Чехия. Биография Праги

Затем мой отец опять получил новое назначение, и мы снова переехали к очередному месту службы, поэтому в двенадцать лет я покинул Прагу. Вернулся я сюда, на этот раз окончательно, когда мне исполнилось пятнадцать. В то время я был страстным читателем приключенческих книг Ярослава Фоглара, кумира тогдашних подростков. Героями его историй были мальчишки из содружества «Быстрые стрелы», юные авантюристы, искавшие приключений в разных таинственных закоулках древней Праги. Я шел по их следам, желая найти описанные Фогларом Стинадла, Ржасновку и другие загадочные места и районы. Правда, во время своих скитаний по городу я чаще натыкался на нечто такое, что хоть и не имело отношения к этим книгам, но очаровывало меня безмерно: Пражский Град, Лорета, Еврейский город, скульптуры и чудесные маленькие садики во дворах, и сами эти дворы домов на Градчанах, полные волшебства, воскрешающие давно минувшие и забытые времена. Есть между пражских домов и улиц такие проходы, что, сделав буквально несколько шагов, вдруг оказываешься в совершенно незнакомом мире: ты себе даже и представить не мог, что он еще существует. Здесь погружаешься в прошлое, здесь, и еще в храмах, когда зазвучит орган. Звуки музыки плывут под величественными сводами, и, внимая мелодиям Баха и Бетховена, через минуту-другую ощущаешь себя частицей древней великолепной Праги, матери чешских городов. Слушая эту музыку в костеле святого Якуба, я начал писать стихи — такую чудесную силу имеют подобные места.

Долго, бесконечно долго можно бродить по Праге, но не исчерпать ее никогда: всякий раз обязательно натыкаешься на что-то новое. Новое для тебя, такое, чего ты сам еще не видел, но в сущности древнее, пережившее века. И я брожу по любимому городу: брожу усердно, неутомимо и с удовольствием. Я делаю это вот уже больше сорока лет…

Глава 6

Прага с высоты птичьего полета

Пришло время бросить взгляд на Прагу с высоты. Отчасти мы уже занимались чем-то подобным во второй главе: помните, мы еще тогда обнаружили любопытную особенность — благодаря изгибу Влтавы, часть города превратилась в вытянутый с запада на восток полуостров. А теперь давайте ознакомимся подробнее с географией чешской столицы, взяв за отправную точку Карлов мост. Почему именно его? Да потому, что это одно из пражских чудес! Михаил Ахманов, который провел на Карловом мосту не один час с раскрытым от изумления ртом, вообще считает его самым главным чудом — caput mundi, как говорили латиняне, то есть центром пражской вселенной. С моста можно разглядеть оба берега Влтавы, холмы, на которых стоит город, и украшающие их достопримечательности.

На правом берегу, сразу за мостом, лежит площадь Крестоносцев, или Кржижовницке намнести (от чешского слова «кржиж» — крест), с отлитым из железа памятником императору Карлу IV и его сподвижникам. Если встать лицом к памятнику, то по левую руку окажется грандиозный ансамбль Клементинума, бывшей иезуитской коллегии. При ее строительстве в XVII–XVIII веках был снесен целый квартал: тридцать два дома, три костела и несколько садов; после Пражского Града Клементинум является самым крупным архитектурным комплексом Праги. Ныне там размещена Национальная библиотека, в которой собраны настоящие раритеты.

За площадью Крестоносцев начинается Карлова улица, ведущая прямо в центр Старого Города (по-чешски он называется Старе Место), размеры которого примерно километр на километр, что очень удобно для туристов: прогулки здесь будут не слишком утомительными. Сердце этого древнего района — Староместская площадь, с ратушей и знаменитыми часами, с Тынским собором (храмом Девы Марии перед Тыном) и монументальным памятником Яну Гусу. Рядом с собором расположен дворец Голц-Кинских, а напротив — костел святого Микулаша, один из трех в Праге, которые носят имя этого святого (самый большой и великолепный из этих храмов находится на Малой Стране). С запада и севера Старый Город омывают воды Влтавы, а с востока и юга он ограничен полукольцом улиц, которые вливаются друг в друга и пролегают от моста Штефаника на севере до моста Легии (моста Легионеров) на западе. Самая знаменитая из этих улиц, На Пршикопе, ведет от площади Республики к северной оконечности Вацлавской площади. Здесь она переходит в другую центральную магистраль, Национальный проспект (по-чешски — Народни тршида), которая тянется к Влтаве и мосту Легионеров. Между прочим, улица На Пршикопе и Национальный проспект проложены на месте засыпанного крепостного рва («пршикопа») и соответствуют границе Старого Города. Кроме двух упомянутых выше мостов, Старый Город соединен с левым берегом еще тремя: Чеховым, Манесовым и Карловым.

Староместская площадь окружена переплетением улиц и улочек, где можно найти массу интересного: дом Франца Кафки, старинные церкви и аптеки, лавочки, винные погребки и знаменитые пивные: «У Флеку», «У Вейводу», «У двоу кочек» («У двух кошек»), «У супа» («У грифа»). Из этих улиц мы выделим три: Целетна ведет к Пороховой башне, или Пороховым воротам (по-чешски они называются Прашна брана), мощной оборонительной башне XV века, в которой еще лет двести назад хранили порох. По улице Железне можно добраться до Каролинума — это главное здание Пражского (Карлова) университета, учрежденного Карлом IV в 1348 году (оно было перестроено в стиле барокко в XVIII веке) и до Сословного театра, самого первого в Праге: театр этот был основан еще в XVIII веке и первоначально назывался Ностицким. Парижская улица (и параллельная ей Майзелова) ведут в старый Еврейский город, в уникальный район Йозефов, где находятся древнее кладбище, Еврейская ратуша и целый комплекс музеев-синагог.

За Старым Городом, охватывая его углом с востока и юга, расположен Новый Город (Нове Место), который на самом деле тоже весьма стар — эта территория начала застраиваться еще в XIV веке трудами императора Карла IV. Новый Город тянется за Старым изогнутой полосой от мостов Штефаника и Главки на севере до Вышеграда на юге. Северная часть Нового Города выходит к излучине Влтавы; река также омывает его и на юге, за мостом Легионеров, и на левый берег можно попасть через мосты Ирасека и Палацкого.

Если вы думаете, что мы перечислили все пражские мосты, то ошибаетесь. Вот их полный список с указанием времени постройки (начиная от Карлова моста и далее вниз по течению): Манесов (1914), Чехов (построен в 1908 году и вплоть до 1940 года назывался мостом Сватоплука Чеха), Штефаника (1951; прежде носил имена Леоша Яначека и Яна Швермы), Главки (возведен в 1911, перестроен в 1962 году), железнодорожный виадук Негрелли (1849), который прежде именовался Карлинский виадук, Либенский (1928), Голешовицкий железнодорожный мост (1976), мост Баррикадников (1980) и еще один мост, ведущий в Трою, строительство которого пока еще не завершено (мосты от Чехова до Баррикадников переброшены через излучину Влтавы в северной части города). Выше по течению от Карлова моста идут мост Легионеров (построен в 1901 году и неоднократно переименовывался — в разные периоды чешской истории он носил названия мост Сметаны и мост Первого мая); мост Ирасека (1928); мост Палацкого (1878); Вышеградский железнодорожный мост (1871); Баррандовский мост (был построен в 1983 году и до 1990 года носил имя Антонина Запотоцкого), Браницкий железнодорожный виадук (1955) и Лаговицкая эстакада (2010 год). Всего шестнадцать крупных мостов, считая с железнодорожными, но есть еще мосты помельче, ведущие на острова. Следует также упомянуть Нусельский мост (он был построен в 1973 году и до 1990 года носил имя Клемента Готвальда), соединяющий центр Праги с равнинным районом Панкрац. И, хотя он перекинут не через Влтаву, а через речушку Ботич, однако является самым высоким в Праге и заслужил в народе мрачную славу «моста самоубийц».

Нетрудно заметить, что ряд пражских мостов назван в честь выдающихся деятелей национальной культуры — Ирасека, Манеса, Чеха, Палацкого; тогда как другие получили свои названия в память о тех или иных исторических событиях: так, мост Легионеров хранит память о солдатах Первой мировой, о тысячах чешских легионеров, сражавшихся за свободу своей страны против Австро-Венгерской империи. Или взять, например, мост Баррикадников: в его названии увековечены героические события конца Второй мировой войны — Пражское восстание 1945 года; кстати, именно здесь и был снят фильм «Немая баррикада».

Но вернемся в Новый Город. Его доминантой является Вацлавская площадь с конным памятником святому Вацлаву и величественным зданием Национального музея. В противоположном конце этой площади расходятся двумя крыльями Национальный проспект и улица На Пршикопе. Если мы свернем налево и двинемся по проспекту, то вскоре окажемся на берегу Влтавы и увидим Национальный театр, крупнейший в Праге; его здание было воздвигнуто в XIX веке. А если мы пойдем направо, то придем к площади Республики, Пороховой башне и так называемому Общественному дому, чудесному зданию в стиле модерн, построенному в начале XX столетия. Это своего рода культурный и общественный центр города, где расположены концертные залы, кафе, рестораны, залы для балов и выставок. Вообще Вацлавскую площадь и две упомянутые выше улицы можно считать торгово-развлекательным центром Праги; здесь сосредоточены кафе, рестораны и кабачки, гостиницы и модные магазины, кинотеатры и театры, включая «Латерну магику». Неподалеку пролегает еще одна знаменитая улица — На Поржичи, где находится универмаг «Белый Лебедь», предмет мечтаний советских туристов, посещавших Прагу в шестидесятые-восьмидесятые годы. Тоже своего рода достопримечательность былых времен.

Кроме уже перечисленного, в Новом Городе заслуживают внимания Карлова площадь с ее прекрасным парком и Новоместской ратушей, легендарный «Дом Фауста» и ряд церквей — костел Девы Марии Снежной, костел святого Игнатия, костел святых Кирилла и Мефодия, Вифлеемская (Бетлемская) часовня, в которой когда-то проповедовал Ян Гус (правда, нынешнее здание представляет собой лишь точную копию ТОЙ САМОЙ часовни). Если же мы прогуляемся от Национального музея вдоль по Вашингтоновой улице, то попадем на главный пражский вокзал, возле которого раскинулся парк, названный в честь выдающегося чешского поэта Врхлицкого. Разумеется, в Новом Городе тоже есть свои знаменитые пивные: «У калиха» («У чаши»), «У Пинкасов», «Злата гуса» («Золотой гусь»).

К востоку от Нового Города лежит еще одна историческая часть Праги с поэтичным названием Винограды. Как не раз убедятся читатели этой книги, созвучные русским чешские слова сплошь и рядом могут иметь абсолютно иное значение, однако в данном случае никакого подвоха нет: в XIV веке здесь, тогда еще не в городе, а в сельской местности, император Карл IV повелел разбить виноградники (лозы доставили из Франции), тем самым заложив основы чешского виноделия. Сразу за Виноградами расположен Жижков, в прошлом рабочая окраина, а ныне благоустроенный район со своими достопримечательностями. Ряд длинных улиц, протянувшихся на восток, соединяет эти районы с Новым и Старым Городом: на юге улица Виноградска, на севере — Соколовска, а между ними — Гуситска, Сейфертова, Польска и другие. Виноградска ведет к парку Сватоплука Чеха и площади Иржи Подебрадского; севернее, между улицами Польской и Возовой, находится весьма обширный парк, носящий имя Риегра (выдающегося деятеля национального Возрождения), а немного дальше — пражская телебашня высотой двести шестнадцать метров, с рестораном и обзорной площадкой. Названия «Жижков» и «Гуситска улица» говорят сами за себя, да и Иржи из Подебрад (1420–1471), национальный герой Чехии, тоже имел к гуситам самое непосредственное отношение. В 1458 году чешские дворяне избрали пана Иржи, владевшего городом Подебрады и его окрестностями, королем, и он правил страной целых тринадцать лет, до самой смерти. Это был единственный в Чехии государь, не происходивший из какой-либо королевской или великокняжеской династии. Иржи Подебрадского называли «гуситским королем», так как он сам был предводителем чашников, стремился укрепить чешское государство и ограничить интриги папства, а в 1466 году даже был осужден папой как еретик. По Гуситской улице мы доберемся до конной статуи полководца Яна Жижки, созданной скульптором Б. Кафкой, и здания Военно-исторического музея. На Жижку стоит посмотреть: это третья по величине бронзовая конная статуя в мире, высота ее составляет девять метров. Севернее, вблизи улицы Соколовской, в неоренессансном здании конца XIX века с богато украшенным фасадом, расположен Пражский городской музей. Здесь имеются великолепные коллекции экспонатов, рассказывающих об истории города, в частности, уникальный экспонат: точный макет Праги начала XIX века площадью 24 м2.

Дальше на восток от исторического центра мы не пойдем, а спустимся к югу от Нового Города, где на берегу реки Влтавы раскинулся Вышеград. Он находится не так уж далеко от Карлова моста (примерно в трех километрах), и пешая прогулка по набережным Влтавы займет всего сорок минут. В старину здесь находилась резиденция первых чешских князей, а сейчас стоит на невысоком холме средневековая крепость с костелом святых Петра и Павла. Этот весьма древний храм еще со времен Карла IV и вплоть до начала XX века не раз перестраивался. Менялись архитектурные стили: романский на готический, готический на барокко, затем на неоготический. Рядом с костелом расположена ротонда святого Мартина, которую возвели еще в XI столетии; к счастью, она сохранила свой старинный облик. При костеле также имеется кладбище, захоронения на котором производились уже в Средние века. Полтора века назад кладбище было расширено, здесь был построен мавзолей Славин и возведен целый архитектурный комплекс. Огромные статуи работы Йозефа Мысльбека изображают Либушу, Пршемысла и некоторых других героев чешской мифологии. Вышеградское кладбище стало местом погребения выдающихся деятелей чешской культуры: здесь похоронены композиторы Бедржих Сметана и Антонин Дворжак, художники Йозеф Мысльбек и Альфонс Муха, писатели Карел Гинек Маха, Карел Чапек, Ян Неруда, Божена Немцова, певцы Эмма Дестинова, Пршемысл Кочи, Вальдемар Матушка, другие литераторы, актеры и деятели культуры, имена которых вошли в национальную историю.

Обратим теперь взгляд на левый, западный берег Влтавы. Прямо с Карлова моста мы попадем на Мостецкую улицу и, миновав костел святого Микулаша, поднимемся на холм к старинной крепости. Это Пражский Град, а сам район называется Градчаны, к югу от него лежит Мала Страна (то есть Малая Сторона, или Малый Город). Крепость с тремя дворами — это центр Града, и в ней находятся Королевский дворец (ныне — резиденция президента Чешской Республики), кафедральный собор Святого Вита и базилика святого Иржи (Георгия). Как и полагается по чину, цитадель с королевским дворцом окружена садами и дворцами знати. У северных стен крепости в XVI веке был разбит Королевский сад. Он окружает Королевский летний дворец (Летоградек), который иногда называют Бельведером, ибо это прекрасный образец итальянского Ренессанса. У речной излучины чудесный дворцовый сад переходит в Летенский парк с его спортивными сооружениями, ресторанами и выставочными павильонами. Парк этот называется так потому, что располагается на холме Летна; напротив него, за рекой и Чеховым мостом, лежит квартал под названием Йозефов, где находится старый Еврейский город. На востоке, там, где холм Пражского Града спускается к Влтаве, на склоне тоже разбиты сады, в зелени которых буквально утопает дворец Альбрехта Валленштейна, вельможи и полководца, изменившего чехам и перешедшего на службу к Фердинанду Габсбургу. Своеобразным преддверием крепости возле ее западных стен стала Градчанская площадь, тоже окруженная дворцами: Архиепископским, Штернбергским, Мартиницким, Тосканским, Шварценбергским (здание последнего ныне отдано Военно-историческому музею, во дворе которого Михаил Ахманов сорок три года назад присутствовал на импровизированном рыцарском турнире). Неподалеку множество других дворцов и храмов: знаменитая часовня Лорета, костел святого Томаша (Фомы), дворец Великого магистра Мальтийского ордена, дворцы Морзинский, Вртбовский, Буквойский, Ностицкий, Тун-Гогенштейнский. Словом, древняя королевская обитель и собор Святого Вита находятся в почетном окружении святых мест и резиденций самой родовитой знати, причем среди этих сановников немецкие имена встречаются столь же часто, как и чешские.

Михаилу Ахманову невольно вспоминается родной Петербург, где поблизости от Зимнего дворца воздвигли великое множество не только храмов и церквей, но и «родовых гнезд» российской аристократии: Аничков дворец, Строгановский, Меншиковский, Воронцовский, Белосельских-Белозерских и так далее. Наглядное доказательство тому, что в любой стране большие паны знали, где кучковаться… Но есть и отличие: в Петербурге Петропавловская крепость лежит на отшибе, отдельно от царской обители, а Зимний дворец, возведенный на низком берегу Невы, никак не укреплен, ибо не является средневековой постройкой. Если уж говорить о возрасте и фортификационных укреплениях, комплекс Пражского Града скорее подобен московскому Кремлю, хотя и тут имеются отличия (причем не столько архитектурного, сколько политического свойства). Существует такой стилистический прием, называемый синекдохой, когда целое выражается через свою часть: так, какая-либо страна и ее власть имущая элита часто обозначаются пунктом пребывания правителя или других значимых лиц. Когда мы время от времени слышим: «В Кремле решили…», «Белый дом постановил…», «У Лондона есть возражения…», то понимаем, что речь идет о России, США и Англии. Но часто ли вам доводилось слышать что-нибудь вроде «Прага решила…» или «Пражский Град отправил ноту протеста…»? Нам кажется, это весьма показательно, ибо Чехия, в отличие от великих держав, не любит лезть в чужие дела.

Но вернемся от проблем политики к географии. Если Градчаны и Пражский Град имеют широтную ориентацию, то есть вытянуты с востока, от берега Влтавы, на запад до Лоретанской площади и Кеплеровой улицы, то кварталы другого городского района, Малой Страны, ориентированы уже совершенно иначе, по меридиану вдоль берега реки, так как с запада этот район «подпирает» еще один из пражских холмов — Петршин. Сейчас там находится парк со смотровой вышкой, построенной по образцу Эйфелевой башни, костелом святого Лаврентия, часовней «Голгофа», обсерваторией и знаменитым Лабиринтом (так называется запутанный зеркальный коридор павильона, построенного в виде готических вышеградских ворот). А вот в минувшие времена холм был основательно укреплен для защиты Левобережья с юга, и эти стены сохранились до сих пор. К западу от Петршина лежит Страгов, еще один пражский район. В число его достопримечательностей входят бывший Страговский монастырь (ныне он превращен в музей под названием Памятник национальной письменности) и Страговский стадион, рядом с которым находится большой гостиничный комплекс. Собственно, эти здания комплекса становятся гостиницами только летом, а остальную часть года служат студенческими общежитиями. Что до монастыря, то он очень древний, его заложили в 1140 году, и до наших дней сохранились лишь фрагменты старинной каменной кладки. Разумеется, монастырь не раз перестраивали и реставрировали — в XVII, XVIII и XX веках. К югу от Малой Страны тянется вдоль реки Смихов, этот район вроде как ничем не знаменит, кроме дома-музея Моцарта (да и тот, можно считать, находится почти на Петршине).

Центром Малой Страны является Малостранская площадь. В предыдущей главе мы уже упоминали о храме святого Микулаша, великолепном барочном соборе, который был воздвигнут в 1704–1755 годах и долгое время служил в Праге оплотом и штаб-квартирой ордена иезуитов. Затем его судьба разительно переменилась: в 1871 году собор был передан русской православной церкви, а еще полвека спустя, в 1920 году, храм святого Микулаша стал принадлежать протестантской (гуситской) церкви Чехословакии.

Вокруг Малостранской площади — изрядное число дворцов и костелов; к ней ведет от Карлова моста Мостецка улица, и от нее же отходит поднимающаяся к Граду Нерудова улица, где можно заглянуть в старинную аптеку и полюбоваться домами двухсот-и трехсотлетней давности, на фасадах которых красуются декоративные домовые знаки. Домовые знаки, характеризовавшие положение и профессию владельца дома, служили в Праге средством ориентации вплоть до 1770 года, когда в городе была введена всеобщая нумерация. Именно на этой улице, впоследствии названной в его честь, жил в домах «У трех черных орлов» и «У двух золотых солнц» выдающийся чешский писатель Ян Неруда. Обилие церквей и богатых домов в этой части Праги неудивительно: как мы уже отметили, большие паны всегда селятся поближе к государю. Кроме того, Малая Страна — старинный район, основанный королем Пршемыслом Отакаром II в 1257 году, первоначально заселенный немецкими колонистами и превратившийся со временем в излюбленное место жительства пражской элиты. Нам остается добавить, что именно здесь находятся весьма известные рестораны и пивные с забавными названиями: «У трши гоусличек» («У трех скрипок»), «У коцоура» («У кота»), «Злата студна» («Золотой колодец»), «У меценаше» («У мецената»), «У малиржу» («У художников»).

Осмотрим теперь с высоты северную часть города. На востоке полуострова, образованного излучиной Влтавы, лежит жилой район Голешовице, а на западе — парки Летна и Бубенец. На обширной территории последнего есть озера и небольшая речка, там же разместились выставочный комплекс, стадионы и другие спортивные сооружения. Еще севернее, за двумя рукавами Влтавы и Императорским островом, расположена Троя, которую можно считать зеленым пригородом Праги. Здесь находятся зоологический сад с богатыми коллекциями птиц и животных и оригинальным оформлением экспозиции, а также Тройский замок, великолепный загородный дворец в стиле французского барокко. Этот маленький «чешский Версаль» был построен в конце XVII века архитектором Матеи; сейчас в нем находится Музей вина, а также экспонируются картины чешских художников XIX века. Любопытная деталь: если провести прямую линию от площади Крестоносцев (восточный конец Карлова моста) строго на север, то до Тройского замка будет всего ничего, три с небольшим километра, но при этом наша воображаемая линия дважды пересечет Влтаву. Из-за речной излучины получается, что Троя находится как бы «за двумя реками» от Старого Города.

Наверняка читатели пребывают в недоумении: а как же Карлов мост, этот центр пражской вселенной, почему про него в нашем обзоре ничего не сказано?! Однако о нем мы поговорим позже. Карлов мост — это настоящее чудо: музей и одновременно храм между речными водами и Божьими небесами; чтобы понять смысл украшающих его изваяний, нужно опять погрузиться в историю Чехии. Что мы и сделаем в следующей главе.

Глава 7

Немного истории. Славное Чешское королевство

Бесспорно, история города — это не только камни и башни, дома, соборы и мосты; это, в первую очередь, люди, которые в нем обитали. Мысль банальная, но верная, как большинство банальных мыслей. Однако — увы! — как часто люди власти, наши современники, забывают эту истину! Пройдут десятилетия, и скажут наши потомки: вот мост, воздвигнутый императором Карлом, вот великолепные дворцы, свидетельство гения Растрелли, вот картинная галерея, созданная братьями Третьяковыми. А вот место, где был старинный дом, церковь или иное чудное строение, но снесли их по воле мэра либо другого «слуги народа», и теперь тут мозолит глаза торговый центр или, хуже того, парковка. Как известно, любой город украшают творцы, а уродуют разрушители; к счастью, в истории чешской столицы первых было много больше, чем вторых. Сменяли друг друга князья, короли и императоры, рождались в Праге или приезжали туда гении наук и искусств, и каждый что-то привносил в плоть и ауру города, что-то добавлял к его блеску: сколько выдающихся людей создавали здесь книги и симфонии, читали лекции, строили дома и костелы, пролагали улицы и разбивали сады и, наконец, даровали Праге вольности и привилегии. Случалось, конечно, что и здесь что-то разрушали, но — удивительный факт! — на руинах возводилось нечто еще более прекрасное. Хотя куда им было деваться, этим королям и архитекторам прошлого? В медиевальную эпоху еще и понятия не имели о парковках, торговых центрах и связанных с ними выгодах; на месте дома строили дом, на месте церкви возводили церковь. Так давайте же вернемся в те благословенные времена.

Ну, скажем прямо, не такие уж они были и благословенные — владыки из рода Пршемысловичей попортили друг другу крови ничуть не меньше, чем русские князья, потомки Владимира Красно Солнышко и Ярослава Мудрого. Сын злоумышлял на отца, брат убивал брата, а если и не убивал, то ослеплял его, ввергал в узилище, изгонял из страны. На Руси до того доигрались, что, когда пришли монгольские орды, легла Русь под них, как рожь под серпом. В Чехии тоже не обошлось без иноземной указки: князья спорили и враждовали, а судьей был немец-император; русские князья платили дань монгольским ханам, а чешские — германским королям и императорам. И правильно заметил Игорь Можейко (более известный широкой публике как Кир Булычев), что судьбы западных и восточных славян в те далекие времена были во многом сходны, с той только разницей, что первым приходилось ограждать славянский мир от давления со стороны западноевропейских государств.

Иноземцы не просто взимали с чехов скот и серебро, но брали в плен их души. В IX веке пришли в славянские земли Кирилл и Мефодий (этих выдающихся братьев, впоследствии провозглашенных святыми, сейчас почитают и в России, и в Чехии), пришли они туда из Византии по зову чешских князей. Мефодий крестил в 870 году Борживоя и супругу его Людмилу (Кирилл к тому времени уже умер), вел богослужения на славянском языке и оставил после себя немало учеников, достойных пастырей. Но, тем не менее, росло в Чехии германское влияние, а вместе с ним усиливалась и власть католической церкви, полагавшей, что служить Господу нужно на латинском или, в крайнем случае, на немецком языке. Изгонялись отовсюду ученики Мефодия, и к началу XI века стала чешско-моравская церковь католической, подчиненной римскому духовенству. Не сложилась здесь православная традиция, как на Руси и у южных славян, сербов и болгар, и стали братья-славяне, некогда вместе поклонявшиеся Перуну, людьми разной веры.

В XI–XII веках Чехия все более приобретает черты феодального государства, подобного герцогствам и королевствам немецких земель. Военнослужилые люди становятся рыцарями-земанами, а самые богатые из них — высшей знатью, панами-землевладельцами со своими дружинами; растет могущество духовенства, подчиненного папе римскому. Все громче слышен голос горожан, и все эти люди, паны и рыцари, священники и простые жители Праги, далеко не всегда и во всем готовы поддерживать князя. Народ бунтует против неугодных владык и свергают их, часто с иноземной помощью. Вот типичная история тех лет, случившаяся с Болеславом III Рыжим и его братьями, Яромиром и Ольдржихом, о которых мы уже упоминали в четвертой главе. Болеслав выгнал братьев из страны, но и его чешская знать дважды лишила княжения (в первый раз при содействии немцев, а во второй — поляков). Наконец император Генрих II, недовольный тем, что в богемских землях творилось такое безобразие, посадил на престол Яромира. Однако ничего не изменилось: то Ольдржих свергал Яромира, то наоборот, причем Яромир в этой сваре опирался на германского императора, а Ольдржих — на могущественный род панов Вршовичей и их союзников. Дело кончилось тем, что Ольдржих ослепил Яромира, и тот умер в 1012 году. Невольно вспомнишь роман братьев Стругацких «Трудно быть богом»: нормальный уровень средневекового зверства… На Руси, между прочим, наблюдалось то же самое, только не рыцари были у нас, а витязи-дружинники, и наших панов называли боярами.

Но постепенно ситуация улучшалась. Богемия, то есть западные земли, объединились с Моравией, что лежала на востоке, чешские государи стали князьями Священной Римской империи, получив право избирать императора: возникло местное самоуправление — съезды (сеймы) панов, появились чиновные лица: судьи, сборщики налогов, лесничие, — все из местных дворян. Конечно, это ущемляло власть верховного правителя, зато укрепляло державу, и двигалась она полным ходом к славным временам, от княжества к королевству. Надо сказать, что в Священной Римской империи достичь согласия тоже удавалось нечасто, и всякий немецкий король или герцог тянул одеяло в свою сторону и прикидывал, как бы взобраться на имперский трон. Случалось, что помощь чешского князя была для императора не лишней, особенно когда бунтовали итальянские города. Ведь империя-то, напомним, была не только Священная, но еще и Римская! А это значит, что Северная Италия тоже входила в ее состав, и выпускать из рук эти земли, эти непокорные, но такие богатые города было бы полной глупостью. Так что время от времени императоры посещали итальянцев с многочисленным войском, напоминая им старую истину: Богу — Богово, а Цезарю — Цезарево.

Для императора Фридриха I Барбароссы Италия стала настоящей головной болью — два с лишним десятилетия он то ссорился, то мирился с римскими папами и воевал с лигой итальянских городов, возглавляемых Миланом. Сражения и осады шли с переменным успехом; Фридриху даже удалось захватить и едва ли не разрушить Милан, но весной 1176 года ломбардцы все же разбили его войско. В начале этой затяжной войны в имперскую армию входил отряд чешского князя Владислава II, снаряженный на личные княжеские средства, так как сейм отказался выделить Владиславу деньги на этот поход. Труды князя не были забыты: в 1158 году император высочайше пожаловал Владислава, сделав его королем, причем этот титул мог передаваться по наследству. Так в середине XII века Прага сделалась столицей уже не княжества, а Чешского (Богемского) королевства.

Тут мы должны заметить, что вообще-то чехи совсем не воинственный народ, но это относится лишь к современным чехам. В минувшие времена они славились как умелые и неистовые воины; осажденные жители Милана буквально тряслись от ужаса, глядя на бойцов Владислава и внимая слухам об их свирепости. В эпоху гуситских войн от страха перед Жижкой и его таборитами трепетала уже вся Центральная Европа, однако разговор об этом еще впереди. В те давние годы с кем только чехи не воевали! С немцами и поляками, с итальянцами и австрийцами, с венграми и даже с монголами, когда те вторглись в Польшу и Чехию. Однако столкновение с Русью — точнее, с войсками Даниила Галицкого — случилось лишь единожды, в XIII веке, когда Даниил поддержал венгерского короля Белу IV в его борьбе с Пршемыслом Отакаром II. Разумеется, друг с другом чехи дрались с особой яростью, сначала в период княжеских усобиц, а затем во время религиозных войн.

Но до этих войн, как мы уже говорили, еще далеко, а усобицы к началу XIII века, самой славной эпохи из всего правления Пршемысловичей, постепенно стихли. В 1197 году королем стал Владислав III, младший сын Владислава II, но почти сразу же права на трон были заявлены его старшим братом Пршемыслом Отакаром. И что вы думаете? Владислав уступил ему королевскую власть, согласившись на титул моравского князя, и дело обошлось без крови и побоищ.

Да, XIII столетие оказалось для Чехии воистину славной эпохой! Четыре государя правили тогда державой — Пршемысл Отакар I, Вацлав I, Пршемысл Отакар II (которого называли Золотым и Серебряным королем) и Вацлав II: сын сменял на престоле отца, и каждый носил корону примерно четверть века. То были великие владыки!

Чехия — небольшая страна, ее территория невелика, материальные и людские ресурсы ограничены. Но и для таких стран бывает миг величия, когда маленькое княжество или королевство вдруг начинает расширяться, превращаясь в державу «от моря до моря», в могучую силу, перед которой трепещут враги. Были и у Чехии такие славные времена. Обычно их связывают с императором Карлом, что, на наш взгляд, не совсем справедливо: Карл IV правил Священной Римской империей, в которую Чехия входила всего лишь как одна из составляющих ее земель. В какой-то степени мощная фигура Карла заслоняет последних Пршемысловичей, а ведь их деяния были столь поразительны, что могли изменить судьбы западных славянских государств.

Хотя Чешская держава по-прежнему оставалась частью Священной империи, но Отакар I и Вацлав I сумели сделать многое: укрепили страну, добились наследственного права на королевский титул, сделав Чехию наследственной монархией, увеличили доходы казны, привлекли колонистов из немецких земель, купцов и мастеров, составивших значительную часть городского населения. В Чехию переселялись и немецкие дворяне, так что германский modus vivendi[4] (рыцарские обычаи и вооружение, связь между сеньором и вассалом, права людей благородных и горожан) постепенно становился общепринятым среди знати и верхушки городского населения. Вместе с обычаями чешские дворяне перенимали и немецкий язык; они роднились с немцами, и случалось так, что знатные паны изменяли свои славянские прозвания на немецкий лад. Двор короля Вацлава I в Праге был великолепен, поражал роскошью и привлекал рыцарство со всех земель Священной империи. Что же до самого короля, то немецкая речь была для него более привычна, чем чешская; известно, что Вацлав I слагал стихи на немецком языке и даже прославился как миннезингер. Словом, процесс сближения с империей германцев шел полным ходом.

А что же Прага? Что происходило с нею? Здесь следует напомнить, что в X веке той Праги, что описана в предыдущей главе, еще не существовало: были две крепости (Вышеград и Пражский Град на разных берегах Влтавы) и поселения вокруг них. Князь держал двор в Граде (очень скромный по сравнению с будущим королевским), а при нем находились княжьи слуги, дружина и кое-кто из знатных людей. Простые горожане селились общинами, чешскими и немецкими, а с конца X столетия появились в этом зародыше Праги еще и евреи. Но в те далекие времена они еще не жили компактным поселением к северу от Староместской площади (район Йозефов), так как не было тогда ни площади, ни самого Старого Города.

Чешские князья, а затем — короли, привлекали в свой стольный град переселенцев из германских земель, даруя им всевозможные льготы, и в XII веке здесь появилась самоуправляющаяся немецкая община. При Вацлаве I, который правил в 1230–1253 годах, на правом берегу Влтавы, напротив Града, возник уже настоящий город — Старе Место, как назовут потом этот район. Но тогда именовать его «Старым» было бы нелепостью: во-первых, появился он недавно, а во-вторых, никакого «Нового» города не существовало. Зато через несколько лет, уже при Отакаре II, стал активно заселяться левый берег Влтавы под Пражским Градом: так возникла Малая Страна (в отличие от более крупного и раньше образовавшегося города на правом берегу реки). Евреи вскоре начали селиться отдельно от иноверцев, чтобы иметь от них защиту за стенами собственного городка; так появился еще один район древней Праги, расположенный под самой речной излучиной.

Что же являла собой столица Чехии в середине XIII века? Собственно город состоял из трех частей: поселение на правом берегу и отделенные от него Влтавой Пражский Град и Малая Страна. Кроме того, к северу, рядом с правобережным городом находился еврейский городок, а на юге, в трех километрах выше по течению, красовалась Вышеградская крепость, которую также окружали слободки. Словом, кусочек здесь, кусочек там… Какой же из них считать Прагой? Все вместе?.. Но они пока что разъединены землей и водой, хотя лесов, на которые взирали некогда Либуша с Пршемыслом, к тому времени поубавилось. В сущности, это была еще не Прага, а пражские города, каждый со своим названием и своей ратушей. Впрочем, пройдет какая-то сотня лет, наступит время великого Карла-Вацлава, и все соединится, сольется в единое целое: свяжет берега реки каменный мост, встанут дома и храмы вдоль новых улиц и площадей, и название Старе Место уже не будет казаться нелепым, ибо возникнет Новый Город. Но все это будет век спустя, а пока мы еще в XIII столетии, в эпохе королей из династии Пршемысловичей. Славянских королей, хотя носят они рыцарские доспехи и по-немецки говорят не хуже природных немцев.

В 1253 году на чешский престол взошел Пршемысл Отакар II, сын Вацлава I. Он оказался монархом воинственным и очень деятельным: именно при нем, как говорилось выше, начала застраиваться и заселяться Малая Страна. Чешские короли привлекали немецких колонистов с целью повысить доходы казны: крестьянам жаловались земли, торговцы и ремесленники оседали в Праге, Брно, Оломоуце и других городах: все усердно трудились и платили налоги. Вместе с немцами появляются привычные для них городские суды и возглавляемые бургомистрами городские советы, а пейзаж городов украшают первые ратуши. Возможно, ратуша на Староместской площади была построена еще в XIII столетии (или под нее приспособили какой-то уже существовавший дом), но так или иначе от этого здания сейчас не осталось ничего. Нынешнюю ратушу возвели позже, уже во времена короля Карла.

Еще будучи наследником престола, Пршемысл Отакар проявил свой воинственный нрав, захватив Австрийское герцогство и Вену. Случилось это после смерти бездетного герцога Австрии и Штирии, вслед за которым в 1250 году скончался император Фридрих II, и в Германии начались смутные времена, как всегда случается, пока не выберут нового владыку. Рассудив, что время для расширения своих владений самое подходящее, молодой Пршемысл вступил с войском в Австрию, а дабы его притязания обрели законность, женился на сестре покойного герцога, которая была вдвое его старше. Австрийцы признали Пршемысла Отакара своим владыкой, но вот за Штирию ему пришлось повоевать с венгерским королем Белой IV и его союзниками, среди которых был и Даниил Галицкий. Штирию Пршемысл занял в 1262 году, выиграв сражение с венграми, а спустя семь лет ему достались также задунайские земли: Хорватия, Истрия и так далее. Их он получил в наследство после смерти герцога Ульриха, своего кузена. К тому времени Пршемысл Отакар уже расстался с первой супругой, дамой почтенного возраста, и взял в жены юную внучку венгерского короля. Это доказывает, что он был не только хорошим полководцем, но и искушенным дипломатом, расширявшим свою державу при помощи как военной силы, так и брачных уз и политических союзов.

Подвластные Пршемыслу земли простирались от Моравии до Адриатики. Как уже упоминалось, двор его был великолепен, там говорили на немецком и латинском, и многие западные рыцари стремились служить богемскому королю. В Священной империи Пршемысл, безусловно, был самым могущественным государем, а потому, когда в 1272 году умер император, он вполне мог претендовать на высочайший престол. Однако не получилось: похоже, немецкие князья не желали императора-славянина, а может, они просто завидовали Пршемыслу, боялись его могущества и крутого нрава. Его даже не допустили к выборам, и императором стал Рудольф Габсбург, далеко не самый знатный и могущественный среди немецких курфюрстов. Мало того, Пршемысла вызвали в имперский суд, где ему следовало доказать законные права на все свои земли, включая Чехию. В суд он не явился и нового императора не признал. Тогда Рудольф вторгся в Австрию, осадил Вену, и началась война. Решающее сражение, случившееся 26 августа 1278 года, Пршемысл Отакар проиграл, и сам, израненный, погиб в бою.

Как же так получилось, что столь могущественный государь лишился жизни и трона? Конечно, Рудольфу и немецким князьям оказали помощь венгры, но ведь и у Пршемысла армия была не меньшей, и он вполне бы мог победить, если бы в войске его царило полное единодушие. Но, увы, чего не было, того не было. Чешский король был не угоден знатному панству, чью власть усекал железной рукой, как не угоден был и знати помельче, ибо предпочитал ей горожан. Этого Пршемыслу не простили, и проиграл он свою последнюю битву из-за предательства дворян.

Как известно, история не знает сослагательного наклонения, однако, пока течет она из прошлого в будущее, великим людям выпадают шансы для свершения великих деяний. И очень редко бывает так, что какой-то стране либо властительному роду шанс дается дважды на протяжении немногих лет. Держава Пршемысла Отакара не состоялась, но Чешским королевством стал править его сын Вацлав II, оказавшийся, несмотря на молодые годы, мудрым государем. Он помирился с императором Рудольфом, поддержал его притязания на Венгрию и получил за это награду: в 1290 году к Чехии был присоединен Силезский край. Дальше — больше: начались смута и междоусобица в польских землях, и княжество за княжеством стали переходить под крепкую руку Вацлава. Наконец в 1300 году он прибыл в Польшу, был провозглашен польским королем и отстоял этот титул в борьбе с конкурентами. Казалось бы, вот он, второй шанс! Два народа, произошедших от легендарных братьев Чеха и Леха, родственные по языку, обычаям и религии, могли сплотиться в мощную славянскую державу, и вся история Европы, как Западной, так и Восточной, пошла бы другим путем. Не стала бы Чехия на века пасынком Австро-Венгерской империи, не случилось бы раздела Польши, да и, вероятно, экспансия немцев и шведов получила бы достойный отпор… Но, увы, в 1305 году, еще молодым, умер Вацлав II, а затем и его сын, юный Вацлав III, погиб, едва успев войти во власть. Так пресеклась в 1306 году династия Пршемысловичей, словно бы Рок, Господь или иные Высшие Силы решили: у тех, кто не использовал свой шанс, нет будущего.

Близились другие времена — эпоха императора Карла.

Глава 8

Сказания о старой Праге

Думаем, пора развлечь читателя сказками, чтобы не наскучила ему суровая реальность: довольно рассказов о княжеских и королевских трудах по устроению державы и ее стольного града. Сказок в Праге великое множество, ведь недаром написано во всех путеводителях: Прага — город таинственный и мистический. С другой стороны, в российских городах и весях свои сказки тоже имеются, и мы их при случае упомянем. Что же до пражского фольклора, то, к счастью для нас, Алоис Ирасек еще в конце XIX столетия собрал и записал все эти истории, и сейчас мы последуем за ним в глубину веков, в романтический мир Средневековья.

Многие пражские легенды связаны с древними зданиями, костелами, соборами и их замечательным убранством. Вот перед нами ратуша на Староместской площади, а на ее высокой башне — знаменитые куранты, одна из главных пражских диковин. Три искусника трудились над ними: первым, в 1410 году, Микулаш из Кадани, потом, через восемь десятилетий, их переделал и усовершенствовал мастер Гануш, а во второй половине XVI столетия мастер Ян Таборский превратил часы в настоящее чудо. Такова действительность, однако легенда из «Старинных чешских сказаний» Ирасека приписывает сотворение часов исключительно мастеру Ганушу:

«Не съезд земанов и городской знати начался в Староместской ратуше, не народное собрание было созвано, не важный суд заседал, а все же народ валом валил на площадь к ратуше и толкался там с утра до позднего вечера. Те, кто пришли, ни за что не хотели уходить, а мужественно терпели, хоть и приходилось им стоять долгие часы не на воле и просторе, а в тесноте и ужасной давке. Все старались протиснуться поближе к башне ратуши, туда, где находилось чудо чудное — новые куранты. В городе только и разговоров было, что об этих дивных башенных часах. При королевском дворе, в домах знати, в жилищах простого люда, в корчмах и на улицах — везде толковала про новые куранты, самые диковинные на всем белом свете.

Мещане, ремесленники, женщины, старые и молодые пражане, студенты в своих мантиях — все толпились перед башней ратуши, вставали на цыпочки, вытягивали шеи и во все глаза смотрели на огромный циферблат с двадцатью четырьмя делениями, разрисованный золотыми кругами и линиями, цифрами и диковинными знаками; разглядывали круглый диск под циферблатом, где были изображены символы двенадцати знаков Зодиака, взирали на выточенные фигурки в обрамлении резной листвы, а более всего — на фигурки Смерти, диковинного Турка и на Скупца с мешком денег. Вокруг ратуши стоял многоголосый шум, напоминающий неутомимое течение бурного потока.

Но толпа мгновенно затихала, как только сверху доносился звон новых башенных часов. Лишь изредка, то тут, то там, слышались одиночные возгласы, или взлетала чья-то рука, показывающая на фигурку Смерти, что звонила в колокол. Перед изумленной толпой открывались два оконца над часами, и в них появлялись фигурки апостолов. Они двигались друг за другом, все двенадцать, шли с запада на восток, лицом к людям, а замыкал шествие сам Христос, благословляющий толпу. Многие обнажали головы, многие крестились, иные показывали на Смерть, которая скалилась на Иуду и Скупца, беспокойно крутящегося на месте, и на Старца рядом со Смертью, что качал головой, словно не соглашаясь с тем, что Костлявой уже пора звонить. Но лишь только выше, над оконцами, раздавался крик Петуха, все менялось, и в толпе наступало оживление. Люди смеялись, кричали, и снова гудел и бурлил поток человеческих голосов.

И повсюду в толпе только и разговоров было, что о мастере, сотворившем куранты, о его Божьем даре и таланте, и называли его имя — магистр Гануш. Именно он создал столь диковинное и хитроумное творение».

Надо заметить, что и в наши дни народ валом валит к ратуше и стоит там «не на воле и просторе», а в плотной толпе, где жителей Праги не так уж много, зато гостей с разных континентов и из всех стран мира не перечесть.

Как мы уже сказали, в первоначальном виде часы создал мастер Микулаш, а магистр Гануш их усовершенствовал в 1490 году. Именно тогда были добавлены фигурки двенадцати апостолов, а под ними — еще четыре, изображающие Мирскую Суету, Скупость, Смерть и Турка. Мирскую Суету символизирует щеголь, который смотрится в зеркало, Смерть представлена в виде скелета с песочными часами в руке. Скупость первоначально изображал еврей, служивший вместе с Турком напоминанием о врагах христианской веры. Но после Второй мировой войны восторжествовала европейская политкорректность, и фигурку Скупости переделали, лишив ее характерных иудейских черт. Зато Турок остался в натуральном виде.

Согласно легенде, мастер Гануш, творец этого чуда, был заподозрен в том, что принял заказ на создание таких же или еще лучших часов в другом городе — то ли в Германии, то ли в Испании. Разбираться с этим члены пражского магистрата не стали, а просто подослали к мастеру лихих людей, и те выжгли ему глаза раскаленной кочергой.

Тема жертвенности и кары за содеянное чудо вообще характерна для Праги. У Ирасека есть и другое сказание, в котором зодчий, возводивший собор в эпоху Карла IV, поклялся отдать душу дьяволу, если необыкновенный свод (строительная, как мы бы теперь выразились, новация этого зодчего) не обрушится, когда снимут леса. Рабочие наотрез отказались это делать, поскольку боялись, что свод и впрямь может рухнуть, и тогда зодчий поджег леса: деревянные балки упали, похоронив его под обломками, а чудесный свод устоял. Увы, строителям часто выпадает совсем не та награда, на которую они надеялись!

Истинна ли эта история или нет, неизвестно, а вот то, что случилось с чешским земаном Далибором из Козоед — правда. Этот молодой рыцарь приютил сбежавших от помещика крестьян и поддержал их мятеж, за что заключили Далибора в тюремную башню в Граде, а затем казнили. Было это около 1498 года, и башня, которая до сих пор сохранилась, называется Далиборкой, а сам Далибор стал героем легенды, а впоследствии и одноименной оперы Бедржиха Сметаны. Рассказывают, будто бы рыцарь, сидя в темнице, научился играть на скрипке так искусно, что пражский люд, собравшись у башни и слушая те жалобные мелодии, лил слезы и упрашивал судей помиловать музыканта. Какое там, не помиловали — ни в легенде, ни в реальности. И, боимся, реальность много страшнее: надо думать, не чудесная музыка неслась из башни, а крики и стоны пытаемого Далибора. И тут на ум невольно приходит пример из российской истории: вспоминается башня в кремле древнего города Смоленска. Башня, эта, граненый столб из красного кирпича с зубчатой вершиной, сохранилась неплохо и возвышается возле городского парка. В старину заключали в нее узников и пытали их так, что вопли несчастных были слышны далеко окрест, хоть стены у башни и очень толстые. На жаргоне палачей это называлось «петь», а смоленские жители в ужасе слушали те устрашающие «песни» страдальцев. И прозвали в народе ту башню Веселухой.

Свои палачи были в Праге, свои — в Смоленске… Но эти жестокости творились людьми, а вот Прагу, оказывается, еще и дьявол посещал, оставив свой след в Доме Фауста, что на Карловой площади. Вот как описывает его Ирасек:

«Этот старинный дом стоял на Скалке в конце скотного рынка, как раз напротив монастыря „На Славянах“. Никто не жил в нем уже много-много лет, поэтому дом выглядел запущенным и мрачным. Потемнела его крыша, которая когда-то была красной, облупились стены, а окна, залепленные грязью, забитые досками, затянутые паутиной, казались слепыми. Тяжелые дубовые ворота, подбитые большими гвоздями, давно никто не открывал, как не открывал и маленькую калитку в них, никто не останавливался у этих ворот, чтобы дотронуться до кованного железного молотка, что висел над ними.

За воротами было пустынно и тихо. Не лаял пес, не кричал петух. Давно заросли травой камни перед воротами. Мрачно и печально выглядел сад, который тянулся за домом и по бокам от него в сторону монастыря. Сад был заброшен — ни изгороди, ни грядок с овощами, ни клумб с цветами, ни дорожек, — все здесь заросло травой. Везде была трава, одна трава, буйная и высокая. В ней тонули стволы старых яворов, лип и фруктовых деревьев, давно поросших лишаем и мхом. Только по весне, когда деревья цвели, когда золотились одуванчики, мелькали в траве первоцвет и болиголов, все здесь выглядело чуть-чуть повеселее. А осенью, когда опавшие листья устилали сад, когда хмурое небо опускалось ниже и под порывами ветра качались голые ветви, когда вслед за ранними сумерками наступала темнота под деревьями и во всем доме, из сада и дома веяло тоской и тревогой. И эта тоска передавалась людям.

Это место считалось проклятым. По ночам бродил по дому дух доктора Фауста, который и после смерти не нашел себе покоя. В давние времена старый Фауст жил тут, занимался магией и чернокнижием, водился с нечистой силой и продал дьяволу свою душу. За это бес ему служил, выполняя все поручения и желания Фауста, но однажды пришел час расплаты, и нечистый явился за доктором.

— Все, хватит! — сказал бес. — Настала пора тебе пойти со мной!

Не хотелось доктору Фаусту уходить, ибо думал он, что не пришло еще время расплаты, а потому принялся сопротивляться и читать заклятия, но ничего поделать не смог. Перехитрил его бес, зажал в своих когтистых лапах и выскочил вместе с доктором из дому, но не через дверь, а прямо сквозь потолок и крышу. Так доктор Фауст получил по заслугам: он продал душу нечистому, и нечистый его и уволок.

Дыра, через которую бес утащил Фауста, так и осталась зиять в том самом месте. Несколько раз пытались ее заделать, и каждый раз наутро штукатурка осыпалась, а дыра была точно такой же, как прежде. Наконец перестали заделывать дыру, да и жить в доме стало страшновато — тем более, когда там начал появляться дух Фауста. Дух бродил по дому каждую ночь, наводя ужас на его обитателей, и вскоре ни один, даже самый смелый из них, не пожелал тут жить дальше. Вот и стоит старый дом с тех пор пустым и заброшенным».

Дальше легенда повествует о нищем пражском студенте, который рискнул поселиться в Доме Фауста и даже там прижился. А что ему не прижиться, если кроме крыши над головой, волшебной мебели и чародейных манускриптов досталась юноше чаша из черного мрамора, и каждое утро он находил в ней серебряный талер! Большие деньги по тем временам! Студент обленился, начал пить и гулять, потом стал почитывать Фаустовы колдовские книги и кончил плохо — дьявол и его унес, через ту же самую дыру.

Но если вы сегодня приблизитесь к дому Фауста, то увидите светлый чистенький особняк о трех этажах с мансардами и угловыми башенками — дворец семейства Младотов. Здесь в середине XVIII века жил известный химик граф Фердинанд Антонин Младота, и никакие черти его не тревожили. В здании теперь находится аптека, и вы можете в нее заглянуть. Что же касается нехорошей славы, то ею дом обязан англичанину Эдварду Келли, придворному алхимику императора Рудольфа II, известному авантюристу и проходимцу. Он владел этим домом за двести лет до графа Младота, и дьявол над ним как следует покуражился: еще в Англии лишился Келли ушей за подделку документов, а в Чехии со временем и ноги потерял.

Рядом с Карловой площадью — Вышеградский холм, с ним связаны свои легенды, — например, о знатном владыке Горимире Неуметельском и его верном коне Шемике. Эта история случилась еще в языческие времена, в правление полулегендарного князя Кршесомысла, потомка Пршемысла и Либуши. В те дни увлекся народ чешский добычей серебра, многие землепашцы превратились в рудокопов, и страна оскудела хлебом и скотом. Горимир и другие владыки стали жаловаться князю, советовать, чтобы требовал он от своих подданных больше зерна и меньше металла. Но князю это не понравилось — ослепил его блеск серебра. Не понравилось и рудокопам, а они были парни лихие, безбашенные, истинный древний пролетариат. Собрались они компанией и сожгли поселение Горимира, еле-еле тот успел ускакать на своем могучем жеребце. Затем собрал Горимир своих уцелевших людей и добрых соседей и начал мстить: сжег поселение рудокопов, побил их самих, а шахты порушил. Отправились рудокопы искать управу на Горимира у князя, и призвал Кршесомысл их обидчика на княжий суд, и осудил его на смерть — так жаль было князю серебряных копей. Видит Горимир, что дело плохо, и попросил выполнить его последнее желание — а пожелал он проехаться на любимом коне по двору, окруженному тыном. Князь согласился, а Горимир, сев на Шемика, шепнул что-то ему в ухо, и перескочил жеребец через бревенчатую стену княжьей крепости. По одной версии, прыгнул конь с Вышеградской скалы прямо в реку, по другой — на сухую землю, но, так или иначе, сумел он унести хозяина от погони, а сам после того прыжка погиб. Горимира же князь простил.

Но вернемся на Староместскую площадь, ибо она воистину средоточие городских легенд, порой еще более мрачных, чем сказание о мастере Гануше. Трудно представить, сколько крови впитала здесь земля, сколько страданий видела площадь, ведь издревле была она местом казней, как и в любом средневековом городе. Здесь повсюду витают призрачные тени топора, меча, виселицы и дыбы; здесь, после разгрома гуситов в 1437 году, был казнен гетман таборитов Ян Рогач, а с ним и пятьдесят шесть его соратников. Здесь расстались с жизнью двадцать семь дворян и горожан, предводителей восстания против Габсбургов. Случилось это после битвы у Белой горы: чехи тогда проиграли решающее сражение, и страна на целых три столетия оказалась под властью австрийцев. Но память о героях тех лет не исчезла, а тоже стала легендой:

«В ночь на 21 июня 1621 года в Праге было томительно и неспокойно. Страх и тревога сжимали сердца людей. Все словно вымерло. Заперты дома. Никто не смеет выйти на улицу. Только чужеземные солдаты обходят дозором город. Словно тяжкие удары, раздаются на улицах их шаги, грозно бряцает оружие.

На главной площади Старого Города стояли груженые возы. Из них вытаскивали доски, бревна и относили на середину рыночных рядов. Здесь трудились плотники. Глухие удары топоров, стук молотков разносились в гробовой тишине. В ночном мраке, в отсветах пылающих факелов вырастал большой деревянный помост, который становился все выше и выше, и к утру, в холодной рассветной мгле, он уже стоял — обтянутый черным сукном, с деревянным крестом, что воздвигли на одной его стороне.

То было место казни, пока пустое. Но, лишь взошло солнце, грохот крепостных пушек возвестил о начале расправы. Площадь заполнили пешие и конные чужеземные солдаты. Еще больше потемнел мрачный помост, когда ступили на него одетые в балахоны гробовщики и помощники палача. Вскоре появился сам палач — Ян Мыдларж.

Имперские судьи расселись по местам и назвали имя первого из осужденных, что провели последнюю ночь заключения в казематах Староместской ратуши. С гордо поднятой головой шагнул к месту казни пан Шлик. Загремели войсковые барабаны, тревожно затих город. Верные Отчизне чехи, исполненные сострадания и горя, плакали и молились за защитников родной земли, чешских дворян и их сподвижников, которые должны были в этот день умереть на виселице. Их было двадцать семь.

В той часта рынка, на Староместской площади, где свершилась казнь, есть шестнадцать больших камней, выложенных квадратом. Старые люди, проходя там, никогда не наступают на страшные камни, даже не приближаются к ним. Всегда осторожно обходят они это скорбное место, политое кровью чешских панов, сражавшихся за свой народ.

Рассказывают, что будто бы казненные дворяне и горожане один раз в году, в ночь накануне дня казни, сходятся на этом печальном месте. Идут они во главе с самым старшим, почти девяностолетним паном Карлиржем из Силевиц, за ним следуют пан Будовец из Будова, высокий и седобородый, старый пан Конецхлумский, Кохан из Прахова, пан Криштоф Гарант, Дивиш Чернин — пан из Михаловиц, Шлик, Ото из Лосу, пан из Биле, Гоштялек, Есенский, Воднянский, Вокач, Иржи Ржечиский, Кобр, Избицкий и другие, старые и молодые, а самый младший из них — сорокалетний Ян Кутнаур, что едва стоял на ногах, но держался гордо и умер с песней на устах. Соберутся они на месте казни, а потом тихо и безмолвно пройдут по площади до Тынского собора. Там они преклонят колени перед алтарем, причастятся по старинному обычаю и исчезнут без следа».

Переберемся теперь к Карлову мосту, с которым также связано великое множество легенд. В одной из них рассказывается, что когда его строили, то в раствор для крепости будто бы добавляли сырые яйца. В Праге нужного количества яиц не нашлось, и, по приказу короля Карла, яйца свозили со всей страны — на телегах, в корзинах и ящиках, устланных соломой. Однако жители городка Велвары, толком не разобравшись, отправили в столицу целый воз вареных яиц. Над велварцами потешалась вся Прага, и эти вареные яйца им поминают до сих пор. Еще один казус случился в городе Унгоште, откуда и вовсе вместо яиц отправили в Прагу творог и сыр. Так что Карлов мост — единственный в мире, возведенный не только из камня, но еще из яиц и унгоштского творога. Может быть, благодаря этому он и стоит уже шесть с половиной веков. Правда, когда в 2009 году во время ремонта моста провели специальные исследования, то выяснилось, что яйца в раствор не подмешивали. Это всего лишь легенда.

Среди преданий, связанных с Карловым мостом, есть очень трогательное — о святом Яне Непомуцком, а есть забавное и даже фривольное — о пленении короля Вацлава IV. Но прежде чем рассказывать читателям легенды об этих людях, сообщим им реальные факты. Ян из Непомук, викарий пражского архиепископа, в свое время пал жертвой склоки между светской и церковной властью, утвердив, против королевской воли, в должности некоего аббата. За это его пытали и замучили до смерти, а труп сунули в мешок и сбросили в реку с Карлова моста. Через три с половиной века иезуитам, искоренявшим в Чехии всякий след протестантской ереси, понадобился местный святой-католик, своего рода «противовес» Яну Гусу. Тут и вспомнили про викария Яна, сочинив подходящую легенду в духе Дюма: будто бы исповедовал он королеву, и ревнивый Вацлав пожелал узнать, в каких грехах признавалась викарию супруга, но тот тайну исповеди не нарушил, за что и был утоплен. Эта история, шитая белыми нитками, все же прижилась; Яна Непомуцкого канонизировали в 1729 году, он стал одним из святых покровителей Праги, и его изваяний в городе множество, в том числе и на Карловом мосту.

Другая история — о короле Вацлаве и прелестной банщице Сусанне. Этот самый Вацлав, непутевый сын великого отца, императора Карла, правивший Чехией в 1378–1419 годах, был капризен, расточителен и так винолюбив, что пьянство в конце концов свело его в могилу. С другой стороны, время ему выпало нелегкое: эпоха Яна Гуса, раскол церкви, междоусобицы и кровопролитные войны. Так или иначе, выражаясь современным языком, Вацлав запросам времени не соответствовал, был склонен то к припадкам ярости, то к полному бездействию и лени.

Если верить легенде, гуляка-король так надоел знатным панам и простым горожанам, что они, улучив момент, захватили монарха в плен и сунули в темницу в подвале Староместской ратуши. Там его величество просидел больше трех месяцев, томясь, отчаянно скучая и потея, так как лето стояло жаркое. Наконец испросил он у пленителей разрешения попариться в бане у Карлова моста, куда его и проводили под строгим караулом. Моется король, а стражи бдительность ослабили, решив, что голое величество от них не убежит. Дальше возникают разночтения: то ли мыла короля банщица Сусанна, оделяя его при том радостями любви, то ли Вацлав познакомился с красавицей уже позднее, когда, сбежав через окошко, случайно наткнулся на нее. Так ли, иначе, но Сусанна раздобыла лодку и сумела отвезти голого короля к его сторонникам. За это Вацлав одарил ее серебром (по другой версии — золотом) и дозволил банщикам и брадобреям, людям непочтенных, как тогда считалось, занятий, создать свой цех. Таким образом, король приравнял их ко всем прочим ремесленникам и даже даровал им свой герб — на золотом поле синее скрученное полотенце с зеленым попугаем посередине.

Если перейти мост и подняться к Лоретанской площади, мы снова окажемся в ауре темных легенд. Здесь с западной стороны стоит Чернинский дворец, а с восточной — знаменитая Лорета, монастырский комплекс, в который входит несколько строений, в том числе часовня с сокровищницей, заложенная еще в XVII веке. Перед дворцом в былые времена свершались казни, и в земле тут до сих пор сохранились кости и безголовые скелеты. Сам же дворец — место еще более ужасное. Помните Драгомиру, мать святого Вацлава, злодейку, сгубившую его бабушку Людмилу? Не думайте, что она осталась безнаказанной — даже земля отказалась упокоить такую грешницу! Перед дворцом с левой стороны много веков находилась яма, в которой якобы исчезла Драгомира вместе с каретой и лошадьми, когда пыталась покинуть Прагу, и все многочисленные попытки эту яму засыпать оказались тщетными. Это удалось лишь в конце XVIII столетия, когда, ввиду наступающего прогресса, дьявольские чары ослабели. Но, быть может, прогресс тут ни при чем, а главную роль сыграла истекающая из Лореты святость, подкрепленная чудесными предметами из лоретанской сокровищницы. Ведь в ней находятся дарохранительницы, усыпанные алмазами и жемчугами, и на самой ценной из них — шесть тысяч двести двадцать два бриллианта: ну как тут дьяволу устоять?..

С холмом Пражского Града связана легенда о Святом Вацлаве и его винограднике. Случалось, что князь Вацлав, правитель набожный и добросердечный, сам доставлял бедным и недужным хлеб и дрова, причем делал это тайно, по ночам, не ради похвалы, а из христианского милосердия. В этих ночных вылазках сопровождал князя единственный слуга, верный Подивен. Под своим замком в Граде Вацлав насадил на склоне холма виноградник, чтобы делать из него церковное вино для причастия. Склон, где рос виноградник, назывался Опыш, и до сих пор есть в Праге переулок На Опыше, который соединяет Град со старой замковой лестницей.

Однажды ранним утром спешил князь с бурдюком вина в костел святых Козьмы и Дамиана, что был возведен его заботами. Место для костела Вацлав выбрал не очень веселое — возле поля смерти, где язычники когда-то поклонялись Моране, богине Зимы и Смерти. Была зима, стояла лютая стужа, и князь в сопровождении слуги пробирался по колено в снегу, а пронзительный ледяной ветер продувал путников до костей. Не выдержал Подивен и взмолился: «Господин мой, не дойти нам сегодня до костела! Ноги мои окоченели и отказываются мне служить… Не вернуться ли нам?..» Но сказал ему святой князь: «Разве ты не готов принести Богу такую малую жертву? Наберись отваги, Подивен, и вспомни, сколько раз шагал Христос, пастырь наш, босым по острым камням и колючкам. Ступай в мои следы, и, может быть, дорога покажется тебе легче». Слуга так и сделал, пошел по следам князя Вацлава, которые блестели в снегу точно серебро. И случилось чудо: ноги Подивена вдруг согрелись, и стало ему так тепло, будто земля была не снегом укрыта, а усеяна весенними цветами.

А вот вам еще одна любопытная история про Карлов мост. Есть поблизости от него особое место, где в былые времена горожане топили неверных жен. Никакие памятники там не стоят, но это место друзья-студенты показали Михаилу Ахманову еще во время его первого визита в Прагу. И посетовали, что, хотя утопленниц было преизрядно, но на женскую верность это, увы, никак не повлияло — в смысле, в положительную сторону.

Если двигаться по Карлову мосту из Старого Города, то слева, возле Малой Страны, можно увидеть особую статую — рыцаря с мечом, к ногам которого прижался лев. Перед нами Роландов столп, который считается изображением славного Брунцвика, князя Чешской земли, личности абсолютно мифической, как и его отец, князь Жибржид, и в то же время очень известной и почитаемой. Сказание о Брунцвике, издавна очень популярное в Чехии, также приводится у Ирасека. Эту очаровательную историю, смесь восточных сказок, рыцарских романов и приключений в духе Одиссея, в которой, кстати, и объясняется, почему на гербе Чехии изображен лев, вы сможете полностью прочитать в Приложении.

Глава 9

Карл IV, император

Вернемся к нашим экскурсам в историю и напомним, что с гибелью юного короля Вацлава III прервался род Пршемысловичей по мужской линии. Впервые за четыре или пять столетий не нашлось ни брата, ни племянника, которые могли бы с полным основанием претендовать на чешскую корону, а главное, были бы любезны чешской знати. Правда, имелись у покойного Вацлава две сестры: старшая уже замужняя дама, а младшая, Элишка, еще гуляла в девицах. Впопыхах посадили паны на трон мужа старшей сестрицы, но быстро в нем разочаровались и решили, что осталась теперь у них одна последняя надежда — Элишка. Найти бы ей подходящего супруга, и будет в Чехии достойный король… А кто достойнее, кто лучше подходит, чем императорский сынок?

Императором в то время был Генрих VII из рода графов Люксембургских. Может показаться удивительным, что именно его, небогатого и не очень знатного, немецкие курфюрсты избрали владыкой империи, но так случалось не раз при выборах правителя. Сильные претенденты соперничали друг с другом, и потому трон и державу вручали персоне нейтральной и часто слабейшей. Такая традиция характерна для выборов римских пап и генеральных секретарей Политбюро — власть нередко доставалась самому дряхлому.

Так вот, у Генриха был сын, четырнадцатилетний Иоанн (по-чешски — Ян), вполне подходивший чехам в короли, а Элишке — в супруги (ей исполнилось восемнадцать, и она была прелестной девушкой). Их обвенчали, и Иоанн сел на трон Богемии. С возрастом он вошел в силу и поприжал чешских панов. Он оказался настоящим владыкой и великим рыцарем, сильным, отважным, щедрым и куртуазным, ибо воспитан был при французском дворе, но при всех своих достоинствах не терпел, когда ему противоречили, и в припадке ярости не отличал правого от виноватого. К счастью, страсть к рыцарским подвигам постоянно гнала его прочь из Чешского королевства, служившего Иоанну кубышкой с золотом, столь необходимым для его военных авантюр. Он часто покидал свою королеву ради славных деяний в иных странах и землях, но супружеский долг исполнял с превеликой охотой, как и положено рыцарю.

Будущий император Карл (при крещении он получил чешское имя Вацлав), старший сын королевской четы, родился 14 мая 1316 года в Праге. Очевидно, это случилось в доме «У каменного колокола» на Староместской площади, так как кремль в Пражском Граде после пожаров обветшал и был неподходящим местом для королевской резиденции.

Прошло три года, Иоанн охладел к Элишке и начал подозревать, что она стакнулась со строптивой чешской знатью, чтобы супруга изгнать, на трон усадить малолетнего Вацлава-Карла и сделаться при нем регентшей. Скорее всего, то были пустые домыслы, но Иоанн действовал решительно: разлучил трехлетнего сына с матерью, отправил его в замок Локет, а затем — в замок Кршивоклат, где мальчик фактически находился в заключении. Элишке и младшим детям был определен для жительства замок Мнелник.

В 1323 году Иоанн вызвал сына в Париж (где в то время и сам обретался), ко двору французского короля Карла IV Красивого. Здесь мальчик из Вацлава стал Карлом, а затем его сочетали браком с принцессой Бланкой Валуа и в ближайшие восемь лет воспитывали в духе французского рыцарства. Он получил прекрасное образование, знал латынь, французский, немецкий, итальянский языки, но и чешский не забыл. Ему исполнилось пятнадцать, когда Иоанн, решивший, что сын уже достаточно взрослый, послал его в качестве своего представителя в Северную Италию, где у Люксембургского дома имелись как владения, так и политические интересы. Разумеется, Карл еще не был тем искушенным дипломатом, каким сделался в грядущие годы, так что дела с коварными итальянцами пошли не очень хорошо. Случился весьма неприятный эпизод, когда в Павии отравили его воинов, а сам юный принц чудом избежал смерти, задержавшись на богослужении. Вскоре был обнаружен подозрительный незнакомец: его схватили, жестоко пытали, и он сознался, что подсыпал яд по наущению семьи миланских патрициев. Первый бой, в котором подтвердилась рыцарская выучка Карла, тоже произошел в Италии, в ноябре 1332 года, во время осады замка Сан-Феличе. Так что хотя юному принцу так и не удалось привести итальянцев к покорности, однако опыта он набрался предостаточно.

Иоанн, убедившись в лояльности сына, наконец решил доверить своему отпрыску управление Чехией, одновременно пожаловав ему титул маркграфа моравского. Осенью 1333 года Вацлав-Карл возвращается в Прагу, в свой родной город, который через два с небольшим десятилетия сделает столицей империи. Многое, очень многое он унаследовал от отца, искусного военачальника и политика, однако два качества были характерны лишь для самого Карла: мудрость в государственных делах и неизменная любовь к родной Чехии. Хотя по крови он был наполовину — чех, наполовину — немец, однако по своим деяниям — больше чех, и потому его помнят и почитают в этой стране вот уже шесть с половиной столетий. Нельзя говорить о Праге, не рассказав о Карле; так прочно впечатано его имя в каменную плоть города, что отделить их друг от друга уже невозможно. Вот он в возрасте семнадцати лет снова оказывается в Праге, в родной Чехии, которую покинул ребенком; он пока еще не король, но уже правитель королевства…

И с чего же Карл начал?.. Он первым делом поприжал своевольную знать и постарался укрепить, как мы бы сейчас сказали, экономику и финансы изрядно обнищавшего королевства. А обнищало оно по той причине, что Иоанн выкачивал из страны немало золота и серебра. Ему не нравились заботы Карла о чешской «дойной корове», и в результате между отцом и сыном начались трения, однако до открытой конфронтации дело не дошло. Иоанн старел и в последние годы жизни лишился зрения, так что приходилось ему все больше полагаться на сына. А тот тратил немалые средства, чтобы возвеличить Чехию и ее столицу: начал строительство королевской резиденции в Граде, велел изготовить новую корону чешских владык, заложил множество церквей и храмов, поручив работы как местным, так и чужеземным мастерам. Пьер Роже де Бофор, парижский учитель и наставник юного Вацлава-Карла, стал со временем папой Климентом VI и очень благоволил будущему чешскому королю и императору Священной Римской империи. Пользуясь этим, Карл добился, чтобы епископом, главой чешской церкви, избрали Арношта из Пардубиц, его преданного сторонника, а затем Карлу удалось и вовсе сделать пражское епископство архиепископством. В связи с таким повышением статуса было решено возвести кафедральный собор святого Вита. Был принят проект, созданный французским архитектором Матиасом из Арраса, и в 1344 году началось строительство.

Прага росла и хорошела, богатство чешских земель постепенно восстанавливалось, а вот на западе, во Франции, дела шли плохо — там бушевала война. Самая крупная катастрофа пришлась на 1346 год: в битве при Креси англичане разгромили французскую армию. Можно сказать, что войско благородных рыцарей пало, побежденное простолюдинами; броня, меч и копье склонились перед английским луком. В том сражении участвовал и великий рыцарь Иоанн, пятидесятилетний король Чехии, получивший к тому времени прозвище Слепой. Согласно преданию, он, направляемый двумя оруженосцами, ринулся в бой и погиб от смертельной раны. Вацлав-Карл тоже бился на стороне французов и тоже был ранен, но, к счастью для Чехии, легко.

Итак, после гибели отца, Карл становится в 1347 году полноправным чешским монархом, а восемь лет спустя его избирают императором Священной Римской империи. Был у него еще один титул, приобретенный даже раньше чешского, еще в 1346 году, — король Германии — титул пышный, но сомнительный, ибо на такую честь имелись и другие претенденты. Не столь уж это важно; для нас Карл навсегда останется императором и чешским королем.

Начало его царствования пришлось на времена поистине гибельные: в 1349–1351 годах разразилась пандемия чумы. «Черная смерть» вовсю гуляла по Европе и унесла в сотни раз больше жизней, чем все кровопролитные битвы между англичанами и французами. Тем удивительнее свершения Карла — ведь именно в этот период в Праге разворачивается такое строительство, какого город прежде не ведал. У Ирасека описано, как однажды Карл призвал в свой дворец в Граде высших сановников королевства, и после ужина они вышли на балкон, чтобы полюбоваться спящим городом:

«Прага дремала в летней ночи. Серебристый лунный свет пронизывал город, провалы улиц заливали глубокие тени. В волшебном ночном сиянии угадывались стены и крыши высоких домов, храмов и башен, блестели окна зданий, неясно маячили мягкие очертания деревьев в садах и на островах. Все пребывало в глубоком покое и тишине, только гулко шумела вода у речных плотин.

Король и придворные, зачарованные этой красотой, вглядывались в светлый сумрак лунной ночи. Их взоры скользили по склонам окутанного серой дымкой Петршина, по Малому Городу, расстилавшемуся прямо перед ними; они видели его озаренные луной пространства, любовались дворцом архиепископа у реки, блеском золоченой кровли его сторожевой башни, а затем их взгляды устремлялись через ветхий мост по ту сторону реки, которая искрилась серебром, и дальше по всей Праге, к Еврейскому и Старому Городу, окруженному стенами и бастионами, к башням и храмам, что возносились в ночные небеса, и еще дальше, туда, где таились во тьме дома и улицы и все тонуло в густой ночной тьме. И видели они широкие просторы за Старым Городом, где белел костел Святого Лазаря, где гордо высился уединенный храм Святого Петра на Здерасском холме, где дремало село Опатовице, где в светлом полумраке стоял в деревне Рыбник собор Святого Штепана, а еще дальше — храм Святого Яна на Боиште. Щедро и вольно разливался свет луны по садам, лугам и дремлющим полям, по холмам, одетым виноградниками, тающими в светлой мгле.

Все молча наслаждались чарующей картиной, что предстала перед ними. Наконец король, взволнованный этой красотой, промолвил:

— Как прекрасна моя земля! В ней моя радость и счастье, она — мой бесценный сад среди полей, и в этом саду наилюбимейший уголок — моя Прага! Есть ли что-то в мире краше ее?

В глазах короля сиял восторг.

— Прекрасный город! — воскликнул Арношт из Пардубиц. — И счастливейший, как завещал наш святой князь Вацлав. А теперь, государь, вашей любовью и заботой он станет еще прекраснее. Так сбываются вещие слова праматери вашей княгини Либуши: растет Прага в величии и славе, ей кланяются князья и короли, честь и хвала ей во всем мире, и сила ее будет и дальше крепнуть и расти.

— Как хотел бы я с помощью Божией умножить ее величие! — искренне промолвил король. — Надеюсь на это и уповаю.

И тут обратился его взгляд на старого ученого астролога, который задумчиво глядел перед собой.

— Скажи, мудрец, разве не будет прекрасной и великой судьба этого города? Почему же ты мрачен? Отвечай!

Опустил голову астролог.

— Ваше королевское величество, не требуйте от меня ответа о том, что пророчат небеса.

— Но говори же! — настаивал король. — Хочу услышать, что предвещают звезды!

— Это печальная весть, мой государь.

— Я хочу ее услышать! Говори!

И тогда сказал звездочет королю и придворным:

— Ведомо мне из небесных знамений, что Малый Город будет уничтожен огнем в великом пожаре, а Старый Город погибнет от страшного наводнения. Погибнет все! Не останется камня на камне.

Придворные испуганно обратили взоры на короля. Тот пребывал в задумчивости и печали, но, как сказывают, вдруг повернулся к городу, взмахнул рукой и молвил:

— Нет, не погибнет моя Прага! Выживет и будет стоять! И если суждено Старому и Малому Городу разрушиться, мы воздвигнем новый город! Мы построим его вон там! Там, смотрите же, там будет новая великая Прага!

Он показывал на просторы за Старым Городом, туда, где на обширной возвышенности возле селений Рыбник и Опатовице лежали сады и поля.

У всех просветлели лица, и мудрый архиепископ, выразив чувства вельмож и придворных, внимавших своему королю, произнес:

— да благословит Бог ваше величество!

Как решил государь Карл IV, так и сделал. Немедленно начались приготовления к закладке нового города. Сам король определил его размеры, границы и места для укреплений, сам заложил первые камни в основание стен, сам присутствовал при разметке улиц, уточнял, где будут торжища и площади. Много раз встречался он с работниками, давал им указания, приезжал взглянуть, как продвигается дело, говорил то с каменщиком, то с кровельщиком, расспрашивал каждого о работе, советовался с мастерами, одаривал их подарками. И радовался государь тому, что дела идут хорошо и строительство города успешно продолжается».

Так, если верить преданию, начинался Новый Город. Согласно же историческим источникам, это произошло в 1348 году, и в тот же год, 7 апреля, был основан Каролинум, первый в Центральной Европе университет с четырьмя факультетами: юридическим, теологическим, медицинским и свободных искусств. Но это еще не все — летом король заложил первый камень замка Карлштейн, мощной крепости в двадцати восьми километрах от Праги. Замок предназначался для хранения драгоценной чешской короны и других сокровищ: по легенде, ни одна женщина, кроме королевы, не могла в него войти (в действительности запрет касался лишь часовни, в которой были спрятаны предназначенные для коронации регалии).

Много лет велись работы по сооружению кафедрального собора святого Вита, главного святилища страны; после смерти Матиаса из Арраса в 1356 году их продолжил другой гениальный архитектор — Петр Парлерж. Под его же главенством в 1357 году было начато строительство нового каменного моста, который в те годы так и назывался — Каменный, а со временем стал Карловым. В 1365 году в Старом Городе, на месте небольшой романской церкви, был заложен костел в готическом стиле — храм девы Марии перед Тыном. Впоследствии он сделается главным городским собором, а спустя половину века — одним из центров гуситского движения. Активно застраивается Новый Город с его огромной площадью, которая в будущем получит имя святого Вацлава, а сейчас, в XIV веке, это конный рынок. В промежутках между всеми этими делами король успел основать несколько городов, включая и Карлсбад (или Карловы Вары) — знаменитый курорт с целебными источниками. Карл сделал для Праги стократ больше, чем его отец Иоанн, у которого, собственно, имелась одна-единственная заслуга: он разрешил жителям Старого Города обзавестись ратушей, но только за счет доходов за выпитое вино и пиво (именно на эти деньги ратуша и была построена в 1338 году).

Подобная активность Карла в строительстве и развитии искусств еще более восхищает, если вспомнить, сколь тяжкая потеря его постигла: 1 августа 1348 года скончалась королева Бланка. Причина ее смерти долгое время была неизвестна, и только в XX веке выяснили, что Бланка умерла от туберкулеза. Для Карла она навсегда осталась первой и самой любимой супругой, король вспоминал Бланку до конца жизни, хотя она подарила ему только двух дочерей. Три последующих брака императора больше походили на сделки, заключенные по холодному расчету. В 1349 году Карл женился на Анне Пфальцкой, родившей ему долгожданного сына, но мать и ребенок вскоре скончались (сын в 1351, а жена в 1353 году). Следующий брак, с юной красавицей Анной Швайдницкой из польской королевской династии Пястов, тоже был недолгим — Анна принесла дочь и сына и в 1362 году умерла при третьих родах (будучи моложе супруга на двадцать три года). В четвертый раз Карл женился в 1363 году на Елизавете (Элишке, или Альжбете Померанской), шестнадцатилетней дочери герцога Померанско-Старгородского. С ней император и прожил до самой смерти. Елизавета оказалась женщиной крепкой, родила двух дочерей и четырех сыновей, нрав имела решительный и, если верить легендам, обладала такой физической силой, что гнула руками подковы. Вацлав, старший сын Карла от Анны Швайдницкой, и стал впоследствии тем самым беспутным монархом Вацлавом IV, разбазарившим отцовское наследие, о котором мы уже упоминали. Что касается остальных сыновей Карла, то они женились на дочерях властительных особ, расселись по королевским и герцогским тронам, и каждый такой брак укреплял политическое влияние их родителя.

Нужно заметить, что хотя в делах государственных Карл отдавал предпочтение не войнам, а дипломатии, замышляя хитроумные интриги и заключая брачные союзы, однако его страстью, по крайней мере в молодости, были рыцарские искусства. Крепкий, рослый (согласно антропометрическим исследованиям скелета, рост Карла составлял 173 см, так что в XIV веке он мог считаться высоким мужчиной), прекрасно обученный боец, он обожал турниры, участвуя в них временами инкогнито. Такие его привычки очень порицались папой Климентом как несовместимые с королевским достоинством, однако вплоть до 1350 года император продолжал свои эскапады. В тот год его постигла тяжелая болезнь: руки и ноги были парализованы, и ходил слух, что короля отравили. На самом деле очередные рыцарские игрища закончились для Карла неудачей — его сбили с коня, и в результате падения он сломал челюсть, повредил позвоночник и, вероятно, горло, пережатое ремнем шлема. Со временем переломы зажили, способность двигаться вернулась, но король лишился прежней осанки и уже не мог участвовать в турнирах из-за полученных травм. Есть косвенные свидетельства того, что справиться с недугом было непросто: так, внезапное увлечение Карла резьбой по дереву и плетением корзин объясняется, скорее всего, тем, что врачи рекомендовали ему для восстановления подвижности рук и пальцев именно эти занятия. Другой страстью Карла было коллекционирование священных реликвий, которые он привозил в Прагу из всех своих странствий и походов. Среди этого собрания костей, волос, засушенных пальцев и прочих раритетов имеются явные подделки, но нет сомнений, что Карл, человек искренне верующий, полагал, что мощи святых защитят Прагу и всю страну от ужасов морового поветрия.

Карл IV скончался 29 ноября 1378 года, в возрасте шестидесяти двух лет, от воспаления легких, и был упокоен в королевской усыпальнице храма святого Вита. Памятник императору Священной Римской империи и чешскому королю Карлу IV украшает с 1848 года площадь Крестоносцев; этот монумент из железа был заказан Карловым университетом к памятной дате — пятисотлетию со дня его основания. У ног короля запечатлены его верные сановники: Арношт из Пардубиц, Матиас из Арраса, Ян Очек из Влашима и Бенеш из Коловрат. Правда, похоже на памятник Екатерине II в Петербурге? Там русская государыня тоже стоит в окружении Потемкина, Суворова и других своих вельмож.

Разумеется, в действительности король и император Карл не был тем идеальным монархом, неизменно мудрым, добрым и миролюбивым, каким его рисуют возникшие вскоре после его смерти предания. Ловкий политик, искушенный дипломат, он добивался своих целей любыми способами, и многие из них показались бы нам бесчестными, коварными и весьма жестокими. Но он бесспорно сделал Прагу жемчужиной Европы, он покровительствовал искусствам и наукам, и еще он был благочестив — в страшные годы, когда в Европе бушевала «Черная смерть», Карл IV защищал свой народ как мог: возводил храмы, собирал святые мощи и сам искренне, от всей души молился.

И за это ему можно простить многое.

Глава 10

Рассказывает Михаил Ахманов: 1986 год, второй визит в Прагу

Девятнадцать лет — огромный срок; время, за которое юноша становится мужчиной. Эти годы вместили многие радости и печали. Я и моя жена закончили аспирантуру, защитили диссертации, нашли работу, у нас родился сын, умерла моя мать… Сын был уже подростком, жена — доцентом вуза, а я трудился в Институте научного приборостроения НПО «Буревестник», заведовал лабораторией, создававшей программное обеспечение рентгеновских спектрометров и дифрактометров. Прага оставалась одним из самых ярких, самых светлых моих воспоминаний, но о поездках за рубеж мы даже не думали: с рождением сына нам удалось купить кооперативную квартиру, и заботы о ребенке, жилище, пропитании и прочие бытовые мелочи поглощали все наши средства. Но вот случилось так, что жене предложили путевку в ГДР и Чехословакию, по четыре дня в каждой стране; мы поднатужились с финансами, оплатили свой вояж, прошли унизительные допросы в парткомах и райкомах и начали собирать чемоданы.

Но не тут-то было! Недели за три до отъезда я получил повестку из военкомата — меня призывали на двухмесячные сборы, насколько помнится, в Североморск. Поясню, что интеллигенция в Советском Союзе, малоуважаемая «прослойка» общества, несла различные трудовые повинности: время от времени ее представителей посылали в колхозы, на стройки, на овощные базы, где тогда вполне можно было встретить почтенных профессоров, перебирающих гнилую картошку. Кроме этого, на мужчин призывного возраста падала еще одна нагрузка: воинские сборы, «с отрывом» и «без отрыва» от работы. В первом случае нас обряжали в солдатскую форму и отправляли в какую-нибудь часть, где офицерам запаса предстояло жить в казарме, маршировать строем и знакомиться с новой боевой техникой. Занятия не очень увлекательные, и потому народ слушал инструкторов вполуха, бегал в самоволку, травил байки и нередко пил до посинения. Сборы «без отрыва» были еще хуже: это означало, что после работы нужно ехать в военную академию на лекции. С учетом дороги рабочий день составлял шестнадцать часов — бремя практически непосильное, и на лекциях большинство из нас спали. Я много раз проходил сборы в обоих вариантах и могу сказать, что толку от них не было никакого. Офицер лишь тогда является офицером, когда его уважают, когда он не только знает технику, но и умеет командовать, когда он стоит перед подчиненными в офицерской форме, а не в жалких обносках. А нас в армии не уважали и презрительно именовали «партизанами».

Я обратился в военкомат с просьбой перенести мне сборы на два месяца: как-никак, путевка оплачена, парткомы-райкомы пройдены, отпуск оформлен; кроме того, я уже не мальчишка, а солидный мужчина, завлабораторией, и я никогда не манкировал сборами — последние, «без отрыва», прошел всего полгода назад. Но такие мелочи военкоматских служак не интересовали, им нужно было выполнить разнарядку. Долг перед Родиной прежде всего, и никаких переносов!

Отец, узнав о нашем бедственном положении, сказал: «Я тебя выручу». Затем он облачился в свою парадную форму, со всеми медалями и орденами, и отправился к райвоенкому просить об отсрочке для сына. Похоже, он искренне считал, что ему, ветерану войны, полковнику, прослужившему в армии сорок лет, в таком пустяке не откажут. Результат оказался печальным — военком выгнал его из кабинета, и у отца чуть не случился сердечный приступ.

Мы с женой сидели на чемоданах в полном унынии, но все же я решил оформить последний документ, необходимый для поездки — справку из поликлиники. Сдал анализы, обошел врачей, и через день-другой отправился к участковому терапевту за справкой. Это была очень милая женщина, давно знакомая с моей семьей: наши дети учились в одном классе. Я застал ее с моими анализами в руках, чуть ли не плачущей. «У вас сахарный диабет, неизлечимая болезнь», — промолвила она и отправила меня к эндокринологу. Диагноз подтвердился. Не могу сказать, что я был сильно напуган — тогда, четверть века назад, я ничего не знал о диабете. Первая мысль была такой: даешь Берлин и Прагу!

В очередной раз я посетил военкомат, доложил о своей болезни и предъявил справку. Ее разглядывали с подозрением, даже намекнули, что я эту справку, видимо, купил, а потому меня направят на воинскую медкомиссию. И ведь направили. Доставили мою медицинскую карту из поликлиники — специальным курьером, в опечатанном виде, — и провели обследование заново. Убедившись, что я не симулянт, освободили от сборов окончательно и навсегда. И стал я хоть и диабетиком, но зато свободным человеком. Отчасти свободным — на овощебазу ездить пришлось все равно. Ну, овощебаза — это святое.

К чему я об этом рассказал? Да к тому, чтобы вы понимали, в каком состоянии я вторично свиделся с Прагой. Пиво пить нельзя, кнедлики есть нельзя, черный хлеб — строго по норме, и только капусту — без ограничений… Но это беда небольшая, гораздо хуже было эмоциональное потрясение, которое я тогда испытал. И потрясла меня не внезапная болезнь, а осознание факта: я, ученый-физик, в своей стране — никто. И мой отец, ветеран и военный врач, лечивший больных половину века, — тоже никто. Конечно, я и прежде об этом догадывался: перешагнув порог сорокалетия и поднабравшись опыта, я давно избавился от наивности. Но в зрелости еще тяжелее понимать справедливость нашей пословицы: без бумажки ты букашка.

Мы прилетели в Берлин, провели там три дня, а затем, тоже по воздуху, перебрались в Прагу, поселились в гостинице и, устав с дороги, заснули. Утром 16 июля я пробудился в отеле «Флора», что на Виноградах, и в некотором ошеломлении оглядел наши апартаменты. То была огромная комната, совсем непохожая на стандартный номер в немецкой гостинице: потолок выше трех метров; мебель отнюдь не новая, зато причудливая, с резьбой и всякими завитушками; в углу, за ширмой — чугунная ванна, в которой мог искупаться бегемот. Все выглядело основательным, капитальным, рассчитанным на увесистых мужчин с пивными животами и дам такой же комплекции.

Я подошел к окну. За ним возвышались леса и перекликались рабочие — гостиницу ремонтировали. Говор работников был явно не чешский и показался мне больше похожим на украинскую и русскую речь. Тут один из мастеров подошел поближе, и мы разговорились — не могу сказать, на каком языке, но понимали друг друга отлично. Это оказались югославы, возможно, сербы; мастер жаловался, что дома работы нет, а значит, нет и денег: приходится ездить в Германию и Чехословакию.

— Почему не в СССР? — поинтересовался я.

— Кто нас туда пустит?.. — ответил рабочий и добавил, что с советскими рублями в Югославии не проживешь.

Наверное, так оно и было, но, поменяв свои рубли на кроны, мы ощутили себя богачами. За рубль давали десять крон, а в те времена проезд на городском транспорте стоил крону, за триста крон можно было купить отличные кроссовки, а за двадцать-тридцать — дефицитную книгу на русском языке. Обувь в Чехии сейчас по-прежнему хорошая и довольно дешевая, чего не скажешь о книгах: в 2010 году я увидел в Карловых Варах одно из своих пособий для диабетиков, и цена ему была восемьсот крон.