Чехия. Биография Праги

В тот день, когда я познакомился с мастером-югославом, нас повели в Пражский Град, потом к ратуше на Староместскую площадь, к Пороховой башне и по другим местам обычного туристского маршрута. Не могу сказать: «Мы пошли» — нас именно «вели», так как советских туристов водили непременно группами, и в каждой обязательно имелся куратор, следивший, чтобы никто не отставал, не общался с местной публикой и спрашивал у гида не о ценах на колбасу, а о нетленном: например, где находится Музей Ленина и с какого балкона выступал Клемент Готвальд. У нас тоже имелась дама-куратор, так что впечатления этого дня были изрядно подпорчены. Сравнивая нынешнюю поездку с первой, я чувствовал себя стреноженной лошадью, косился на всякие чудеса, мимо которых мы проходили скорым шагом, вздыхал и вспоминал друга Тонду. Гиды что-то говорили, но Прага молчала, не желая возобновить нашу прежнюю любовь. И невольно подумалось мне: та ли это Прага?.. Хочет ли видеть меня этот город?.. Или разделили нас навек проклятые годы оккупации?..

В тот момент я почувствовал себя без вины виноватым. Сам угнетенный в своей родной стране, здесь я был как бы угнетателем…

На другой день нам предстояла экскурсия в Карловы Вары, но я отказался от поездки. Прежде я в Карловых Варах не бывал, и ничего меня с этим городом не связывало, а Прага с ее летними ароматами манила куда больше, напоминая о молодости. Так что я дождался, когда наша группа сядет в автобус, помахал рукой жене и, свободный как птица, направился вниз по Виноградской улице. До центра было три остановки на метро или двадцать минут на своих двоих.

Я шел, глазея по сторонам: тут, на Виноградах, находилась масса мелких магазинчиков, где продавали ткани, шторы, обувь, косметику, хозяйственные и электротовары. В их витринах отражалось солнце, заставляя сверкать полированные чайники и кастрюли, добавляя яркости к расцветкам шелков и пестроте упаковок. День выдался погожий, как раз для прогулок, и вскоре я добрался до Вацлавской площади и встал у памятника, чтобы полюбоваться Национальным музеем. Своим куполом и расходящимися крыльями он напоминал Казанский собор в Петербурге, и так же, как шумел Невский за сквериком у собора, здесь шумела и бурлила главная площадь чешской столицы. Собственно, это даже не площадь, а широкий бульвар длиною в три четверти километра, похожий, как утверждают путеводители, на парижские. Не знаю, в Париже я не был, но с Невским определенно имелось нечто общее: здания конца XIX — начала XX веков, украшенные колоннами и балконами, лепниной и венецианскими окнами, арками, портиками и башенками. Зелени, правда, больше, а транспорта меньше, зато, увеличивая сходство, тут и там универмаги и отели, кафе, кинотеатры, рестораны, — все самое шикарное и дорогое, чем только может соблазнить столичный город. Иногда сходство прослеживалось даже в названиях: здесь — отель «Европа», у нас — гостиница «Европейская», а к ним, как зеркальное отражение питерского в пражском — центральный гастроном, «Дом моды», сувенирные лавочки и остальное в том же роде.

То был фасад, скрывавший прошлое, те бурные и трагические события, что некогда случались здесь: столкновение чешских патриотов с австрийскими войсками в 1848 году, манифестация 1939 года против захвата Чехословакии фашистами, самосожжение Яна Палаха… Палах, пражский студент, был почти моим одногодком. Он добровольно поджег себя на этой площади, перед статуей святого Вацлава, 16 января 1969 года, а три дня спустя скончался в больнице от несовместимых с жизнью ожогов: советские танки вошли в его страну, его Прагу, и он выразил свой протест в самой страшной, самой мученической форме. Царившие здесь мир и красота были декорацией, за которой таились боль и кровь, горечь и пепел…

Я покинул памятник и площадь. Я шел к той Праге, которая не знала танков и самолетов, и хоть случались в ней кровавые драмы и побоища, но, за давностью лет, они уже стали историей. Возможно, историей, имевшей отношение ко мне, но весьма и весьма отдаленное: не исключено, что в свое время мои предки жили в Праге и, после очередного еврейского погрома, перебрались в Белоруссию, а уж оттуда — в Петербург. Но если такое и могло случиться, то лет триста или четыреста назад, и мне об этом ничего не ведомо.

Я шел к Карлову мосту, центру пражской ойкумены. Я двигался в лабиринте улочек, их названия скользили предо мной: На Мустку, Гавелска, Мелантрихова, Главсова, Карлова… Помню, что шел уверенно, и, как мне тогда казалось, кратчайшим путем.

Открылась маленькая площадь Крестоносцев с памятником Карлу IV, и за ней — мощная Староместская мостовая башня, ворота, что ведут на мост с правого берега. Я миновал их, остановился у бронзового Распятия и почувствовал: что-то изменилось. Вроде бы все выглядело как вчера: текла река, сияло солнце, и с моста можно было рассмотреть городские холмы и набережные, зелень садов на склонах Града, шпили кафедрального собора Святого Вита, красные крыши домов Малой Страны и другие мосты, выше и ниже по течению. Но что-то явно изменилось. Я опять был в Праге моей юности, и она меня узнала, простила и приняла. Я был свободен, и ничей бдительный взор не буравил мне спину; в многолюдной толпе я остался с Прагой один на один, как с любимой женщиной, когда она ждет поцелуя и нежного слова. Мне чудилось, что я прежний студент, что время повернуло вспять, и что сейчас из-под остроконечной арки Староместской башни появится Тонда, подойдет ко мне и скажет: «Мишка, ты стоишь тут уже три часа. День жаркий, пора бы и пива выпить».

Мой совет тем, кто держит в руках эту книгу, тем, кто когда-нибудь окажется в Праге, на Карловом мосту: заткните уши, не слушайте вашего гида! Он сообщит, что ширина моста десять метров, а длина — пятьсот шестнадцать, что начали строить мост при императоре Карле, а закончили при его сыне Вацлаве. Еще поведает, что украшать мост статуями принялись с семнадцатого века, и теперь этих изваяний ровно тридцать: одни подлинные, другие — копии, и самым первым, примерно в 1650 году, воздвигли Распятие. Гид назовет архитектора Петра Парлержа, руководившего строительством моста, и скульпторов разных школ, трудившихся над статуями без малого три века: Якоба Брокофа и его сыновей Михала Йозефа и Фердинанда Максимилиана, Матиаса Брауна, Матиаса Якела и последнего из мастеров Карела Дворжака, творца скульптурной группы Кирилла и Мефодия (изваяние установили в 1938 году, вместо статуи не очень популярного в Чехии иезуита Игнатия Лойолы). Вам также перечислят изображенных скульпторами святых: святого Августина и святого Норберта, святого Христофора и святого Антония Падуанского, чешских святых — князя Вацлава и княгиню Людмилу, а также сомнительного святого Яна Непомуцкого (но Яна Гуса, этого истинного святого, среди них не будет).

Гид расскажет вам все это, и я спрошу: ну и что? Подобную информацию легко извлечь из книг и видеофильмов, но главное — не это, главное — впечатление. Отойдите в сторонку, взгляните на мост, прогуляйтесь по нему и ощутите ту сказочную атмосферу, что создают река, ароматный воздух, виды города и три десятка статуй. Так ли важно, кто и когда их установил, кого они изображают? Целостная картина впечатляет гораздо сильнее, и ни к чему мелкие подробности; здесь, на мосту, вы можете реально погрузиться в прошлое, почувствовать то, что стоит за каждым из нас: ощутить генетическую память многих поколений предков, чья жизнь была суровой, часто голодной и очень короткой. Однако они продолжали род человеческий, трудились и создавали красоту, пришедшую к нам словно послание из минувшего, как знак того, в чем заключается предназначение людское. Не в этом ли смысл Карлова моста и других подобных мест?

Возможны ли иные трактовки? Да, разумеется. Сам мост — символ имперского статуса чешской столицы, а изваяния — символ ее унижения. Большей частью они создавались по заказу и на средства иезуитов, доминиканцев, августинцев и прочих радетелей из католических орденов, искоренявших в Чехии протестантско-гуситскую ересь. Чехия в те времена была не свободной страной, а славянским придатком Австрийской империи, и статуи святых, в основном, не чешских, символизировали ее подчиненность католикам Габсбургам. Так что изваяния, установленные на мосту, который старше их на триста лет и создан в эпоху величия Праги, можно трактовать в определенном идеологическом смысле. Но и его нельзя втиснуть в бинарные рамки «победа — поражение», ибо галерея святых многозначна; если проследить, при каких обстоятельствах появлялись те или иные памятники, становится ясной их связь с политикой, будь то мрачное время реакции и гонений или сравнительно либеральная эпоха, когда Габсбурги предпринимали попытки умиротворить своих славянских подданных.

Разумеется, тогда, оказавшись в этом святилище над водами Влтавы, я не думал обо всех этих сложных символах и знаках. Я старался увидеть нечто новое в памятном мне пейзаже: не потому, что изменились Карлов мост и Прага, а по той причине, что я сам стал другим. Юность, увы, не воротишь, и девятнадцать лет — изрядный срок…

Я родился в послеблокадном Ленинграде в семье военного врача, и мы, как и Владо со своими родителями, буквально «жили на чемоданах», нигде не задерживаясь надолго. Кольский полуостров, Киев, Феодосия, Ялта и другие крымские городки, Калуга, Смоленск… Отец служил в военных госпиталях, в каждом по три-четыре года; если умножить этот срок на семь-восемь мест службы, как раз и получится вся жизнь офицера. Мать болела туберкулезом, обычным в те послевоенные годы недугом, и, когда ей становилось особенно плохо, меня отправляли к бабушке в Ленинград. Так я и мотался между Ленинградом и местом очередной службы отца, что наделило меня привычкой к странствиям. Повзрослев, я ей не изменил и охотно ездил всюду, куда требовала работа. А поводы для этого возникали нередко — наш институт снабжал рентгеновской аппаратурой науку и промышленность огромной страны. Я видел Норильск и Владивосток, Алма-Ату и Ташкент, Львов и Таллин, города Сибири и Урала, Поволжья, Украины и Юга России. Ни один из них не был похож на Прагу, даже Таллин и Львов, где сохранились старинные кварталы с узкими улочками, средневековая готика, башни, замки и соборы. И дело не в том, что в чешской столице таких диковин много больше — в Праге старина жива и настолько сильна, что диктует стиль всему городу. В Таллине и Львове крохотные аналоги Старого Города окружены и подавлены индустриальными пейзажами, они подобны мавзолеям, в которых хранятся кости и черепа былых владык. И к тому же там в любой день этот прах могли выбросить — ведь мне доводилось бывать в советском Таллине и советском Львове, а в те времена любую церковь, любую древность запросто сносили по воле партийных чиновников. Собственно, та же картина и сейчас наблюдается в Москве, Петербурге и других российских городах; партия уже другая, а чиновники — прежние.

Я стоял на Карловом мосту, зная, что завтра распрощаюсь с Прагой, и утешался мыслью о том, что редкие свидания лишь подогревают любовь. Вояж за пределы Союза являлся для нас с женой редкостью, настоящей экзотикой; в зарубежные командировки меня не посылали, и я был совершенно уверен, что в ближайшие двадцать лет увижу Прагу только в сладких снах. И думалось мне, что снова я встречусь с чешской столицей разве что на пенсии.

К счастью, я ошибался.

Глава 11

Немного истории. Великие бунтовщики

Люди — листья на древе истории, что опадают с приходом осени, а города — ветви, ибо живут они дольше людей. Но происходящее с людьми и городами нельзя понять вне контекста мировых событий, определяющих их судьбы, так что мы, повествуя о Праге, должны коснуться и более широких тем — таких, например, как христианство и история его расколов. Самый грандиозный раскол, на римско-католическую и православную конфессии, случился в 1054 году, однако он был не последним, особенно для западной церкви, подчинявшейся папе римскому. Следующий совпал по времени со смертью императора Карла IV в 1378 году и воцарением на чешском престоле его сына Вацлава IV. На западе Европы тогда шла Столетняя война, люди умирали от чумы, по дорогам бродили шайки разбойников, бунтовали крестьяне, и теперь к этим бедствиям добавилось еще одно: святых понтификов, возглавлявших единую прежде католическую церковь, стало двое, а потом и трое. Один папа сидел в Риме, другой — в Авиньоне, третий — в Пизе, и у каждого были свои сторонники, каждый предавал анафеме конкурентов и тянул одеяло в свою сторону. Мы не станем вдаваться в объяснение причин такой ситуации, ибо это выходит за рамки нашей книги, но нетрудно понять, каковы оказались последствия: авторитет папы как непогрешимого судьи и религиозного лидера пошатнулся, устои Церкви дрогнули, а ее служители, начиная с самих пап, предались мирским порокам — прежде всего, стяжанию власти, земель и богатств. Наступила эпоха великого брожения умов, и длилась она с 1378 по 1414 год, до созыва Вселенского собора в Констанце.

В такую вот непростую эпоху пришлось править потомкам Карла IV, королям Люксембургского дома. Их было двое: старший Вацлав и младший Сигизмунд (матери их были соответственно третьей и четвертой супругами императора Карла); имелись и другие сыновья, однако не вышедшие в короли. Вацлав, взошедший на трон совсем еще юным в том же 1378 году, отцовской мудрости, увы, не унаследовал. Он царствовал четыре десятилетия, был дважды женат и умер бездетным в 1419 году. Сигизмунду же, королю венгерскому, от отца досталось больше: хитрый изворотливый ум и склонность к политическим интригам. Он прожил почти семьдесят лет, скончавшись в 1437 году; правил Венгрией больше полувека, стал императором Священной Римской империи и после смерти брата сделался, вдобавок к прочим титулам, чешским королем.

За эти десятилетия между братьями сплошь и рядом возникали конфликты, причем Сигизмунд, как правило, предавал Вацлава, а тот хоть гневался, однако всегда его прощал. Помните легенду о святом Яне Непомуцком, который не выдал ревнивому Вацлаву тайну исповеди королевы? И другое предание — о том, как король был пленен и его спасла прекрасная банщица Сусанна? Эти пражские мифы связаны друг с другом, причем связывают их реальные события. Вацлав не ладил с духовенством, особенно с архиепископом Збинеком, который, как считал чешский государь, слишком уж вмешивался в светские дела. Разумеется, королю не понравилось, когда некий Ян, которого Збинек сделал генеральным викарием пражского архиепископства, осмелился назначить на должность нового аббата, не испросив высочайшего разрешения! Вацлав разгневался, викария Яна казнили, и в результате знатные паны подняли мятеж, причем страсти подогревал не кто иной, как Сигизмунд. Восставшие тогда действительно захватили короля, и он оказался в заключении, но вовсе не прекрасная Сусанна ему помогла, а младший брат Ян, герцог Згоржелецкий. Подобные эпизоды повторялись и в дальнейшем. Так, в 1401 году взбунтовалась венгерская знать, и теперь уже король Сигизмунд был пленен и попал в темницу. Вацлав с войском направился в Венгрию, освободил родича, а мятежников наказал. Увы, брат отплатил ему черной неблагодарностью: через год Сигизмунд захватил Вацлава, отослал в Вену (хорошо еще, что не убил и глаза не выколол!) и взял управление Чехией в свои руки. Вацлаву удалось сбежать из Вены, он вернулся в свое королевство, где его приняли с великой радостью — слишком уж усердно Сигизмунд обирал Чехию и чешских панов. Братья помирились лишь в 1411 году, когда Сигизмунду при избрании его императором понадобился голос Вацлава.

Но хватит о братьях-королях; поговорим теперь о Праге и человеке воистину великом — Яне Гусе. На Карловом мосту нет его изваяния, и там, пожалуй, было бы оно лишним среди католических святых, зато на Староместской площади воздвигли Яну Гусу памятник, который был открыт в 1915 году, в пятисотлетнюю годовщину его мученической смерти. Бронзовый Ян Гус и его соратники стоят перед Тынским храмом девы Марии, бывшем в Средние века главным собором Праги. Место самое подходящее для Гуса — ведь он проповедовал urbi et orbi, городу и миру, как говорили римляне.

Памятник работы чешского скульптора Ладислава Шалоуна — произведение монументальное, многофигурное. Гус, в колпаке и длинной накидке, в какие обряжали еретиков перед сожжением, стоит впереди, и у ног его скульптор изобразил скорбящего. Сзади, за фигурой проповедника, — женщина с детьми; тесной группой стоят сторонники великого реформатора; один из них держит чашу, символ гуситов. На постаменте высечены знаменитые слова Гуса: «Правда победит».

Прежде мы уже не раз вскользь упоминали о гуситских войнах. Теперь пришло время подробно рассказать нашим читателям о жизни Яна Гуса, этого выдающегося чешского проповедника и реформатора.

Ян Гус родился в 1369 (по другим сведениям — в 1371) году в Гусинце, в семье зажиточных крестьян. Начальное образование получил в Праге, потом окончил Парижский университет и в 1398 году, став профессором, приступил к чтению лекций в Карловом университете. Совсем скоро Гус удостоился постов декана философского факультета и даже ректора (последнюю должность он исполнял вплоть до 1410 года), а в 1402 году принял сан священника и начал служить в Вифлеемской часовне, где читал проповеди почти до конца своих дней. В период учебы во Франции Гус познакомился с идеями Джона Уиклифа, (1320–1384), английского богослова и профессора Оксфордского университета, критиковавшего католическую церковь, многие из которых он разделял. Перенесенные на чешскую почву таким пламенным проповедником, как Гус, эти идеи приняли социальную и национальную окраску. Гус обличал растление духовенства, его гордыню и жадность, критиковал излишнюю роскошь храмов и пышность церковных служб, выступал против торговли индульгенциями (то есть отпущением грехов за деньги); все это, по его мнению, было полным извращением учения Христа. Но обличение — это только одна сторона медали; другой же являлось то, что его проповеди звучали не на латыни и немецком, а на чешском. В стремлении донести до народа слово Божие на родном языке Гус не был одинок, у него имелись предшественники — Конрад Вальдгаузер, Матвей из Янова, Ян Милич из Кромержижа и другие. В XIII–XIV веках Библию полностью перевели на чешский, а император Карл основал в Новом Городе Эмаузский монастырь, или, как его еще называют, монастырь «На слованех». Все монахи здесь были по происхождению славянами, а службы проходили на чешском языке; так что во времена Гуса Эмаузский монастырь стал уже важным центром образования и искусства. В 1391 году на средства частных лиц была возведена Вифлеемская часовня, построенная таким образом, чтобы проповедник мог обращаться к большому числу прихожан. Там, как сказано выше, вел службы Ян Гус, и послушать его обличительные проповеди собиралось до трех тысяч верующих. Отметим, что Карлов университет в начале XV века также являлся крупнейшим центром просвещения и религиозных новаций; в нем трудились две сотни докторов и магистров, пятьсот бакалавров, а количество студентов из Чехии и других стран приближалось к тридцати тысячам.

В Праге во множестве мест — на стенах зданий, на памятниках, картинах, вывесках — можно увидеть чашу, обычно позолоченную. Это символ гуситского движения, а происхождение его таково. Одним из церковных обрядов является причащение кровью и телом Христовым, которые символически представлены освященными вином и хлебом. Проводивший обряд священник причащался тем и другим, но мирян причащал только хлебом, то есть они принимали причастие под одним видом. Гус и его последователи считали это кощунством — ведь Иисус принес в жертву свои кровь и плоть ради спасения всех людей, и значит, миряне тоже должны получать причащение «sub utraque specie», то есть «под обоими видами». Это требование стало своего рода квинтэссенцией гуситской Реформации. Среди гуситов образовалось два лагеря, сторонников умеренного крыла называли утраквистами, чашниками или калишниками; символическое изображение чаши украшало их боевые знамена и щиты. (Заметим в скобках, что «чаша» по-чешски будет «калих». Если помните, любимая пивная бравого солдата Швейка называлась «У калиха». Она, кстати, существует на самом деле и сейчас является в Праге такой же достопримечательностью, как и квартира Шерлока Холмса в доме 221-б на Бейкер-стрит в Лондоне.)

Но вернемся к Яну Гусу, начавшему обличать прелатов и их присных в Вифлеемской часовне. На первых порах архиепископ Збинек благоволил новому проповеднику, но постоянные жалобы духовенства привели к тому, что в 1408 году он запретил Гусу отправление обязанностей священника. Гус ответил тем, что принялся обличать самого архиепископа. Его позиция была твердой; за него стояли не только горожане-чехи, но даже король Вацлав, конфликтовавший с пражским духовенством. Последовали жалобы папе римскому Александру V (хотя был еще папа и в Авиньоне), который принял сторону архиепископа; Збинек велел сжечь книги еретика Уиклифа, предал Гуса проклятию, а папа и вовсе отлучил его от церкви. Но справиться с Гусом не удавалось. Сильного духом проповедника поддерживали многие дворяне и простые жители Праги, и конфликт из религиозного начал перерастать в национальный, в противостояние чехов и немцев. Последних было немало среди духовенства и верхушки пражских горожан, особенно в числе заседавших в ратуше Старого Города. Ситуация накалилась, Прага оказалась на грани кровавого бунта, и самому архиепископу пришлось спасаться бегством от разъяренной толпы. Что до папы Иоанна XXIII (Александр V к тому времени уже умер), то он нуждался в деньгах, и при нем торговля индульгенциями расцвела пышным цветом. Теперь Ян Гус принялся обличать самого папу.

Собственно, что же именно утверждал и чего требовал этот бескомпромиссный борец за правду? Согласно католическим догматам, папа, преемник апостола Петра и наместник Господа в царствах земных, непогрешим. Но могло ли это быть правдой, если пап оказалось целых трое — в Риме, Авиньоне и Пизе? Волей-неволей засомневаешься! Ян Гус отстаивал ценности раннего христианства и примат Священного Писания над властью папы, что делало его злейшим врагом любого из трех понтификов и всего католического духовенства. Напомним, что в те времена других конфессий в Западной Европе не существовало; еще больше столетия пройдет, прежде чем возникнут учения Кальвина и Лютера и появится англиканская церковь. Ян Гус был первым.

Опасаясь возникновения междоусобиц среди дворян и горожан, король Вацлав предложил Гусу покинуть на время Прагу. Гус согласился, удалившись в маленький городок Табор, который в недалеком будущем превратится в оплот таборитов — так называлось революционное антифеодальное крыло гуситов. Там он пишет на чешском и латыни большую часть своих сочинений и проповедует местному люду.

А между тем ситуация, при которой возник явный излишек пап, не устраивала ни духовенство, ни светских владык и прежде всего — императора Сигизмунда. По его настоянию в 1414 году в Констанце был созван Вселенский собор, собрание самых авторитетных отцов церкви, которые трудились целых четыре года. Собор низложил всех трех пап и избрал новым понтификом Мартина V, достигнув тем самым главной цели — восстановления единства католической церкви. Но имелись и другие задачи, не менее важные, и в первую очередь — борьба с ересью. А главным еретиком был, разумеется, Ян Гус.

От имени Сигизмунда ему отправили приглашение на собор, причем император пообещал, что Гус не только будет в безопасности, но и сможет изложить свои взгляды отцам церкви. Однако дискуссии не получилось: едва Гус появился в Констанце, как был взят под стражу, несмотря на охранные грамоты императора. (Между прочим, по одной из версий, Сигизмунд обещал Гусу неприкосновенность и безопасность только на пути из Праги в Констанцу. Вообще этот император был очень хитер — недаром в Чехии его прозвали «Рыжим лисом»). Чешскому проповеднику предложили отречься от своего учения. Друзья и сторонники, сопровождавшие Гуса, умоляли его сделать это ради спасения жизни, но он был несгибаем. 6 июля 1415 года собор, в присутствии Сигизмунда, вынес следующий приговор: сочинения Гуса сжечь, а его самого лишить сана и передать для осуществления казни в руки светской власти. Это означало костер.

Академик М. К. Любавский в своей «Истории западных славян» так описывает последние минуты жизни великого подвижника:

«Гуса вывели за город в сопровождении огромной толпы народа. Гус шел на смерть бодро, с молитвою и пением. Раздев его, палачи привязали его к столбу веревками и цепями. Две фуры дров, смешанных с соломой, были разложены вокруг него, покрывая его до самой шеи; к скованным ногам подложили еще две охапки. В последнюю минуту прибыл имперский маршал и еще раз предложил Гусу отречься и тем спасти свою душу и тело. Гус отвечал, что он сознает себя ни в чем не виновным и радостно умирает за истину. Палач зажег костер. Пламя охватило со всех сторон Гуса, который со взором, устремленным на небо, пел псалмы. Порывом ветра отнесло пламя ему в лицо, и он задохся в одно мгновение. Когда костер прогорел, собрали золу и обуглившиеся кости Гуса и бросили их в Рейн, чтобы почитатели ничего не могли взять на память с собой в Чехию».

Так умер один из самых могучих духом людей, когда-либо живших на Земле. Но искры от его костра разожгли огонь гуситских войн, а затем и пламя Реформации.

Весть о казни Гуса привела Чехию в ярость. Говоря об этом, мы имеем в виду все сословия: высшую знать, которая фактически правила страной при слабом короле; рыцарей, то есть мелкопоместное дворянство; последователей Гуса среди священников; профессоров и студентов Пражского университета; крестьян и значительную часть горожан. Последовали гневные петиции Вселенскому собору, а в ответ на них все сторонники Гуса были объявлены еретиками.

Однако нельзя сказать, что среди чехов царило полное единомыслие, его-то как раз тогда и не было. Знать, опасавшаяся крестьянских мятежей, составила умеренное крыло гуситов, готовое пойти на переговоры с католиками: паны требовали только свободы вероисповедания и причастия под обоими видами, «sub utraque specie», именно поэтому, как уже говорилось выше, их и называли утраквистами (или чашниками). Тогда как табориты, более радикальное крыло гуситов, объединявшее крестьян, бедных горожан и часть рыцарства, желало социальных перемен и предельной чистоты веры. Кроме того, в Праге и других городах имелось немецкое население, преданное католической церкви: бургомистры, городские судьи и другие члены магистратов были, как правило, немцами. Таковы истоки розни, что привела вскоре к кровавым побоищам, зачинщиками которых часто являлись студенты. В 1419 году разъяренная толпа ворвалась в ратушу Нового Города, находившуюся в руках немцев, и выбросила из окон членов магистрата. Осуществленная таким способом расправа положила начало своеобразному пражскому обычаю — дефенестрации, когда неугодных народу чиновников вышвыривали из кресел прямо на камни мостовой. В самый разгар этого мятежа умер король Вацлав. Как всегда бывает, междуцарствие оказалось чревато потрясениями: народ стал рушить католические церкви и монастыри, духовенство из которых в ужасе бежало.

У таборитов нашелся грозный предводитель — великий полководец Ян Жижка (1360–1424). Глядя на его огромный монумент в Жижкове, невольно вспоминаешь такого воителя, как Ганнибал, но Жижка, в отличие от него, умер непобежденным. Он был человеком мрачным и суровым по характеру, опытнейшим боевым вождем, всей своей жизнью подготовленным к выпавшей ему роли лидера. Происходивший из семьи обедневших дворян, Жижка провел молодость при дворе короля Вацлава, а в зрелые годы много сражался, участвуя во всех знаменитых битвах той воинственной эпохи: при Грюнвальде (где лишился левого глаза), при Азенкуре, в войнах венгров с турками и в иных схватках, — словом, повсюду, где рыцарь может показать свое умение и удостоиться славы. Очевидно, славы и денег он так и не нажил, зато боевой опыт приобрел богатейший. Примкнув к радикальному крылу гуситов, Жижка быстро сделался его лидером, создал из разрозненных отрядов грозное войско и выстроил укрепленный лагерь на горе Табор.

Сигизмунд, объявивший себя наследником чешского престола, но чехами не признанный, выступил против еретиков и мятежников в крестовый поход. Трудно сказать, сколько всего бойцов насчитывала его армия (некоторые источники называют огромные цифры, до ста тысяч), но войско, подошедшее к Праге, тоже было изрядным и составляло тридцать тысяч солдат. Жижка разбил крестоносцев, имея всего четыре тысячи, и случилось это на холме Витков на подступах к Праге в 1420 году. Теперь это место называется Жижков, и памятник гуситскому полководцу стоит примерно там, где он выиграл сражение. В одной из последующих схваток Жижка лишился и второго глаза, что не помешало ему успешно командовать армией: в 1422 году, во время второго крестового похода, он нанес Сигизмунду сокрушительное поражение при Немецком Броде. Потом войско Жижки заняло Прагу, но вскоре сам он умер от чумы. Таборитов возглавили другие вожди, но среди них уже не было столь талантливых и грозных, как Ян Жижка.

Кажется просто невероятным, что этот человек умудрялся побеждать армии врагов, имевших огромное численное превосходство. Разумеется, много значили правильный выбор позиции, внезапность нападения, энтузиазм и стойкость воинов, их железная дисциплина и непоколебимая вера в своего вождя. Но имелась у Жижки и особая, как мы бы сейчас выразились, новация — тяжелые боевые возы, экипажи которых были вооружены арбалетами, копьями и палицами, — своеобразный прообраз танков. Их использовали разными способами: например, при атаке возы могли проломить и рассеять вражеский строй, а в случае обороны их соединяли цепями, превращая в укрепление. Да уж, в военном деле Жижка несомненно был новатором.

Следующие десять лет после его смерти прошли в борьбе двух гуситских партий друг с другом, с католиками и с крестоносными полчищами императора. При этом совершались страшные жестокости; страна истощилась и обезлюдела. Наконец утраквисты заключили мир с Сигизмундом, составив и утвердив у него так называемые Пражские компактаты — соглашение, гарантирующее свободу вероисповедания. Недовольные этим табориты взялись за оружие, но потерпели поражение в битве под Липанами в 1434 году. Сигизмунд был признан чешским королем и торжественно въехал в Прагу, но вскоре умер в весьма почтенном возрасте, ибо ему к тому времени уже исполнилось шестьдесят девять лет. Чехия опять осталась без правителя, погрязнув в смуте и междоусобицах.

Они длились почти целый век, вместивший в себя недолгое владычество Альбрехта Австрийского и его сына Ладислава, разгром таборитов, правление «гуситского короля» Иржи из Подебрад, войны с венграми и борьбу за чешский трон между венгерским властителем Матвеем Корвином и польским принцем Владиславом. Последнего избрали паны, и он все же стал чешским королем после Иржи Подебрадского, был коронован в Праге и правил довольно долго, с 1471 по 1516 год. Но большого счастья это Чехии не принесло; король был слаб, а высшее дворянство — сильно, так что знатные паны фактически сами управляли страной, собираясь время от времени на сеймы. До гуситских войн основная часть земель принадлежала королю и духовенству, но теперь ситуация изменилась — земельные угодья были сосредоточены в руках высшей аристократии, владевшей огромными поместьями. Это было завоеванием и победой панства, народу же достались только свобода веры и причастие «под обоими видами». В наши дни Чехия — католическая страна, но в том далеком прошлом подавляющая часть населения исповедовала протестантизм гуситского толка.

После Владислава на престол взошел его сын Людовик, но и с ним чехам не повезло: он процарствовал только десять лет и погиб в битве с турками. Новым королем избрали Фердинанда I Австрийского, и с 1526 года Чехия прочно вошла в состав монархии Габсбургов. В этом пестром конгломерате народов и стран она проделала скорбный путь от независимой державы до провинции, не слишком любезной сердцам верховных властителей.

Но Прагу еще ждал краткий миг величия.

Глава 12

Славный пражский грош

Почему грош «пражский», понятно, а вот что значит в данном случае эпитет «славный»?

Когда в далеком 1967 году чешские студенты знакомили гостей из Ленинграда с окрестностями Праги, то одна из экскурсий была в городок под названием Кутна-Гора, где находятся старинные серебряные рудники и монетный двор, ныне превращенный в музей. Михаилу Ахманову запомнилось, как молоденькая девушка-гид, рассказывая историю городка, рудников и монетного двора, с большим уважением отзывалась о монете, именуя ее «славный пражский грош». Вот почему мы именно так и назвали эту главу.

Хотя понятие «славный» имеет в русском языке два значения — «обладающий славой» и «добрый, хороший», экскурсовод несомненно имела в виду «прославленный». Это и в самом деле так, ведь в былые времена пражский грош славился по всей Европе. Но прежде чем говорить о нем, потолкуем о серебре, а точнее — о серебряных залежах, которыми Чехия весьма богата. Как гласит легенда, однажды пришли к Пршемыслу жители Чешской земли и стали просить, чтобы вещая Либуша поведала им, где в недрах земли спрятаны металлы. А дальше дело было так:

Выслушав просьбы владык и старейшин, Пршемысл велел им идти обратно в свои селения, а через пятнадцать дней снова явиться в замок. Когда в назначенное время посланцы родов опять прибыли в Вышеград, то увидели они князя, сидевшего на престоле, а рядом с ним — Либушу на деревянном троне, помеченном ее знаками.

— Слушайте, доблестные владыки и мужи чешской земли! — обратился к гостям Пршемысл. — Слушайте речи своей матери! И вас, и ваших потомков обогатит она теми словами.

Все обратили взоры на княгиню. Она же, охваченная вещим Святым Духом, встала и направилась через двор к самому краю стены. Пршемысл шел рядом с нею, за ним следовали владыки и девичья дружина. Остановившись на высокой скале над Влтавой, Либуша заговорила:

— Все, что скрыто в скалах и в глубинах земли, явят вам боги моими устами. — Она протянула руки к западу, туда, где заходит солнце, и молвила: — Вижу гору Бржезову, а в ней — жилы серебряные. Кто будет искать, тот найдет там богатство. Но соседи с запада, званые и незваные, захотят этим богатством завладеть. Вы же берегите все, что даровано вашей землей, чтобы из этих сокровищ не сковали для вас оковы недруги ваши.

Потом, обратив свой взор на юг, произнесла княгиня:

— Гору вижу Иловую, полную золота. В нем кроется великая власть и мощь. Но разорит она вас и быстро истает, если погаснет в вас огонь святой любви.

Повернулась Либуша налево, к восходу солнца, и стала так вещать:

— Стоит там гора с тремя вершинами, луну собою заслоняет, и сокрыт в недрах ее великий клад серебра, в трех хребтах горы трижды иссякнет металл и трижды появится вновь. Будет она манить чужеземцев, как липа в пору цветения манит пчел. Но не под силу трутням завладеть ее богатствами. Только трудом пчелы из серебра появляется золото.

Договорила Либуша и, обратившись на север, продолжила:

— Гору вижу Кржупнутую, а в ее глубине — олова и свинца тусклый блеск. Места эти охраняйте бдительно, и да будет так на вечные времена. Если ослабите силу хоть на пядь, потеряете навсегда великую долю своих богатств.

Открыла Либуша тайны металлов, а затем обратилась к владыкам и старейшинам, которые слушали ее почтительно и молча:

— Блеск семи металлов светит в ваших землях, колосятся золотом ваши поля. Роду вашему жить тут веки вечные, и будет он силен и богат, если святыми вам станут земля отцов, их кровь и труд, если перед чужеземцами вы не склонитесь, если, помня старинные обычаи предков, братьями будете братьям своим.

Город Кутна-Гора находится на востоке, в шестидесяти километрах от Праги. Основан он в первой половине XIII столетия при серебряных копях, столь богатых, что давали они в тот век третью часть всего серебра, которое добывали тогда в Европе. Так что не зря Пршемысла Отакара II называли Серебряным королем! При его сыне Вацлаве II начали чеканить монету, и стала Кутна-Гора вторым по богатству и значению городом в Чешском королевстве после Праги. В середине XVI века серебряные залежи истощились, город сильно пострадал во время гуситских войн и постепенно пришел в упадок. Но от эпохи величия остались в нем прекрасный готический собор святой Барбары (Варвары), несколько других костелов и Влашский монетный двор.

В переводе с чешского «влашский» значит «итальянский». Когда Вацлав II решил в 1300 году начать чеканить собственную монету, в Кутну-Гору были приглашены итальянские банкиры и мастера, потому и сделался монетный двор «влашским». Славный пражский грош короля Вацлава II весил примерно 4 грамма, и серебра в нем было много. На одной стороне монеты изображались корона, титул и имя государя, на другой — лев, герб Чехии. Гроши чеканили вплоть до 1547 года, но весить они стали меньше: сначала 3,5–3,7 грамма, а в XV веке, при Вацлаве IV, — 2,4 грамма, причем серебра в этой монете было уже чуть больше половины. Тем не менее пражский грош на протяжении нескольких веков не только являлся главным платежным средством в Австрии, Венгрии, Германии, Польше, но и был хорошо известен в других странах, в том числе и на Руси. Торговцы нуждались в звонкой монете, а пражских грошей изготовили много, так как Вацлав II обязал владельцев рудников сдавать все добытое на монетный двор. Обращение серебра в торговле и его вывоз в другие страны разрешались только в виде монет.

Теперь разберемся со словом «грош», прочно вошедшим в русский язык как синоним дешевизны. Мы говорим «грошовое дело», «цена — медный грош», потому что в России во второй половине XIX века медный грош составлял всего-навсего половину копейки. Слово «грош» не русское и не чешское, оно происходит от латинского «grossus» и итальянского «grosso» — «большой». Впервые гроссо, то есть «большой грош», начали чеканить в торговых городах Северной Италии: Генуе, Флоренции, Венеции и других примерно в 1170–1200 годах. Монета весила всего 1,5 грамма, но по сравнению с находившимся уже в обращении генуэзским денарием была в четыре раза тяжелее, потому и стала считаться «большой». В Средние века монету с таким названием чеканили не только в Италии и Чехии, но также в Германии, Франции, Англии, Польше и других странах: кое-где грош дожил до нашего времени как мелкая разменная монетка. Но самый знаменитый грош — несомненно пражский.

Возникает вопрос: какая монета стала ходить в Чехии, когда в 1547 году иссякли кутногорские залежи? Тут стоить вспомнить, что к этому времени чешскими землями управлял Фердинанд I Австрийский, и Чехия вот уже лет двадцать входила в состав монархии Габсбургов. В Австрии же имелась своя национальная монета, серебряные талеры весом в 29 граммов, которые начал чеканить в 1484 году эрцгерцог Тироля Сигизмунд. Талер был равен по стоимости золотому гульдену или флорину (2,5 грамма золота), и поначалу его называли гульденгрош, а потом — просто серебряный гульден. Потребность в такой крупной монете была вызвана расширением торговли, и талер быстро распространился по Европе. В несколько измененном виде слово «талер» фигурирует в названиях денежных единиц многих стран; самый известный наследник талера — доллар. Иногда названия менялись до неузнаваемости: например, испанский талер был известен как песо или пиастр, а австрийский — как гульден. Талер — гульден чеканили из тирольского и чешского серебра, причем не только в Тироле, но и в Чехии начиная с 1518 года. Талер состоял из более мелких разменных монет: в Австрии и Южной Германии это были крейцеры, а в Северной Германии — гроши.

Хотя история чешских монет интересна и сама по себе, но сейчас, на наш взгляд, самое время вспомнить легенду, упомянутую нами в восьмой главе. Помните бедного пражского студента, который вселился в «Дом Фауста»? Скорее всего, это случилось уже после окончания правления императора Рудольфа II (1584–1612), при котором чудотворец Келли, прообраз доктора Фауста, появился в Праге. Поэтому наш студент ежедневно находил в мраморной чаше не пражский грош, а талер, который весил раз в десять больше. Много это было или мало? Покупательную способность талера наглядно иллюстрирует такой пример. Управлявшая Флоренцией Синьория наняла мастера Ринальдо ди Вилламагна для отливки пушек и производства пороха. Жалование этому, как мы бы сейчас выразились, дефицитному специалисту было положено тридцать золотых дукатов год, что в пересчете на серебро дает четыре талера или сорок пражских грошей в месяц. У нашего студента денег было в семь раз больше.

К XX веку никаких грошей, талеров или гульденов в Чехии уже не осталось, и денежной единицей стала крона. Эта монета не менее почтенное изделие, чем талер; вероятно, впервые крона появилась во Франции в 1340 году в правление короля Филиппа VI. Это была золотая монета весом примерно 5,44 грамма. Ее название происходит от латинского «corona», французского «courone» или английского «crown» — корона. Королевская корона являлась излюбленным сюжетом для изображения на монетах, так что золотые и серебряные кроны выпускались многими странами и до сих пор сохранились как денежная единица в Чехии, Дании, Исландии, Швеции, Норвегии и на Фарерских островах. Свою крону (по-чешски она называется «коруна») Чехословакия унаследовала от Австро-Венгерской империи, где в 1892 году была проведена реформа: в основу денежной системы положили крону, в которой содержалось 0,3 грамма золота. Чеканились золотые монеты достоинством в двадцать и десять крон, а также серебряная в одну крону, а прежний гульден приравнивался к двум кронам. Чеканку монет из драгоценных металлов вскоре свернули, вместо них ввели банкноты, которые просуществовали до 1924 года, а затем были заменены шиллингами. Но в Чехословакии, получившей независимость после Первой мировой войны, крона осталась и отлично себя чувствует в Чехии до сих пор. Бывало, конечно, что старые банкноты и монеты заменяли на новые, но на памяти авторов этой книги крона неизменно сохраняла стабильность, и ее курс по отношению к доллару менялся незначительно.

Вообще нам очень нравятся кроны, хорватские куны, английские фунты и другие национальные европейские валюты, устоявшие под напором безликих евро. И мы искренне сожалеем о почивших в бозе французских франках, немецких марках и прочих лирах с песетами. Ведь с ними от нас и наших потомков ушла частица истории.

Глава 13

Рассказывает Владо Риша: Прага моей юности. Комедии и драмы

Алоис Ирасек поведал миру старинные чешские сказания, но есть в нашем фольклоре и новые, столь же занимательные. Вернусь снова во времена своего детства и расскажу вам одну историю, которая лет через двести наверняка превратится в легенду. А на самом деле — это чистая правда!

Моя матушка была актрисой, и случилось ей в пятидесятые годы играть в театре городка Колин, что в шестидесяти километрах от Праги. Артистическую уборную она делила с Кветой Фиаловой, в будущем знаменитой актрисой театра и кино, ставшей в СССР очень популярной после выхода на экраны фильма «Лимонадный Джо». В этой остроумной пародии на американские вестерны Фиалова сыграла Торнадо Лу, певицу из салуна. Помню, мама говорила мне, что роль эта подошла пани Квете как платье, сшитое точно по ее мерке. Без сомнения, пани Фиалова — женщина незаурядная, и недаром ее загадочная улыбка и мечтательный, немного отсутствующий взгляд еще долго помнились моей матери.

Да и вообще, Квета Фиалова безусловно является одной из живых пражских легенд. 1 сентября 2010 года ей исполнился восемьдесят один год. Она живет в чешской столице и до сих пор продолжает активно работать — в последнем фильме пани Фиалова снялась в 2009 году, а всего за время своей артистической карьеры сыграла в шестидесяти пяти фильмах. Три картины с ее участием: «Лимонадный Джо» (1964), «Призрак замка Моррисвиль» (1966) и «Адела еще не ужинала» (1978) (причем в первых двух Фиалова снималась вместе с известным чешским певцом и актером Вальдемаром Матушкой) — стали у советского зрителя культовыми.

Так вот, тогда, в далекие пятидесятые, в Колине пани Квете негде было жить. Но она не стала снимать квартиру, а с присущим ей небрежно-легким отношением к жизни поселилась на местном кладбище, обосновавшись в одной из роскошных гробниц. Тут, в склепе, рядом с покойником, она поставила раскладушку и газовую плитку. Было лето, и при таком образе жизни никаких бытовых сложностей не возникало.

Проблемы возникли тогда, когда пани Фиалова решила воспользоваться теплыми летними днями для обретения здорового красивого загара. Загорала она топлесс, непринужденно устроившись на пригорке, доступном взглядам посетителей и посетительниц кладбища. Некоторых дам это раздражало (хотя вообще их мало чем можно было удивить), и они пожаловались в городской Народный совет.

Через некоторое время пани Фиалову повесткой вызвали к председателю местного совета.

— Товарищ Фиалова, вы не можете жить на кладбище! — сказал ей председатель.

Пани Квета нежно ему улыбнулась и спросила, могут ли ей предложить взамен хоть какое-то жилье. Увы, ничего подходящего для молодой артистки не нашлось. Поэтому председатель без обиняков перешел к следующему пункту:

— Товарищ Фиалова, раз уж вы сейчас временно живете на кладбище, то должны понимать: вы не имеете права загорать там в полуголом виде!

Пани Квета опять улыбнулась, устремила на председателя свой мечтательный взгляд и расстегнула блузку. А грудь у нее, надо сказать, была роскошная.

— Неужели вам не нравится?.. — поинтересовалась она.

Председатель смешался, потерял дар речи и только глядел на нарушительницу порядка как зачарованный: зрелище и впрямь было восхитительное. Наконец он все же очнулся и, тяжело вздохнув, выдавил:

— Наверное, будет лучше, если мы предоставим вам жилье.

На следующий день пани Квета получила ключ от однокомнатной квартиры.

Но давайте вернемся из Колина в Прагу. Наша семья переехала туда во второй раз, когда отец начал работать в Министерстве обороны, а я уже ходил в среднюю школу. Наша школа считалась в Дейвице (это район, расположенный на левом берегу Влтавы, неподалеку от Градчан) одной из лучших, поскольку давала хорошее образование, и большинство выпускников успешно поступали затем в вузы. Можно сказать, школа наша даже была элитной, поскольку в Дейвице в то время жили семьи министров и других высокопоставленных чиновников. Впрочем, и сейчас ничего не изменилось: здесь, кстати, находится вилла экс-президента Чешской республики Вацлава Гавела.

Здание моей бывшей школы построили в 1937 году, и ее до сих пор называют Французской гимназией: ведь перед Второй мировой войной занятия в ней велись на французском языке. После войны начались разнообразные пертурбации: сначала в здании разместилась средняя школа, затем медицинское и, наконец, педагогическое училище. Школа наша была знаменитой, и среди ее выпускников встречались весьма известные личности: например, Владимир Тесаржик, сын героя Советского Союза Рихарда Тесаржика. Владимир, в будущем популярный певец и музыкант, тогда уже начал заниматься музыкой, однако в школьные годы у него иной раз возникали проблемы с поведением: до образцового пай-мальчика Тесаржику было далеко.

Но самые яркие мои воспоминания о школьных годах относятся не к одноклассникам, а скорее к моим учителям. Вот, например, наш преподаватель биологии и химии, имевший кличку Пижи. Как сейчас вижу этого невысокого, широкоплечего и на редкость злобного типа, который круглый год ходил в одном и том же пиджаке, порванном под мышками, и считался непримиримым, я бы сказал, даже воинствующим трезвенником, ибо Пижи был свято убежден: необходимо срочно принимать меры по искоренению пьянства. В день получки он всякий раз направлялся в ближайший винный магазин и на половину своей зарплаты закупал спиртное. Потом начиналось самое интересное: покинув магазин, Пижи одну за другой раскупоривал бутылки и выливал их содержимое в канаву. Прохожие с недоумением наблюдали за этим кощунством, а мы, мальчишки, ходившие в такой день за Пижи по пятам, от души развлекались. Хотя, признаться, вылитых зря напитков нам было очень жаль.

Другая история связана с русским языком. Надо заметить, что я всегда был заядлым читателем, а к писательству меня подвигла нехватка книг любимого жанра, которым, само собой, является научная фантастика. Раз читать было нечего, я стал писать сам, и со временем обнаружил, что издатели готовы напечатать мои истории, а поклонники фантастики с интересом их читают. Но в то время, о котором я сейчас веду речь, до этого было еще далеко. Увлекшись фантастикой, я вскоре выяснил, что в Чехословакии ее издают в очень скромном количестве, но зато в Праге есть магазин русской книги, где можно кое-что приобрести. Помните слова поэта: «Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин»? Однако нормальные люди Ленина не читали, они читали Ивана Ефремова и братьев Стругацких. Вот почему я стал усердно заниматься русским языком, а отнюдь не благодаря школе и нашей преподавательнице! Со временем я знал русский лучше нее и в глубине души испытывал настоящее торжество. Много позже, когда мне самому пришлось учительствовать, я на собственной шкуре прочувствовал, как противны и несносны ученики, полагающие, что они знают больше преподавателя. Такой вот бумеранг!

Когда дело дошло до выпускных экзаменов, я был спокоен, так как считался одним из лучших учеников в классе. В то время в обязательном порядке сдавали три предмета (чешский язык, русский язык, математику) и еще один по выбору. Я выбрал химию, поскольку собирался дальше учиться по этому профилю.

И все бы ничего, да вот только подвел меня длинный язык — не русский и не чешский, а мой собственный. В нашей школе на верхнем этаже был оборудован специальный лингафонный кабинет, где при помощи наушников, магнитофонов и других технических новинок, которыми ни учителя, ни ученики пользоваться не умели, можно было изучать иностранные языки. К тому же крыша в этом помещении протекала, и в дождь там набиралось на полу несколько сантиметров воды. На экзамене по русскому мне пришлось несладко: «русистка», как мы ее называли, всячески терзала меня, желая наказать за былую самонадеянность. Под конец она придумала такое задание — я должен был выступить в роли экскурсовода: провести по школе советского гостя-комсомольца и все ему показать. Я принялся старательно описывать нашу школу, один этаж за другим, давая подробные пояснения. Члены комиссии, слушавшие меня, одобрительно кивали, и только у «русистки» был кислый вид, словно она жует лимон. Так мы добрались до гордости школы — суперсовременного лингафонного кабинета, оснащенного магнитофонами и наушниками. И здесь черт дернул меня за язык: я назвал его «бассейном для изучения иностранных языков». «Русистка» рассвирепела, и дело кончилось плохо — по русскому я схлопотал тройку (кстати, единственную в аттестате). Меня примерно наказали за то, что я пытался сделать посмешищем экзамен и наше учебное заведение.

Распрощавшись с родимой школой, я перебрался на сотню метров севернее: поступил в институт, в Высшую химико-технологическую школу. Начались студенческие годы.

Как известно, Чехия — страна пива, и здесь на каждого жителя, включая стариков и младенцев, приходится в год сто шестьдесят литров этого напитка. Но я к пиву равнодушен — возможно, потому, что родился в Словакии, где популярны более крепкие напитки. Впрочем, с ними я тоже не особенно усердствую.

Я люблю спорт и до сих пор играю в баскетбол. И вот случилось так, что мои неприязнь к пиву и страсть к спорту соединились самым причудливым образом: мне, как спортсмену и человеку непьющему, доверили проводить состязания, где пиво было одной из главных составляющих. Наш институт находится в Дейвице, рядом с Градчанами, да и до Малой Страны и Старого Города оттуда тоже недалеко. Здесь, как выяснил Михаил Ахманов еще в первый свой визит, настоящее изобилие пивных и пивнушек. С учетом этого я проложил маршрут длиною примерно шесть километров, который начинался у здания института, затем вел по Кларову в Старый Город, а оттуда по Нерудовой улице к Граду и обратно в институт. Это состязание я назвал бегом по пивной кривой (на чешском — по «пивокршивке»). Команде из трех человек (два парня и девушка) полагалось пробежать вдоль всего маршрута и по дороге выпить пива в каждой пивной, что подтверждалось свидетельством официанта. Девушка не пила, ей нужно было довести парней до цели (на тот случай, если ноги им изменят). Непростая задача, если вспомнить, что только на Нерудовой улице семнадцать пивных! Многие участники финишировали очень утомленными, а некоторые и вовсе падали на маршруте. Но «пивокршивка» прижилась, и впоследствии студенты-химики проводили это состязание дважды в год не меньше десяти лет подряд. Конечно, химики в основном занимаются наукой, однако не отказывают себе и в скромных развлечениях.

Но как часто, как тесно комическое переплетается в жизни с трагическим! Наступил 1968 год, и 21 августа в Прагу вошли советские танки.

До этого дня нам казалось, что социализм может превратиться во что-то иное, в то, что стали называть «социализмом с человеческим лицом». «Пражская весна»… Я, далекий от политики девятнадцатилетний мальчишка, поначалу вроде бы и не заметил особых изменений, ведь химия одинакова при любом политическом режиме. Правда, появились более интересные книги и фильмы, в театрах шли спектакли, каких прежде не было, и люди говорили, что грядет новое время…

А потом все мы испытали шок. Оккупация!

На одной стороне той небольшой улички в Дейвицах, где мы тогда жили, размещался Генеральный штаб, тогда еще не чешской, а чехословацкой армии, а на другой — воинские казармы. Везде стояли советские танки, и их орудия были нацелены прямо в эти здания. Зрелище, прямо скажем, страшное, но чувствовалось, что сами русские солдаты пребывали в смятении, иной раз толком не понимая, что же такое происходит. Жители Праги, разумеется, не испытывали к ним дружеских чувств: либо игнорировали их, либо обзывали оккупантами. Так длилось два или три дня, потом все как-то поутихло, словно по бурной воде разлилось масло.

Как выяснилось, многие советские солдаты тогда и правда не знали, где они находятся. Я говорил с ними, и одни не верили, что оказались в Чехословакии, думали, что попали в Австрию, а другие, понимавшие, что очутились в Праге, горели воодушевлением исполнить свой интернациональный долг. Им сказали, что здесь якобы расстреливают коммунистов, вешают их на фонарных столбах, и нужно прекратить бойню и восстановить социалистическую законность. Разумеется, все это было ложью.

Даже на нашей тихой улице иной раз случалось страшное. Во дворе у нас стояло несколько советских танков, они расположились прямо на лужайке, где всегда играли дети. Мощные бронированные машины, наглухо закрытые со всех сторон и огромные: как мне казалось, высотой с дерево. И вот как-то ночью — было около двух часов — я заглянул на кухню попить воды. Кухонное окно выходило во двор. Едва я включил свет, как тут же загрохотало: ра-та-та! По счастью, очередь, которую выпустил бдительный солдат, не попала в наши окна, а ушла куда-то в неизвестность. С тех пор, все то время, пока танки стояли в нашем дворе, я не отваживался включать свет ночью.

Иногда я разговаривал с солдатами, пытался объяснить, как выглядит их присутствие в городе для нас, пражан. Верили мне не всегда, но постепенно все больше становилось тех, кто задумывался: а ведь дело обстоит совсем иначе, чем им говорят. Вокруг был мирный город, и никто не болтался на фонарных столбах. Солдаты начинали понимать, что им лгут.

Однажды, это было 25 или 26 августа, я отправился утром за продуктами. На ступеньках перед маленьким магазинчиком сидел русский солдат, совсем молоденький — должно быть, мой ровесник. Сидел он на этих ступеньках и плакал. Я остановился и спросил, что случилось. Парень вытянул руку — на ладони у него лежала пятикроновая монетка.

— Я ее нашел, — произнес он. — Я постоянно голодаю, голодаю с того самого времени, как нас сюда отправили. Кормят здесь очень плохо, а еды у нас с собой нет. Я нашел монету и решил купить хлеба. Но мне ничего не хотят продать, потому что я — оккупант!

Я глядел на этого солдатика, который казался таким беспомощным и несчастным. Сытые партийные вельможи, никогда не знавшие голода, послали беднягу невесть куда, и он, похоже, даже не понимает зачем. «Чтоб им самим голодать до скончания дней!» — подумал я. Потом взял у парня монетку и купил ему две булочки.

А оккупация продолжалась, и мирные манифестации в знак протеста шли непрерывно. Бастовали студенты нашей Высшей школы и других институтов, но тщетно — никакого толку от этого не было. Чужие войска оставались у нас, страну охватывала апатия, и «Пражскую весну» постепенно сменяла очередная суровая «зима», растянувшаяся на двадцать долгих лет. Однако не все могли смириться с подобным положением вещей.

В числе этих последних был Ян Палах, студент Карлова университета. 16 января 1969 года он в знак протеста устроил самосожжение на Вацлавской площади, и его похороны 25 января стали всенародной манифестацией против оккупантов. В ней участвовали студенты всех пражских вузов, и я был организатором шествия от нашего Химико-технологического института. Провожали Палаха не только студенты, людей было великое множество, десятки тысяч, и нам тогда казалось, что принесенная Палахом жертва не напрасна. Но реакция властей оказалась совсем не такой, как ожидал народ, и 25 февраля другой студент, Ян Зайиц, устроил самосожжение на том же самом месте, что и Палах. В апреле, в городе Иглава, примеру этих мучеников последовал еще один юноша, Эвжен Плоцек.

Чем были эти страшные акты самосожжения? Крайней формой протеста, которая хоть и не изменила политическую ситуацию в Чехословакии, но глубоко потрясла общественное сознание. Люди, за несколько месяцев уже привыкшие к оккупации страны, постепенно впали в ступор, оцепенели и в такой летаргии чувств и разума ничего не могли предпринять. Разбудить народ, поднять его на борьбу, вдохнуть в сердца соотечественников мужество — вот чего хотели Ян Палах и его последователи, эти великие подвижники и мученики.

Теперь мы знаем, что эти юноши погибли не зря. Через двадцать лет, в «Палахову неделю», с 16 по 22 января 1989 года, прокатились по Праге акции протеста, показавшие, что народ не желает больше мириться с коммунистическим режимом. То были предвестники ноябрьских событий, той самой «бархатной революции», что принесла Чехии свободу. И началось все в далеком 1969 году на Вацлавской площади, где сейчас установлен памятник Яну Палаху и Яну Зайицу, этим подвижникам.

Ян Палах похоронен на Ольшанском кладбище в Праге, и память о нем увековечена многократно. Его именем названы астероид, открытый чешским астрономом Когоутеком, площади в Праге и Брно, Кракове, Варне, Люксембурге и еще в одном голландском и двух французских городах. Я, как и многие другие люди, глубоко преклоняюсь перед этим человеком. За долгие века Чехия пережила много бед, и не всегда рождались в нашей земле воины, готовые помериться силой с врагами, а вот в мучениках недостатка не было.

Вероятно, такова уж чешская традиция.

Глава 14

Еврейский город

На свете немало городов, где сохранилась старина: дворцы и замки былых времен, древние соборы, ратуши и башни; там, пусть и не в таком изобилии, как в Праге, но все же можно увидеть готику и барокко, ренессанс и романский стиль. Нельзя сказать, что кафедральный собор Святого Вита абсолютно уникален — ведь Матиас из Арраса, проектируя его, ориентировался на кафедральные соборы в Тулузе и Нарбонне, на французскую готику. Правда, впоследствии Парлерж, Тирол, Вольмут и прочие мастера добавили элементы иных архитектурных стилей, однако все-таки существуют определенные аналогии, и нечто подобное можно увидеть и в других местах. В пышном Париже, царственном Лондоне, веселой Вене, строгом Петербурге вы обнаружите частицы Праги: похожее здание, старинную аптеку, королевский дворец, музей с картинами, статуями и рыцарскими доспехами. Но есть два чуда, которых больше не найти нигде в мире: Карлов мост и Еврейский город. Мы можем только радоваться, что волшебный мост и загадочный «город в городе» сохранились до наших дней, являя людям красоту и тайны прошлого.

Еврейский город, как и мост, многозначен, а потому поговорим о его семантической символике. С одной стороны, это древнее поселение евреев с синагогами и внушительным кладбищем, особый мир, похожий и непохожий на остальную Прагу. С другой стороны, это музей, какого больше в мире нет; его здания полны сокровищ, утерянных в иных местах, ибо такова судьба еврейского народа — чаще терять, чем находить. А тут все заботливо собрано, свезено из многих синагог Богемии, Моравии, Европы: священные рукописи и книги, драгоценные ткани, подсвечники, мебель, серебро. Однако не всюду здесь царят роскошь, блеск и сияние, есть тут, увы, и такое место, что выглядит пустым, и только стены его молчаливо свидетельствуют о былой трагедии: на них — имена тысяч и тысяч евреев, погибших во время гитлеровской оккупации. Это еще один, третий смысл — напоминание о холокосте. В заключение можно также добавить, что Еврейский город — источник старинных легенд, здесь царит атмосфера магии и чародейства, а камни кладбища хранят имена многих достойных людей, евреев, но одновременно и пражан. Есть тут и такие личности, что в первую очередь были пражанами, а уж потом — евреями, и в этом другие смыслы, другие знаки, что подает нам старинный город.

Но начнем сначала, с седой старины, со времен святого Вацлава. Именно тогда, в X веке, в Праге (точнее, в пражских городах) появились евреи. Первоначально жили они где придется, но через пару столетий начали селиться к северу от Старого Города, в особом районе, который теперь именуется Йозефов. Поводом к этому явились гонения на евреев, объявленные римской церковью; в такой ситуации лучше было держаться вместе, дабы проще было защищаться от погромов.

Отношения между властью и евреями четко регламентировал Пршемысл Отакар II, определивший их статус в 1254 году особым документом. В нем указывалось, где евреи должны жить, какие носить отличительные знаки и чем заниматься для прокорма. Все ремесла для них находились под запретом, торговать разрешалось лишь кожами и разным хламом, а главным их занятием считалось ростовщичество — греховный промысел, не подходящий христианам. Еврейская община напрямую подчинялась королю, и ее члены были «слугами казны», которую им приходилось пополнять, если государь нуждался в займах. Король, в свою очередь, обещал евреям покровительство и защиту от нападений христиан, что выполнялось далеко не всегда — история Праги знает погромы и выселение евреев из города. Впрочем, в других местах было не лучше, и даже император Карл, правитель миролюбивый и мудрый, сам не упускал случая поживиться за счет евреев и не чинил препятствий в этом деле своим христианским подданным. Так, в Нюрнберге в 1349 году он разрешил горожанам снести еврейские кварталы, что сопровождалось погромами и массовыми убийствами (погибло пятьсот шестьдесят человек). Времена Вацлава IV стали для пражских евреев настоящим бедствием: в 1389 году, на Пасху, случился страшный погром, во время которого были убиты три тысячи человек. Тем не менее, еврейская община росла, вбирая в себя переселенцев из Венгрии, Польши, Германии и даже Испании. Со временем запрет на профессии ослабел, христиане, особенно ломбардские банкиры, начали активно вторгаться в сферу ростовщичества и финансов, а евреи получили возможность заниматься ремеслами, прежде всего ювелирным делом. В XV–XVI веках появились крупные банкирские дома (например, семейства Майзель), обладавшие широкими связями и влиянием на имперскую власть, что позволяло защитить единоверцев. Еврейское население Праги было многочисленнее немецкого (в некоторые периоды истории — вдвое и даже втрое) и с течением лет смогло добиться предоставления определенных прав, разрешения жить в любом городском районе, экономических свобод и так далее. Все это отразилось в указе императора Иосифа II от 1781 года, в котором евреям предписывалось говорить только на немецком языке и брать немецкие фамилии.

Заметим, что последнее сыграло с евреями дурную шутку. В XIX веке, который стал эпохой национального Возрождения (то есть пробуждения чешского самосознания), пражане делились не столько по национальному признаку, сколько по языковому. Говорящее по-чешски население не видело особых различий между немцами и евреями, носящими немецкие фамилии: во время антинемецких погромов били тех и других и громили лавки, принадлежавшие евреям. А вот отец Франца Кафки, владевший галантереей на Целетной улице, избежал подобных неприятностей, так как его фамилия, по счастью, была чешской (она созвучна слову «кавка», что означает «галка»). Однако не будем забегать вперед, вернемся во время значительно более давнее. Вот как Ирасек описывает средневековое поселение евреев:

«Еврейский город был частью Старого Города. Он примыкал к нему, составлял с ним единое целое и, тем не менее, существовал как бы отдельно и изолированно. Шесть ворот было в этом городе, и в Страстную неделю стояли они запертыми и днем, и ночью. За воротами все выглядело иначе. Иными здесь были дома: жалкие, невзрачные, большей частью деревянные, а не каменные, со всякими замысловатыми пристройками, с грязными двориками, воздух в которых казался затхлым. Другими были и улицы: узкие, короткие, иногда кривые, всегда грязные и немощеные. И везде — одни евреи, люди иных традиций и привычек, иного уклада жизни. Они отличались даже одеждой: носили колпаки с желтым рогом, а на одежду непременно нашивали кружок ткани желтого либо красного цвета. Евреи жили в унижении и имели право селиться только в Еврейском городе. Но верили они — и вера эта шла от предков, из поколения в поколение — что род их старше, чем сама гордая Прага, что их отцы поселились здесь много раньше, чем Либуша основала Пражский Град. И с гордостью говорили они, что их Староновая синагога древнее собора святого Вита да и всех остальных пражских храмов».