-чешски — «гржебик»). Выразите свое восхищение заходом солнца, а вас поймут не так, потому что «заход» на чешском — это «уборная», а тот «заход», который вы имели в виду, будет «запад».
Но не будем говорить о «заходе» и, тем более, о «невестках». Для порядочных представительниц слабого пола в чешском разговорном языке имеется целая стратиграфия обозначений — в зависимости от возраста, а также телесных и умственных достоинств. Юную неопытную девчушку называют «зайчиком», симпатичных молодых девушек — «жабками» или «роштенками» (последнее слово в литературном языке обозначает «ростбиф»), а интеллектуальных элегантных дам — «кочками» и «кочичками» («кошками» и «кошечками»). Тех, кто попроще, зовут «слепице» («курица»), а если женщина еще в теле и не следит за собой, ее именуют «шкатулей» (слово это очень обидное, поскольку обозначает кикимору).
Очень колоритно звучат по-чешски названия некоторых кулинарных блюд (но об этом речь у нас еще впереди) и животных: «кыкркавец» — ворона, «гад» — змея, «велрыба» (то есть огромная, великая рыба) — кит и наконец «жралок» — акула.
Однако, пожалуй, самые важные слова в любом языке — это те, которые выражают согласие и отрицание. И если чешское «нэ» созвучно русскому «нет» и в какой-то мере похоже на английское «ноу» и немецкое «найн», то вот чешское «да» — «ано» — аналога не имеет. Как известно, греческая приставка «а» традиционно используется для придания некоторым словам противоположного смысла (например, алогичный — это нелогичный), так что значение слова «ано», на наш взгляд, можно трактовать как «не нет», то есть «да». Есть у чехов и еще один вариант согласия: он звучит как «йо» и похож на английское «йес».
Если сравнивать славянские языки с романскими и германскими, то первые, по нашему мнению, гораздо выразительнее благодаря богатейшей системе суффиксов. С их помощью можно произвести от исходного слова ряд вариаций, создать однокоренные слова, выражающие ласку, иронию, пренебрежение, изменение размера в сторону как уменьшения, так и увеличения и так далее. Возьмем, например, слово «рука», от которого происходят уменьшительно-ласкательные формы «ручка», «рученька», «ручечка», пренебрежительное «ручонка» или же «ручища» (так мы выразимся об огромной руке). На английском же языке со словом «рука» («hand») таких метаморфоз не совершишь, тут для создания тех или иных коннотаций необходимы прилагательные — маленькая рука и большая, жалкая и тощая, мощная и огромная. А вот в чешском, как и в русском, полно вспомогательных суффиксов: можно сказать «рука», «ручка», «ручинька», «ручичка» (у маленьких детей; интересно, что это слово обозначает также часовую стрелку), а большая рука будет «ручиско».
Эти тонкости особенно важны при передаче личных имен, так как с их помощью определяется отношение к конкретной персоне. Сначала вспомним, как обстоит дело в русском языке. Ну вот, например, полное имя — Михаил; «домашнее», или имя для близких, — Миша; уменьшительное — Мишка; ласкательное — Мишенька. Есть и другие формы, как славянского корня, так и заимствованные из иных языков: Мишаня, Михась, Михал, Майкл, Майк. Но в любом случае, если в конце имени добавляется — ка (Мишка, Вовка, Ленка, Танька и так далее) это означает не просто уменьшение, но зачастую также пренебрежение и даже грубость; называть так человека не всегда вежливо. В чешском же сложилась иная традиция — солидная дама может носить полное имя Ленка или Агнешка. Даже любимую в Чехии королеву, мать императора Карла IV, называют не иначе, как Элишкой. В восприятии чехов Элишка, Ленка, Агнешка — вовсе не уменьшительная форма имени, как в русском, а имя как таковое.
Отметим, что поскольку языки наши родственные, чешские переводчики тоже сталкиваются с определенными проблемами. Случается, что например, русское предложение: «Мы приехали к вам накануне» переводят как «Мы приехали к вам на пушке» (сбивает с толку созвучное чешское слово «канон» — «пушка»). Русская фраза: «Куда же вы идете?» может быть воспринята как «Куда же вы, идиот?» (для чешского уха слова «идете» и «идиот» звучат очень похоже).
Ну и напоследок еще одна история, о том, как одна-единственная буква может повлиять на карьеру военного человека. Если помните, отец Владо Риши был офицером и году так примерно в пятьдесят седьмом учился в Ленинграде, в военной академии. Его сокурсником оказался чешский подполковник, который позже стал министром обороны Чехословакии. Русский язык у него был не самый лучший, и как-то раз он попросил Ришу-старшего перевести некую фразу. Надо сказать, что подполковнику очень нравилась буфетчица в столовой академии, и, с целью развития дальнейших отношений, он хотел сделать ей комплимент, сообщив, что она продает замечательные сосиски. Отец Владо перевел это так: «У вас очень хорошие сосики». С тем подполковник и отправился к своей буфетчице, но получил не улыбку, а солидную оплеуху. А отец Владо Риши никак не мог дослужиться до генерала, пока бывший его сокурсник занимал пост министра обороны.
Завершая эту главу, отметим, что язык живет и развивается, питаясь из двух источников: один из них — люди, чешский народ, другой — писатели, литераторы. В глазах мирового сообщества тот язык является великим и могучим, который породил великие произведения, то, что вошло в сокровищницу общечеловеческой культуры и возвеличило нацию. И потому напомним, что чешский язык — это язык вдохновенных проповедников, подвижников и просветителей Средневековья и эпохи национального Возрождения, язык Яна Амоса Коменского и Божены Немцовой, Алоиса Ирасека и Карела Чапека, Ярослава Гашека и Витезслава Незвала, Милана Кундеры и Ярослава Сейферта.
Поистине велик и могуч чешский язык!
Немного истории. Время первых Габсбургов
В нашем историческом экскурсе мы остановились на том, что в 1526 году на чешский трон взошел Фердинанд I Австрийский из дома Габсбургов. Его супруга Анна являлась сестрой погибшего в сражении с турками короля Людовика, и, казалось бы, Анна и ее муж должны наследовать престол Чехии. Но в этом им было отказано: чешские паны, рыцари и горожане были против. Так что Фердинанд стал чешским королем не по праву наследования, а лишь после процедуры избрания его сеймом — вот свидетельство того, сколь велики были в ту эпоху привилегии панства и вольности, дарованные чешским городам. Разумеется, подобное ущемление королевской власти новому государю не понравилось. К тому же Фердинанд и его наследники относились к числу ревностных католиков, а в Чехии дворяне и горожане (как чехи, так и немцы) в подавляющем большинстве были протестантами. В период гуситских войн и после них в стране возникли секты различного толка, члены которых придерживались крайне радикальных воззрений, но основная часть населения считала себя утраквистами, а по сути же эти люди являлись лютеранами. Это означало, что чешские протестанты всегда могут рассчитывать на помощь немецких единоверцев, например, саксонского курфюрста.
В результате следующие сто лет прошли в непрерывных склоках между представителями чешских сословий и государями из дома Габсбургов. Чаша судеб колебалась: иногда верх одерживал король (точнее, император, ведь Габсбурги правили империей), иногда сейм диктовал монарху свою волю. Чехия боролась за свободу вероисповедания, за право выбирать короля и за сохранение других привилегий, дарованных еще императором Карлом IV. Габсбурги же, за редким исключением, стремились к абсолютной власти и искоренению протестантской ереси. В этом противостоянии были яркие моменты, одним из которых стал так называемый «Кровавый сейм» 1547 года. Фердинанд I, воевавший с саксонским курфюрстом Иоганном, не смог собрать войска в Чехии, так как представители военного сословия и простой народ скорее сочувствовали протестантам-саксонцам, чем своему королю-католику. Все же Фердинанд разбил саксонцев, а затем направился со всей своей армией в непокорную Прагу, где как раз собрался сейм. Город капитулировал, и император принялся чинить расправу: два дворянина и два горожанина были казнены, Прага и другие чешские города, а также сейм лишились многих привилегий. Эта утрата политических свобод стала поражением сословий Чехии, а за ним последовала атака на протестантскую церковь. До костров дело не дошло, но, дабы вселить в еретиков страх Божий, Фердинанд призвал иезуитов — известных специалистов в этой области. Их орден появился в Праге в 1556 году, и император пожаловал им несколько костелов. Справедливости ради отметим, что Прага обязана первому Габсбургу не только пришествием иезуитов, но и прекрасным Королевским садом и зданием Летоградка (Королевского летнего дворца), который возвели в 1538–1563 годах.
После смерти Фердинанда в 1564 году империя Габсбургов, включавшая Австрию, Венгрию и Чехию, а также иные, более мелкие владения, отошла к его сыну Максимилиану II. Он славился как человек веротерпимый, но надеждам, которые возлагали на нового правителя, было не суждено осуществиться: католическая реакция в Чехии продолжала наступать.
Максимилиан правил недолго и умер в 1576 году, оставив трон старшему сыну Рудольфу II (1552–1612). Этот молодой властитель оказался личностью неординарной и настолько странной, что мнения о нем современников и историков весьма противоречивы. Трудно сказать, было ли его тридцатипятилетнее правление благом для Чехии, но вот Праге оно, безусловно, пошло на пользу: Рудольф покинул Вену и сделал Прагу своей резиденцией и столицей империи. На время к городу словно бы вернулся блеск прежнего величия, настал пусть не новый «золотой век», но что-то весьма на него похожее: королевский дворец в Граде перестраивали, расширяли и украшали, в садах рядом с ним появился зверинец, возводились новые костелы, сокровища искусства стекались в императорскую кунсткамеру, а главное, Прага стала желанным прибежищем для ученых, художников и искусных мастеров со всей Европы. Для мошенников и авантюристов, кстати, тоже, но тут уж ничего не поделаешь — ибо странный император их вовсю привечал.
Рудольф вырос при испанском дворе, у своих родичей Габсбургов, правивших не только Испанией, но также многими владениями в Европе и огромными заморскими территориями. Возможно, мрачная торжественность Эскориала оставила столь сильный след в его юной душе, что он навсегда стал меланхоликом, бегущим от людей и грубой реальности бытия; а может, он был таким от природы, и жизнь в Испании лишь усилила эти черты его нрава. Так или иначе, Рудольф не озаботился тем, чтобы найти себе королеву и оставить законного наследника (хотя фавориток имел); он вообще избегал общества, предпочитая созерцание картин, чтение книг и занятия оккультизмом. При таком складе характера Прага с ее загадочной атмосферой подходила Рудольфу больше Вены; в Праге он и обосновался. Он приближал к себе людей искусства, а также антикваров и выдающихся ученых, таких, как астрономы Тихо Браге и Иоганн Кеплер. Но в то же время король, интересовавшийся магией, астрологией и алхимией, не отказывался и от услуг персон сомнительной репутации, вроде Джона Ди и Эдварда Келли. Рудольф пытался вникнуть в тайны гороскопов, искал философский камень и способы превращения неблагородных металлов в золото, он был страстным коллекционером, собирателем картин, икон, медалей, драгоценных камней и прочих редкостей. (К сожалению, большая часть этих сокровищ была расхищена шведами во время Тридцатилетней войны.) Император Рудольф, несомненно, был умным человеком, но тяга к созерцанию и мистицизму явно перевешивала решительность и рассудительность, коих ожидают от правителя. Словом, император был с большими причудами.
Причуды эти иногда вели к настоящим трагедиям. Так, датский дворянин Тихо Браге (1546–1601) в зените своей славы служил у императора Рудольфа придворным астрологом. Нам этот ученый муж известен своими отличавшимися наивысшей для того времени точностью наблюдениями за небесными телами (в частности, за Марсом), что впоследствии позволило Иоганну Кеплеру вывести законы движения планет. Однако Браге был не только ученым, но и благородным дворянином, и не раз приходилось ему драться на дуэли, в результате чего он потерял кончик носа (чтобы скрыть потерю, он использовал нашлепку из воска, а иногда — особый серебряный наконечник). Кроме драчливости, имелся у Тихо Браге еще один недостаток — тяга к спиртному. Как-то раз император собрал во дворце своих ученых, алхимиков и астрологов, стал их поить, но запретил отлучаться в кабинет задумчивости. Скажете, что за странная причуда? Ну, на то Рудольф и был странным императором… Так вот, бедняга Тихо Браге переусердствовал с выпивкой и умер на месте от разрыва мочевого пузыря. Похоронили его с почетом, в храме Девы Марии перед Тыном; надгробие украшают его портрет и девиз: «Лучше быть, чем казаться».
Одним из самых страстных увлечений Рудольфа была алхимия, что делало его двор очень притягательным для шарлатанов. Алхимики стекались к нему со всей Европы, увеличивая славу Праги как города таинственного и колдовского. Весьма известным был англичанин Джон Ди (1527–1608), утверждавший, что ему якобы ведомы язык птиц и прочие оккультные таинства, однако есть подозрение, что на самом деле Ди являлся вовсе не алхимиком, а английским шпионом. Вслед за ним в Праге появился другой авантюрист из туманного Альбиона, уже упоминавшийся нами Эдвард Келли (1555–1595), прототип доктора Фауста. Для начала он продемонстрировал императору эксперимент, в ходе которого, если верить сохранившемуся описанию, фунт ртути с помощью капельки некоей красной жидкости превратился в чистое золото. Рудольф был очарован и осыпал Келли милостями и деньгами. Ловкач нашел себе супругу с богатым приданым, купил пивоваренный заводик, мельницу, несколько поместий и два дома в Праге (один из них и стал известен впоследствии как «Дом Фауста»). Говоря современным языком, у Келли были явные задатки бизнесмена: развлекая короля опытами, он не забывал регулярно пополнять собственный карман, собирая немалые доходы с поместий, пивоваренного завода и мельницы. Так продолжалось какое-то время, а затем Рудольф смекнул, что его водят за нос: Келли упорно не желал открыть его императорскому величеству тайну философского камня. И тут, к радости Рудольфа, задиристый мудрец-алхимик имел несчастье прикончить на дуэли приближенного короля; его схватили, упрятали в темницу в замке Кршивоклат и принялись выпытывать алхимические секреты. Поначалу Келли держался стойко, но потом все же дал согласие на «великое делание» (так в алхимии называлось изготовление философского камня из некоего «первовещества») и в ходе подготовки опыта бежал. Однако веревка, по которой он спускался в крепостной ров, оборвалась, алхимик упал и сломал ногу. Ее пришлось ампутировать, и Келли остаток жизни вынужден был ковылять на протезе. Император его простил, но, вероятно, состояние Келли пошло прахом: он влез в долги и, в конце концов, опять оказался в тюрьме, в городе Мост на северо-западе Чехии. Оттуда мошенник снова попытался сбежать, веревка и на этот раз не выдержала, и наш алхимик сломал вторую ногу. Его перевезли в Прагу, и там Келли отравился, сведя счеты с жизнью; ему тогда исполнилось всего сорок лет. Хоть этот человек был шарлатаном и авантюристом, но, несомненно, обладал редким мужеством и дерзкой отвагой, достойными того, чтобы их описали в приключенческом романе в духе Дюма.
Кроме Ди и Келли, жили в Праге и другие алхимики, и следы их пребывания можно сегодня обнаружить во многих городских районах. Причем следы как реальные (вроде «Дома Фауста» и Пороховой башни, в которой одно время находились алхимические лаборатории), так и мифические. Вот, например, никому не известно, как и почему родилась легенда о том, что раньше на Златой уличке жили алхимики. На самом деле их там никогда не было, а история улочки, что идет вдоль крепостного вала у стены Града, такова: после пожара 1541 года здесь поселились в ветхих хибарках несколько златокузнецов (так назывались чеканщики по золоту), в честь которых улица и получила свое название. Король Рудольф позволил стражникам, охранявшим Град, ставить домишки в изгибах стены, и постепенно на смену ювелирам пришли солдаты и дворцовые слуги, а потом тут стал селиться и просто нищий люд. В свое время Злата уличка представляла собой настоящие трущобы рядом с королевским дворцом, но за четыреста лет место это обрело респектабельность и сделалось весьма притягательным для туристов. Правда, для этого есть и другие причины: гид обязательно расскажет вам, что здесь жили и творили Франц Кафка, лауреат Нобелевской премии поэт Ярослав Сейферт и другие известные люди (хотя, возможно, это тоже всего лишь миф). Нынче Злата уличка со всеми своими крохотными домишками является музеем, и здесь располагается множество сувенирных лавок.
Но вернемся к императору Рудольфу и его причудам. Кончились они плохо: за несколько лет до смерти рассудок государя помутился. Бедняга ничего не решался предпринять, не составив предварительно гороскоп, боялся призраков, яда, наемных убийц, взывал о помощи к сатане и творил прочие безумства. Управлять империей в таком душевном расстройстве было трудновато, и клан Габсбургов это отлично понимал. Поэтому в 1608 году в Праге появился венский наместник Матиас (в ином написании — Матвей), младший брат Рудольфа, чтобы склонить императора к передаче ему если не всей полноты власти, то хотя бы к предоставлению права временно управлять державой. Рудольф не согласился, назревал вооруженный конфликт, но братья все же помирились, и Рудольф признал Матиаса своим наследником.
Чешская знать решила воспользоваться этим конфликтом и затруднительным положением императора, чтобы вернуть былые вольности. С этой целью в Праге в 1609 году собрался сейм, направивший послание Рудольфу. Но император не пожелал идти на политические уступки, хотя его все-таки вынудили подписать грамоту о свободе вероисповедания. Тем временем в пределах чешского королевства появились отряды наемников, возвращавшихся с войн, которые Австрийская империя вела с турками. Солдаты эти были хуже разбойников: они грабили и убивали жителей, предавая все вокруг огню и мечу, и двигались к Праге при полном бездействии императора. Устрашенные горожане вызвали на помощь Матиаса, тот явился с конным войском и утихомирил разгулявшихся наемников, а заодно добился отречения Рудольфа и занял трон. Через год, в 1612 году, бывший император умер и был погребен в соборе святого Вита, где уже покоились его дед Фердинанд I и отец Максимилиан II. Три властителя из династии Габсбургов похоронены не в Вене, а в Праге — это ли не знак того, какой именно город и какой храм считались величайшими в Австрийской империи!
Но вскоре звезда Праги склонилась к закату. Австрийский трон достался императору Матиасу II, избравшему своей столицей Вену, где он прежде был наместником Рудольфа. Прага лишилась статуса главного города империи, но это еще половина беды; другая состояла в том, что усилились гонения на протестантов. Покорность была не в характере богемцев; им не оставалось ничего другого, как сопротивляться. Говоря именно о богемцах, мы хотим подчеркнуть, что протестанты чешского и немецкого происхождения объединились, а в стане их врагов, приверженцев императора и католической церкви, тоже были как немцы, так и чехи. Так что не нужно удивляться тому, что среди восставших встречаются люди с чешскими и немецкими именами, и то же самое — в лагере их противников; кроме того, многие знатные чехи носили фамилии, переделанные на немецкий лад.
Матиас II, престарелый и бездетный, объявил наследником своего кузена, также из дома Габсбургов. В 1617 году тот под именем Фердинанда II стал чешским королем, а два года спустя — и императором. Чехии это не сулило ничего хорошего — Фердинанд был энергичным правителем, и за ним тянулась слава истового католика. Уверившись, что послаблений ждать не приходится, протестанты в марте 1618 года собрались в Праге на съезд, выбрали своим предводителем графа Матиаса Турна (кстати, его родным языком был немецкий) и направили королю жалобу, требуя, как и прежде, свободы вероисповедания и равных прав с католиками. Ответ был отрицательный. И тогда, 23 мая 1618 года, группа разгневанных протестантов под водительством графа Турна поднялась в Пражский Град, где размещалась королевская канцелярия. Разговор получился на повышенных тонах и кончился тем, что визитеры выбросили из окон трех сторонников короля — Ярослава Мартиница, Вилема Славата и Филиппа Фабрициуса. Этот эпизод известен как вторая пражская дефенестрация, закрепившая на практике столь полезный способ расправы с неугодными чиновниками. Но в данном случае обошлось без смертоубийства: троица, которую пустили полетать, свалилась в ров на кучу навоза, все чиновники остались живы и сумели ускользнуть из Праги.
Мятежники, захватив Град, объявили Фердинанда II низложенным и выбрали королем протестанта Фридриха Пфальцкого. Но царствовал он недолго, всего лишь два года. На страну стремительно надвигались печальные события, ставшие для Чехии национальной трагедией: мы имеем в виду поражение в Белогорской битве в 1620 году и кровавую Тридцатилетнюю войну.
Рассказывает Михаил Ахманов: 1989 год, третий и четвертый визиты в Прагу
Как сладко пахла сирень в садах на склоне Пражского Града! Память об этом аромате я храню уже больше двух десятилетий. Мой загородный дом под Петербургом тоже окружен кустами сирени, и в мае, если закрыть глаза и вдохнуть ее запах, кажется, что я опять в Праге, стою на речном берегу, и напротив, за Влтавой, поднимается холм, весь в цветах и зелени, и веет оттуда теплый ветер. В такие моменты я думаю, что жизнь все же изменилась к лучшему — ведь спустя совсем недолгое время я могу и в самом деле очутиться в Праге. Всего-то только и надо: купить путевку, получить визу и сесть в самолет. Никакие парткомы и райкомы теперь не нужны, они лишь тени прошлого, воспоминание о прежней мерзости и глупости. Я свободен! И Чехия свободна тоже, и нет над нею господина ни в Вене, ни в Берлине, ни в Москве.
Итак, тысяча девятьсот восемьдесят девятый год, весна. Случилось чудо — меня посылают в командировку в Чехословакию! Почти двадцать лет я работаю в своем институте, и никогда меня прежде никуда не посылали — в смысле, за рубеж. В Норильск — пожалуйста, в Иркутск — без проблем, в Москву — раз плюнуть… А вот в Польшу, Румынию, ГДР или, тем более, ФРГ — никогда и ни за что! В своей области я известный ученый, я получаю приглашения на конференции в другие страны, я пишу доклады, перевожу их на английский, и с ними кто-то едет — не я. Этот «не я» объясняет зарубежным коллегам, почему доктор N. не прибыл, чтобы лично поделиться с ними умными мыслями: ну, скажем, доктор N. внезапно заболел или творит очередную теорию, и этот процесс нарушать никак нельзя. А доклад — вот он, доклад, и мы его сейчас зачитаем. Только прошу вопросов не задавать, не ответить на ваши вопросы без доктора N.
Это «не я» там объясняется, где-то в Будапеште или Мюнхене, а я — в кабинете директора института. Директор прячет глаза и бормочет, что отправил бы меня со всей охотой в Будапешт или Мюнхен, однако у чиновников из министерства свое мнение. Нельзя посылать беспартийных, нельзя посылать слишком умных, нельзя то, нельзя это… Директор наш был неплохой человек, толковый. Он говорит, я киваю, и мы оба знаем, в чем проблема: у доктора N. нос не той формы. (Это эвфемизм советских времен. Вообще-то нос у меня совершенно обычный.)
Нельзя, нельзя, и вдруг стало можно. Отправляйтесь, доктор N., на конференцию, коль вас туда зовут. Вот командировочные, вот билеты, вот служебный паспорт с визой… Чудеса! Перестройка, мать ее ёж! Жаль, запоздала лет на тридцать…
Сажусь в самолет, лечу в Прагу. Там меня встречает Виктор Богданов, представитель нашей компании «Буревестник». В Праге полдень, и, устроившись в гостинице, я иду с Виктором гулять. Суббота, почти все магазины закрыты, и, к сожалению, закрыт магазин с нашими русскими книгами около Вацлавской площади. Место, прямо скажем, легендарное, там можно было найти дефицит, и я этот магазин усердно посещал — больше ста книг в моей библиотеке привезены из Чехословакии. Но что поделаешь, суббота! День в Праге не торговый.
Гуляем в садах под Пражским Градом, потом идем к Карлову мосту, и я стою там с полчаса, любуясь Брунцвиком. Он пленил мое воображение еще в детстве, когда лет в девять или десять попались мне «Старинные чешские сказания» Ирасека; помню, как мальчишкой искал другие книги о Чехии, о ее героях и князьях, о гуситских войнах, но, увы, ничего найти не мог.
Переходим мост и направляемся к Вацлавской площади. Там Виктор меня покидает, а я, благополучно купив спички (помните эту курьезную историю?), решил отправиться в Национальный музей. Я уже вскользь упоминал о нем, когда рассказывал о своем первом визите в Прагу. Этот дворец в стиле неоренессанса был возведен в конце XIX века, в эпоху чешского национального Возрождения, и с самого начала предназначался для здания музея. Брожу по залам, разглядываю зоологические и минералогические коллекции, поднимаюсь под купол, туда, где находится Пантеон, — здесь стоят изваяния великих чехов, потом снова возвращаюсь вниз, в нумизматическую галерею, где выставлены редкие монеты и медали. В музее тихо, прохладно и безлюдно; после шумного Эрмитажа кажется, будто перебрался из центра города в дачный поселок. Я заметил, что Чехословакия вообще спокойная страна, шум и беспорядок здесь проистекают в основном от туристов.
Покидаю музей и чувствую, что пора перекусить. Конечно, не в роскошном ресторане и даже не в кабачке — жалко времени, не хочется уходить с улиц. Но нужды в этом нет — на Вацлавской площади есть киоски, где можно получить шпикачку с кисловатой горчицей и кусок хлеба. Стоит это удовольствие восемь крон, а пиво — пять. Поедая шпикачку, я думаю о том, что Чехословакия не только спокойная страна, но и на диво стабильная. Двадцать два года назад, когда я впервые был в Праге, шпикачка тоже стоила восемь крон, проезд в городском транспорте — одну крону, а коробок спичек — двадцать геллеров. Как было, так и осталось. В век перемен, не всегда ведущих к лучшему, такое постоянство радует. Особенно когда вопрос касается шпикачек.
Перекусив, отправляюсь бродить по Старому Городу. Ищу пивную, куда водили нас чешские ребята в шестьдесят седьмом. Ее название мне не запомнилось, но, очевидно, то был один из знаменитых кабачков — там подавали один определенный сорт пива в литровых кружках, наливая его прямо из бочек. Вход туда вроде был с улицы, а потом мы уселись во внутреннем дворике за большими деревянными столами. Рядом гуляла компания солидных немцев лет сорока с лишним; из-за них мне и запомнился этот кабачок — пива мы тогда выпили в скромной дозе, а вот на немцев смотрели во все глаза. Они затеяли соревнование: каждый выпивал кружку, потом на пустую ставилась полная и тоже выпивалась, на вторую пустую опять ставилась полная и так далее. Всю эту стеклянную башню полагалось держать за ручку самой нижней кружки, а пить — из верхней. Кульминацией оказалась шестая кружка, и тут возникла сложная проблема: нижнюю кружку пришлось держать у пояса, а наклонить всю стопку немцам мешали животы. Животы у них были основательные, настоящие «пивные», емкостью не меньше пятнадцати литров. Это я точно могу утверждать: седьмую кружку, установленную на самой верхотуре, не смог осилить никто, тогда ее выпили отдельно и начали соревнование по второму кругу.
Вот этот кабачок я и искал, надеясь, что снова увижу пивных немецких спортсменов. Но не нашел и, пробродив до темноты, отправился к себе в отель.
Конференция, на которую я прибыл, собиралась в Высоких Татрах, в арендованной по такому случаю гостинице. Так что на следующий день мы с Виктором сели в самолет местной авиалинии и добрались до Попрада, а оттуда — автобусом до местечка Стара Лесна. Я прочитал свои доклады на русском; народ собрался из Чехословакии, Польши и ГДР, так что меня понимали все, за исключением одного британца. Ну и ладно. Что такое Британия с точки зрения Чехии? «Окраина цивилизованного мира, о которой мы знаем так мало, почти ничего!» Если помните, именно так: «А far away country of which we know little», — пренебрежительно отозвался о Чехословакии Чемберлен, подписывая вместе с союзниками предательское Мюнхенское соглашение, предопределившее захват страны Гитлером. Чехи (и я вместе с ними!) никогда этих слов не забудут и не простят английского премьер-министра.
Виктор тоже трудился в поту и мыле, заключал новые контракты. В одной только Чехословакии имелись сотни приборов, рентгеновских спектрометров и дифрактометров, созданных нашим институтом. Виктор их обслуживал, ремонтировал, а в случае необходимости вызывал специалистов из Ленинграда. Другие зарубежные страны, от Болгарии до Финляндии, тоже с охотой приобретали нашу аппаратуру — она была надежной и более дешевой, чем продукция западных фирм. Сейчас бывший мой институт, увы, пребывает в полном забвении и таких приборов не выпускает.
Обратная дорога получилась у нас интересной. Из Попрада мы с Виктором вылетели в Братиславу, столицу Словакии, чудесный город, где, к сожалению, я провел только пять часов, затем самолетом добрались до Праги. Был вечер пятницы, и на следующий день, в субботу, магазин русской книги опять оказался закрыт, но это меня не расстроило: я уже отоварился в Братиславе, где книжная лавка ничем не хуже. Тогда мне казалось, что наши книги продаются лишь в Братиславе и Праге, столичных городах, которым положена такая роскошь. Позже, побывав в других городах, я выяснил, что и там есть магазины русской книги, и пасутся в них не только наши туристы, о чем уже рассказывал Владо. Многие чехи и словаки отлично знали русский язык, покупали и читали нашу литературу, но все же что-то и нам, приезжим, оставалось. Если вспомнить, какой книжный голод царил тогда в СССР, неудивительно, что у человека, попавшего в такую лавку, глаза разбегались и не знал он, бедняга, что хватать, фантастику, детективы или романы Пикуля, Ладлема, Хейли, Фейхтвангера. Признаюсь честно: я хватал всё. Но из последней своей поездки в Чехию, случившейся в 2010 году, я не привез ни одной книги. Теперь книги у нас не дефицит, дефицит — порядочные люди.
А в том далеком восемьдесят девятом году мне вновь улыбнулась удача: я еще раз посетил Чехословакию, и случилось это в ноябре. Можно сказать, это была целая полоса удач: все складывалось один к одному — и то, что меня послали в командировку, и то, что пришлась она на ноябрь, и то, что в Прагу мы с моим коллегой Юрием вылетели 11 ноября. Еще бы четыре-пять дней, и отменили бы нашу поездку, несмотря на контракт с комбинатом в Усти-над-Лабем, — в его научных лабораториях мы должны были поставить новый комплекс программного обеспечения. Однако судьба была на нашей стороне! И вот 11 ноября, в субботу, мы приземлились на пражском аэродроме, а в воскресенье Виктор Богданов повез нас на своей машине в Пльзень.
Это большой крюк, если ехать в Усти-над-Лабем, но в Пльзене у нас тоже были дела. Там, в НИИ концерна «Шкода», работал и работает по сию пору Ярослав Фиала, один из крупнейших чешских физиков, специалист в области рентгендифракционного анализа. Я познакомился с ним примерно в 1987 году, когда он приезжал в Ленинград на наше предприятие; с тех пор мы переписываемся и иногда встречаемся, но обсуждаем уже не научные вопросы: нас с Ярославом связывает дружба. В каком-то смысле этот прекрасный душевный человек стал для меня символом Чехии.
В Пльзене мы пробыли пару дней, затем перебрались к месту назначения, в Усти-над-Лабем. Это уютный городок у реки, окруженный лесистыми холмами; лежит он на северо-западе Чехии у границы с Германией, всего в каких-нибудь двадцати километрах. Главное предприятие в городе — химический комбинат, а при нем — лаборатории, целый научный институт, в котором ведутся разработки новых видов продукции. К нам прикрепили Милана Петрака, тогда еще молодого специалиста, очень серьезного юношу; от Фиалы я узнал, что со временем Милана избрали директором всего института. В Усти-над-Лабем мы провели десять дней: днем работали, а по вечерам гуляли по городу и окрестностям, иногда нас сопровождали Милан и его жена. Помню, что в выходные дни в городе было много немцев из ГДР и ФРГ, приезжавших за продуктами, которые в Чехословакии стоили тогда дешевле, чем в Германии. Усти-над-Лабем снабжался очень хорошо, даже лучше, чем Прага, и, конечно, был там превосходный книжный магазин.
А еще — универсам, с таким изобилием продуктов, о каком нам в Ленинграде не приходилось и мечтать. В те годы даже лучшие наши гастрономы предлагали максимум четыре-пять сортов колбасы и сыра, причем это считалось великим счастьем, ведь в других городах и того не имелось. Здесь же колбас в универсаме было как на показательной выставке: вареные, полукопченые и сырокопченые, да еще вдобавок ветчина, буженина и сосиски всяких видов. Мы с Юрием буквально объедались этими колбасами, такими свежими, будто их час назад привезли из колбасного цеха. Однажды я сказал Милану, что мы в полном восторге от чешской колбасы и от того, что на прилавках здесь ее лежит сортов сорок. Милан вздохнул и показал в сторону границы: «У нас сорок сортов колбасы, а у них — сорок сортов моркови». Думаю, он имел в виду все же не ГДР, а ФРГ; кстати, через пару лет я лично убедился, что с морковкой там действительно все в порядке, даже такая есть, что по вкусу от ананаса не отличишь. Теперь у нас в Петербурге изобилие колбас, а вот с морковкой по-прежнему напряженно, сортов всего два: мытая и немытая. Так что в продовольственной сфере нам еще есть к чему стремиться.
Пока мы трудились в Усти-над-Лабем, внедряя свои программы и восхищаясь колбасой, прошел слух о каких-то беспорядках в Праге. Об этом нам сообщил Милан, а затем и другие чешские коллеги — но тихо, даже не вполголоса, а совсем шепотом. В столице творилось что-то непонятное: на русский бунт с топорами и «красным петухом» не похоже, однако народ возмутился и стал раскачивать партийную вертикаль. Топоров и «петухов» я не ждал, это не пражская традиция, однако допускал, что сгоряча могли кого-нибудь выкинуть из окна, поддержав славу предков. Помню, как весь городок замер: люди не понимали, что происходит в стране.
Мы вернулись в Прагу 25 ноября и поселились в ведомственной гостинице, где жили советские специалисты. Виктор, приехавший за нами на машине в Усти-над-Лабем, ничего определенного не знал и мог только сообщить, что в Праге идут студенческие демонстрации: беспорядков вроде бы нет, но на улицы выходить нельзя. Так распорядился наш посол: все советские граждане обязаны сидеть в гостиницах и, по возможности побыстрее, убраться из Праги. Перебоев с авиасообщением не ожидалось, и уже на следующий день, в воскресенье 26 ноября, нам предстояло улететь домой. С тем Виктор нас и оставил, пообещав, что завтра посадит в самолет.
Был уже вечер, и мы с Юрием, утомившись после поездки, перекусили и легли спать. Проснулись рано и стали размышлять: начальник нам посол или нет. Решили, что не начальник; в любом случае, мы свободные люди, и не дело всяких послов указывать, где нам сидеть и чем заниматься. Самолет ожидался ближе к вечеру, почти весь день был свободным, и хотя ситуация в Праге по-прежнему оставалась для нас неясной, мы понимали, что здесь происходит нечто историческое. Мы не были любопытствующими юнцами, обоим уже порядком за сорок, и жизненный опыт подсказывал: что бы здесь ни случилось, дома нам правды не скажут, соврут. Правду могли поведать только собственные глаза и уши.
Мы покинули гостиницу и отправились, словно по какому-то наитию, на Вацлавскую площадь. Если в Праге что-то происходило, это «что-то» могло твориться лишь на Вацлавской площади, в эпицентре множества других событий, более ранних, но столь же важных и решающих для Чехии и Праги.
Не помню, как мы туда попали, ехали на метро или шли пешком. Но зато сохранилось ясное воспоминание о безбрежном человеческом море, затопившем площадь: там собрались десятки тысяч людей, молодые и зрелого возраста, юноши и девушки, мужчины, женщины, дети. Владо впоследствии рассказал мне, что он тоже там был в этот день и, возможно, находился рядом со мной или где-то неподалеку, но тогда мы еще не знали друг друга. Впрочем, при таком скоплении народа и знакомым встретиться нелегко.
Эта огромная толпа стояла спокойно: никто не бил стекла в роскошных ресторанах, не переворачивал автомобили, не орал, не грозил кулаками — наоборот, люди улыбались. Потом я узнал, что ту революцию назвали «бархатной», но для меня она навсегда останется «революцией с улыбкой», ибо улыбка, а не звериный оскал был ее лицом. Выступали какие-то люди, их голоса гремели над площадью, и я, не понимавший чешской речи, думал: если бы все революции были такими! Без пены у рта и выкаченных глаз, без пулеметов и трупов на улицах… В тысячелетней Праге, где недовольных в былые времена чуть ли не повсюду пытали и казнили, где люди отчаянно дрались и выбрасывали друг друга из окон, свершалось чудо: народ миром свергал неугодную власть. Это было очень не по-нашему, не по-русски, но до чего же это было хорошо и правильно!
Впоследствии я, разумеется, узнал, как разворачивались события «бархатной» революции 1989 года. Вот ее краткая летопись:
17 ноября — в Праге прошла массовая студенческая демонстрация;
18 ноября — новая демонстрация, к студентам присоединилась интеллигенция;
24 ноября — ушло в отставку руководство компартии Чехословакии;
26 ноября — состоялся грандиозный митинг в центре города, а затем — снова демонстрация, марш победителей.
Но вернемся к моим личным воспоминаниям о том историческом дне.
Толпа всколыхнулась и потекла; кончился митинг, началась демонстрация. Надо заметить, что в подобных делах мы с Юрием были крупные специалисты: хочешь не хочешь, а демонстрировать приходилось дважды в год, на 7 ноября и 1 мая; в любую погоду нам предстояло дотащиться до Дворцовой площади и, услышав, что народ и партия едины, выкрикнуть «ура». Но здесь, в Праге, шествие было совсем другим: не демонстрацией из-под палки, а чем-то вроде народного гуляния. Мы пристали к группе студентов, прошли с ними до набережной, а потом вдоль реки; и снова люди вокруг нас улыбались, пели, переговаривались, и, слыша нашу русскую речь, никто не сказал нам плохого слова, никто не бросил в нашу сторону мрачный взгляд. Нам совали в руки флажки и воздушные шарики; студенты, окружавшие нас, понимали русский, и я рассказывал им о Праге шестьдесят седьмого года, когда я уже ходил тут, по этим площадям и улицам, а они еще не родились. У них были такие светлые, такие открытые лица…
И вспомнилась мне еще одна легенда, пророчество из «Старых чешских сказаний»:
«Темным лесом покрыта гора Бланик, угрюмо смотрит она на дикий заброшенный край, на бесплодные холмы и равнины. Часто люди бросают взгляд на ее вершину: если Бланик окутан тучами, быть непогоде, а когда синеет гора в ясном небе, жди ветра. На вершине Бланика, в тени буков, елей и сосен, можно увидеть полуразрушенную каменную ограду. Она заросла мхом и кустарником, и нет уже и в помине стен деревянного замка, который она окружала. Под той оградой дремлют в глубине горы рыцари, воины Святого Вацлава. Спят они и ждут своего часа, ждут, когда понадобится их помощь и призовут их на битву. Под скалами на восточном склоне Бланика есть место, напоминающее по форме изломанную дугу — там вход внутрь горы, там же находится и родник. Родниковой водой поят бланицкие рыцари своих коней, когда наступает ночь, и после восхода луны спускаются они вниз, на луг, что раскинулся среди леса у подножия Бланика. В такие ночи слышны по округе глухой шум, рокот барабанов и звуки боевых рожков. К утру разом все стихает, рыцари и кони исчезают в таинственном чреве горы, и только следы копыт напоминают о ночном кружении всадников на лугу.
Уже не один человек заблудился в тех пещерах, где спят воины Святого Вацлава. Как-то раз отправилась одна девушка косить траву у подножия Бланика, и вдруг, откуда ни возьмись, возник перед нею рыцарь. Попросил он девицу пойти с ним, чтобы прибраться в горе. Девушка не испугалась, пошла, благо ворота в гору были открыты. Стала она разглядывать скальные своды и мощные столбы, на которых висела конская сбруя. Тишина в пещере царила необычайная, точно в храме, все пронизывал таинственный желтоватый свет, у стен и кормушек стояли оседланные кони, а за каменными столами, низко склонив головы, так что девушка не выдела их лица, расположились рыцари. Они спали. И кони спали тоже: не шелохнулись они, ни один не стукнул копытом, не взмахнул хвостом. Девушка быстро сделала свою работу — подмела, прибралась. Но и теперь никто не встал, никто с ней не заговорил, никто не проснулся. Ушла она восвояси тем же путем, каким попала внутрь горы.
И еще был случай: позвал неведомый рыцарь кузнеца на гору, чтобы тот подковал ему коня. Кузнец согласился, сделал свою работу и получил за труд полный мешок сора. Рассердился кузнец, вытряс сор из мешка прямо под горой, а вернувшись домой, узнал, что родные его уже оплакали, потому что прошел целый год, как он пропал без следа. Рассказал кузнец, что с ним приключилось, стал мешок перетряхивать, и выпали из него три дуката. Тут он понял, что дал маху, помчался обратно к Бланику, на то самое место, где сор выбросил, а там уже ни мусора, ни дукатов.
И еще с пастухом была история: пошел он искать потерявшуюся овцу да заблудился сам у Бланика и попал на год в гору. Был и другой юноша, который, как тот пастух, тоже целый год пробыл в горе, и никто о том даже не догадывался.
Только все эти истории случились давным-давно…
А теперь заперт Бланик. В пустынной местности, в уединенном краю, угрюмо высится он, словно давит на него бремя тяжких дум всех тех, кто дремлет в его глубинах. Крепко спит воинство Святого Вацлава, и еще не пришло ему время проснуться. Настанет оно в час страшной опасности, когда нападут враги, и будет их так много, что всю Чешскую землю смогут они унести на копытах своих коней. Будут сражаться чехи против могучего врага, а в самую тяжкую минуту разверзнется Бланик, и рыцари в боевом снаряжении хлынут наверх из горы, и поведет их сам Святой Вацлав на белом коне. И возле Праги случится последний жестокий бой. Страшной и яростной станет та битва, кровь потечет рекой от Страгова до самого Карлова моста, и Святой Вацлав погонит прочь иноземцев и всех врагов с родной земли. И тогда наступят мир и покой в Чехии, и отдохнет она от войн и страданий».
Сейчас бланицкие рыцари шли рядом со мной. И пусть не носили они доспехов, не держали в руках щиты и копья, не висели на их поясах клинки, но, несомненно, эти парни и девушки были воинством Святого Вацлава. Пусть не в яростной кровавой битве отвоевали они свою страну, но все-таки сделали это, совершили революцию мирным путем. Пророчество сбылось не полностью, да это и к лучшему! Есть бланицкие рыцари, есть Святой Вацлав — вон, парит над площадью на своем коне! — а вот жестокого сражения не случилось. К счастью! Нужно ли, чтобы кровь текла рекой от Страгова до Карлова моста?.. Ни к чему такие ужасы, думал я, пусть останутся они в мрачном Средневековье. Пусть останутся они в прошлом, а в Чехии наступят мир и покой.
Я шел в колонне юных бланицких рыцарей. И мне снова было двадцать лет.
Чешская кухня
Разумеется, мы не в силах обозреть всю чешскую кулинарию; только в книге И. Михайловой «Чешская кухня. Под чешское пиво» приводится около шестисот рецептов всевозможных блюд, и это далеко не полный их перечень. Мы коснемся лишь самых интересных и оригинальных моментов, связанных с этой неисчерпаемой темой, и поговорим о том, что упустили или не заметили другие авторы.
В России традиционно главным продуктом питания считается хлеб. Можно многое сказать о пользе мяса и рыбы, овощей и фруктов, о том, что организм наш нуждается в белках и витаминах, и все это будет правильно. Но для россиянина голова всему — хлеб: белый пшеничный, черный ржаной и различные его сорта, выпеченные из смешанной муки, которые обычно называют серым хлебом. Ни один завтрак, ужин и особенно обед в России без хлеба не обходится, с хлебом у нас едят суп и второе, хотя мясо всегда подается с гарниром. В европейских странах и США ситуация другая. Конечно, там тоже есть хлебобулочные изделия (в виде рогаликов, белого хлеба, булок и булочек), но их употребляют на завтрак и иногда на ужин: скажем, с яичницей, колбасой или ветчиной. Обед часто обходится без супа, первым блюдом идут салаты, а мясное второе положено есть с гарниром, рисом или картофелем. Рис и картофель богаты углеводами и вполне заменяют хлеб. Черный хлеб, как правило, употребляется лишь в качестве лечебного продукта для диабетиков — им картофель и рис не подходят. Когда Михаил Ахманов спрашивал черный хлеб в немецком или, скажем, испанском ресторане, на него глядели с изумлением и в ответ лишь разводили руками.
Чехия же в кулинарном отношении больше похожа на Россию: там тоже едят суп (он называется по-чешски «полевка»; только не вздумайте попросить «суп», ибо этим словом у чехов обозначается гриф или сип) и употребляют великое множество всевозможных сортов хлеба. Есть там и ржаной — во всяком случае, в ресторане санатория в Карловых Варах с черным хлебом проблем не возникало. Однако второе в Чехии подают на европейский манер, с большим количеством гарнира: риса, вареного картофеля, пюре или картофеля фри.
Раз уж разговор у нас зашел о национальной кухне, то в первую очередь следует поведать читателям об уникальном чешском изобретении — кнедликах, заменяющих хлеб и гарнир. Вообще-то придумали их в Вене лет двести назад (название происходит от немецкого «Knödel» — «клецки», фрикадельки), но в начале XIX века кнедлики попали в Чехию, и начался, как говорится, расцвет жанра. Нынче мир уверен, что кнедлики — исконно чешское блюдо, тогда как австрийская столица, если говорить о кулинарии, ассоциируется только со шницелем по-венски.
Поделиться книгой: