Помоги проекту - поделись книгой:
Михаил Ахманов, Владо Риша
[ЧЕХИЯ]
Биография Праги
Документальный роман
Эта книга — не путеводитель. Мы писали роман о Праге, о ее дворцах и храмах, ее истории и преданиях, ее трагедиях, победах и таинственной мистической атмосфере, ее искусствах и великих людях, без которых не было бы Праги и ее чудес. Люди создают город, а город, расширившись и обустроившись, создает людей, и существуют они затем в веках в неразрывном единстве. Город взращивает своих сыновей и дочерей, направляет их, гордится ими и, в конце их жизненного пути, милосердно принимает в свою землю; они же, эти люди, создают ту уникальную атмосферу мыслей и чувств, картин и звуков, что неотделима от города. Великое счастье стать участником такого симбиоза или рассказать о нем, и мы искренне надеемся, что это нам удалось.
Наше отношение к Праге — глубоко личное, и потому, повествуя о городе, мы, попеременно беря слово, будем рассказывать вам и о себе, о том, что помнится пражанину Владо Рише или петербуржцу Михаилу Ахманову. Срок наших жизней ничтожно мал по сравнению с тысячелетним городом, однако мы были современниками и участниками важных событий: мы видели, как жила Прага в свои невеселые годы, и то, что случилось затем. Происходившего в Праге тысячу, пятьсот, сто лет назад, мы, разумеется, не лицезрели своими глазами, но расскажем и об этом, ибо город хранит многие свидетельства старины: едва ли не каждое здание в Старом и Новом Городе и на Малой Стране имеет свою историю, едва ли не каждый камень тут овеян легендами и помнит поступь великого Карла IV, тяжесть сапог немецких, шведских, австрийских солдат или неверный шаг хмельного Ярослава Гашека.
Современная Чехия образована слиянием трех исторических регионов: Богемии (на западе), Моравии (на востоке) и части Силезии — Судет, пограничного с Германией района, долгое время заселенного немцами (или, если угодно, немецкоязычными богемцами). В каждой области есть древние города и памятные места, ибо на каждой пяди чешской земли что-нибудь когда-нибудь да случалось. Это понятно: страна, с ее поселениями и речными долинами среди холмов и гор, не слишком велика, а столетий над нею пролетело много. Однако вся история Чехии в значительной мере связана с Прагой; Прага всегда была в центре любых событий, и ее можно уподобить столу, за которым собираются на праздник или для того, чтобы держать военный совет. К тому же Прага всегда являлась точкой притяжения для людей науки и искусства, для музыкантов, литераторов, художников, причем рожденных не только в чешской земле — многие приезжали в этот город из Италии и России, Франции, Австрии, Германии, гостили в нем, а бывало, и оставались до конца своих дней. Эти пришельцы — тоже пражане, и были среди них люди поистине великие, достойные рассказа о свершенных ими деяниях.
Тем не менее, собирая материал для этой книги, мы столкнулись со странным фактом: хотя в СССР и постсоветской России переведены сочинения практически всех известных чешских литераторов, у нас до сих пор нет доступных широкой публике изданий по истории Чехии и Праги. В последние двадцать, если не пятьдесят лет в основном издавались путеводители, а также исследования, посвященные различным областям искусства, в которых не обойтись без упоминания Праги, ее архитектурных шедевров, ее композиторов, писателей, скульпторов, живописцев. Среди этих изданий есть весьма интересные и познавательные, но ни одно из них не являет целостной картины пражской истории, не описывает все аспекты культурной жизни города, не повествует о судьбах тех, кто играл заметные роли в огромном театре, именуемом Прагой. А ведь на протяжении очень долгого времени на этих подмостках разыгрывались поразительные драмы и комедии, звучали такие оперы!.. Все это достойно описания, и мы рассчитываем, что наша книга отчасти восполнит существующий пробел.
Мы сочли необходимым включить в это издание старинные пражские легенды, собранные и опубликованные еще в конце XIX века классиком чешской литературы Алоисом Ирасеком. Его сборник «Старинные чешские сказания» не раз выходил на русском за последние сто десять лет, и мы полагали, что проблем тут не будет. Однако выяснилось, что перевод М. А. Лялиной, выполненный в 1899 году, не отвечает нормам современного литературного языка, а перевод Ф. Боголюбовой, вполне приемлемый с литературной точки зрения, неполон и почти недоступен нашему читателю (книга вышла в 1952 году и уже стала библиографической редкостью). Поэтому ряд сказаний перевела для нас заново С. И. Ласая, и мы искренне благодарим ее за содействие в подготовке этой книги.
Откуда есть пошла Чешская земля
Начиная рассказ о Праге и наших личных с нею отношениях, мы должны поведать о самой Чехии, о том, как появилась эта страна, как она получила свое имя, о тех, кто в ней правил, кто объединил и возвысил чешские земли. Без этого нам не прочитать Прагу, не понять ее душу, ибо в городских улицах, площадях и зданиях сокрыта история древних языческих и христианских времен. Прага, как ни один город мира, полна символов, и за каждым из них стоят чье-то имя, какая-то легенда или реальные события.
Итак, обратимся к преданиям.
Когда-то в незапамятные времена обитала за Татрами, в Хорватской земле, ветвь великого славянского племени, чьи люди были родственны по языку, обычаям и религии. Жили там и другие славяне, и с течением лет начались между ними распри из-за полей и угодий, потекла кровь, многие погибли, многие дома подверглись разорению. И тогда Чех и Лех, братья и предводители большого рода, собрали своих людей и пошли из немирной отчизны на закат солнца, в места пустынные и малонаселенные, пробирались они сквозь дремучие леса и топкие болота, пересекали реки, сражались с дикарями, жившими в тех землях, мирились с ними и принимали в свое племя. Так дошли они до реки Лабы[1], а затем до другой реки, Влтавы, и остановились у горы Ржип. Взошел воевода Чех на эту гору и увидел, что лежит окрест нее страна вольная, просторная, богатая водами, лесами и лугами. Решил Чех, что эти земли хороши для его народа, спустился с горы и спросил у людей, как хотят они назвать новую родину. И сказали его соплеменники: твоим именем!.. по тебе пусть зовется! Так сделались те безымянные пространства чешскими землями, а страна стала Чехией.
Во времена Чеха люди жили здесь мирно и счастливо, рубили лес, строили селения, пахали землю, сеяли хлеб, разводили скот, занимались всяким ремеслом. Услыхав о таком благоденствии, переселялись сюда славяне других родов, становились чехами, пока не наполнилась Чешская земля людьми от реки Влтавы на западе до реки Моравы на востоке. Тесно тут стало, и решил Лех, младший брат Чеха, поискать свободные земли на востоке. С Чехом он расстался по-доброму, увел свой род в новую страну, но о братском согласии и любви не позабыл. Прошли годы, и исполнился срок Чеха, дожившего до восьмидесяти пяти лет. Как положено по обычаю, сожгли его тело на костре, собрали прах и кости и насыпали над ними высокий курган. И было это во времена языческие, когда люди поклонялись владыке грома Перуну, хранителю стад Велесу и другим славянским богам.
Так говорится о возникновении Богемии и Моравии в «Старинных чешских сказаниях» Алоиса Ирасека, чудесной книге, о которой мы вспомним еще не раз. Мы полагаем, что каждый, кто любит Чехию и хочет понять ее душу, должен обязательно прочитать эту книгу; в нее, кстати, входит и цикл сказаний о старой Праге.
А теперь обратимся к историческим свидетельствам. Оказывается, предание о воеводе Чехе во многом соответствует истине. Прародиной славян действительно являются территории к востоку от Татр и Карпат, которые охватывали лесостепь и леса Среднего Поднепровья. Отсюда в III–IV веках нашей эры славянские племена двинулись на запад, осели на землях между Вислой и Эльбой и стали со временем именоваться поляками; в V веке были заселены Богемия и Моравия (то есть территория будущей Чехии); в VI–VII веках началось движение на юг, за Дунай, на Балканский полуостров, где со временем появились государства сербов, хорватов и болгар. Впрочем, некоторые историки считают, что задолго до начала новой эры праславяне уже обитали к западу от Карпат, на берегах Вислы и Одера. В Центральной Европе их соседями были кельты и германцы, на севере — балтские (предки нынешних латышей и литовцев) и финские племена, на юге — кочевники, обитавшие в Великой Степи, затем греки, даки, фракийцы и, наконец, народы, населявшие Римскую империю. Во всяком случае, Плинию, Тациту и Геродоту славяне были известны и упоминались в их трудах под именем то антов, то венедов или скифов.
Данные археологии свидетельствуют, что к VI–VII векам территория современной Чехии была населена славянами, так что к этому времени мы можем отнести предание о воеводе Чехе. Что же касается названия этих племен, то осознавший свою самобытность народ, как правило, обращается к мифам и легендам — вспомните, например, Ромула, основавшего Рим, или князя Кия, построившего Киев, будущий центр Киевской Руси. Так что не будем искать неведомый курган, под которым лежит воевода Чех, тревожить его кости и проверять их подлинность. Лучше снова обратимся к чешским сказаниям и посмотрим, кто наследовал этому патриарху.
Осиротел народ после смерти Чеха, и послали люди гонцов к Леху, жившему поблизости, с просьбой занять место брата. Но Лех, узнав о свободных землях за рекою Одером, собрался туда переселиться и вскоре так и сделал, основав там два города, Гнезно и Краков. Гонцам же он посоветовал избрать предводителем Крока, мужа мудрого, благонравного, главу сильного рода. Чехи вняли этому совету. Сел Крок в городке Будеч и стал править чешскими землями, судить народ и учить его уму-разуму.
Здесь мы хотели бы сделать паузу в изложении легендарных событий и обратить ваше внимание на два обстоятельства. Во-первых, предания о Чехе и Лехе ясно говорят: чехи произошли от старшего брата, а поляки — от младшего, что устанавливает определенную субординацию между этими двумя народами. Вполне вероятно, что у поляков имеется на сей счет свое мнение, но в чешских легендах дело обстоит именно так. Во-вторых, Чеха, Леха и Крока не называют князьями — они еще не князья, а судьи, воеводы и предводители народа, а Крок, к тому же, был волхвом и любимцем богов. Впрочем, князья скоро появятся.
Итак, Крок правил из Будеча, но, как гласит предание, боги послали ему видение о том, что столицу нужно перенести в другое место, к реке Влтаве. Отправил Крок туда опытных людей, и нашли они скалистый мыс у реки, окруженный лесами. Здесь, на правом берегу, Крок поставил бревенчатую крепость и назвал ее Вышеградом, ибо высоко возносились ее стены над речными водами. Можно сказать, это первая пражская легенда — ведь от Вышеграда и пошла Прага.
Сына-наследника боги Кроку не послали, зато были у него три дочери: Кази, знавшая толк в волховании, целительстве и лечебных травах; Тета, искусная в богослужении; и Либуша, которая всем взяла: и красотою, и умом, и добронравием, да еще имела вдобавок дар пророчицы. Когда умер Крок, чехи выбрали правительницей Либушу, назвали ее княжной, и стала она править народом из княжеской столицы Вышеграда.
Либуша для чехов — поистине Мать Отечества древних времен, все равно как княгиня Ольга на Руси. Правда, она не стала христианкой, не жгла, как Ольга, жилища непокорных древлян, и вообще отличалась мирным нравом. С ее именем связано множество языческих легенд: о богатыре Бивое, убившем свирепого кабана (не отзвук ли это мифов о Геракле?) и женившемся на Кази, сестре Либуши; о том, как она судила свой народ по чести и справедливости; о том, как возмутились мужи против ее власти, пожелав в правители князя-мужчину; о том, как Либуша выбрала себе супруга, мудрого и сильного Пршемысла.
В это самое мгновение, когда на страницах нашей книги впервые появилось имя Пршемысла, мы делаем шаг из прошлого, окутанного туманом преданий и мифов, к прошлому реальному, ибо династия Пршемысловичей правила в Чехии вплоть до 1306 года. Сколько же это времени?.. Если считать, что воевода Чех привел свое племя к горе Ржип в VII столетии, а Либуша и Пршемысл княжили лет через пятьдесят, то получается, что их потомки по прямой линии были чешскими князьями и королями целых шесть веков. Согласны, многовато! Но если даже сократить этот срок вдвое, все равно получим изрядный период времени, и чешские Пршемысловичи тут не уступят русским царям Романовым. Вероятно, это самый продолжительный срок правления властительной династии славянской крови (а сколько русской крови было у Романовых, о том лучше не вспоминать).
В «Старинных чешских сказаниях» Ирасек перечисляет преемников Пршемысла: Незамысл, Мната, Воен, Внислав, Кршесомысл, Неклан, Гостивит… Все имена славянские, так как эти князья были язычниками и личностями полумифическими; кто знает, существовали ли они на самом деле?.. Но они словно мост, переброшенный к другим князьям и королям Пршемысловичам, фигурам уже вполне реальным, историческим: к Борживою, первым принявшему вместе со своей женой Людмилой христианство, к его внуку Вацлаву, впоследствии провозглашенному святым, к великим королям XIII века — Пршемыслу Отакару I, Вацлаву I, Пршемыслу Отакару II, Вацлаву II. Сын Вацлава II, юный Вацлав III, погиб в 1306 году, после чего чешский трон перешел к Люксембургской династии. Эти последние чешские короли были современниками Александра Невского и Даниила Галицкого и жили в страшную эпоху, когда Русь, а за нею и Европа, содрогнулись под ударами монгольских орд.
Что же до Либуши и Пршемысла, то их можно увидеть на прекрасных витражах собора Святого Вита, выполненных художником Альфонсом Мухой в 1928–1931 годах. В виде огромных изваяний работы Йозефа Мысльбека они стоят в Вышеграде, неподалеку от костела святых Петра и Павла; там же высятся скульптуры других героев языческих времен.
Начало Праги
Стобашенная Злата Прага, этот восточный Париж, раскинулась на невысоких холмах по обоим берегам Влтавы. Все в ней есть: мосты и прекрасные парки, древние храмы, старинные лавки и аптеки; музеи и кладбища, дворцы королей и вельмож; кабачки, где издавна собирались и собираются до сих пор музыканты, живописцы и литераторы; Карлов университет, где трудился сам Альберт Эйнштейн; дом, где жил Кафка; вилла, в стенах которой Моцарт написал «Дон Жуана»; башня, откуда следили за ходом небесных светил Кеплер и Тихо Браге. Этим городом восхищались Гёте и Чайковский, Бетховен и Шопен, Гийом Апполинер, Ле Корбюзье и Владимир Набоков. Его украшали Матиас Браун, Петр Парлерж, Йозеф Плечник, Якоб Брокоф, Йозеф Мысльбек, Ладислав Шалоун, Йозеф Манес, Альфонс Муха, Франтишек Билек, Йозеф Гочар. Тут жили мученики и подвижники, императоры и полководцы, великие ученые и гении искусства. Мало того, кроме этих реальных людей, обитают в Праге и такие персонажи, как неунывающий Йозеф Швейк, старый доктор Фауст, рыцарь Брунцвик, глиняный истукан Голем и множество других созданий, коих сотворили людская молва или фантазия художников. Поистине, Прага — город чудес, пристанище романтиков, где каждый камень радует взор и возвышает душу!
И, разумеется, в этом городе есть река, и о ней нужно сказать особо. Влтава весьма широка и временами разливается еще шире, так что ее долина подвержена наводнениям. Иногда они носят разрушительный характер, причем такое случается даже в наши времена: все мы помним о трагедии, разыгравшейся в чешской столице из-за сильного наводнения 2002 года. Влтава течет вдоль меридиана с юга на север. Там, на севере, километрах в сорока от Праги, возле города Мельник, она впадает в Лабу, ибо является ее левым притоком, а Лаба несет свои воды дальше, через города Усти-над-Лабем, Дрезден, Магдебург и Гамбург в Северное море. Правда, в Германии эту реку называют уже иначе — Эльба. А вот Влтава — исключительно чешская река, и, хотя немцы переделали ее имя на свой лад и именуют Молдау, по территории других стран она не протекает.
Как мы уже сказали выше, Влтава течет вдоль меридиана, но в Праге, в северной части города, есть у нее изгибы: почти под прямым углом река поворачивает на восток, затем на север, на запад и снова на север. Все это свершается в городских пределах, так что излучина Влтавы охватывает нечто вроде полуострова, окруженного ее водами с трех сторон: с юга, востока и севера. Если не считать этой особенности, Влтава делит город на две половины: западную (левобережную) и восточную (правобережную).
Первый изгиб реки — там, где Влтава поворачивает с севера на восток — для нас с вами очень важен, ибо это знаковая точка. «Угол земли» на правом берегу, защищенный с двух сторон водой, — это Старый Город (Старе Место), а напротив него, на левом берегу, высится на холме за Карловым и Манесовым мостами Пражский Град с кафедральным собором Святого Вита. Вацлавская площадь на правобережье, самая большая в Праге и имеющая форму сильно вытянутого прямоугольника, ориентирована почти точно на речной изгиб, на северо-запад. Двигаясь в этом направлении, мы попадем на еще одну знаменитую площадь, Староместскую, с ее ратушей и чудо-часами, а затем — в старое Еврейское гетто, уникальный мемориальный комплекс с музеями, синагогами и кладбищем.
А теперь, когда мы ознакомились в первом приближении с пражской топонимикой, давайте вернемся в мир легенд и снова вспомним о Либуше, дочери Крока и супруге Пршемысла. Если помните, она была не только властительной княгиней, но еще и пророчицей, и вот как Ирасек описывает в «Старинных чешских сказаниях» ее видения:
«Как-то раз стояла Либуша с Пршемыслом, дружиной и старейшинами на скалистом утесе высоко над Влтавой. Длинные тени уже легли на пышные цветущие луга в долине, где под сенью ольховника, явора и высоких верб нес свои воды Ботич-поток. Роща на склоне Волчьих ворот была залита желтым светом закатного солнца. В этом свете золотились обильные поля в долине под Волчьими воротами и на широких склонах правого берега.
Все любовались богатым урожаем, золотыми плодоносящими полями, дивились дарованной им благодати.
И тут один почтенный старейшина заговорил, припоминая иные времена, когда здесь, на этом месте, стоят гонцы, посланные блаженной памяти воеводой Чехом на поиски земель для нового града.
— Как тут было пустынно, только лес да лес кругом! Вот, как там! — И старец, взмахнул рукой, показывая в сторону запада, на лесистые холмы за Влтавой. На сверкающей в солнечном свете речной глады виднелись островки, поросшие буйной зеленью, а над ними кружили стаи птиц. В тени деревьев цеплялся за стволы и кустарники дикий хмель, из камышей доносился сбивчивый крик водоплавающих птиц.
Все, кто был на Вышеградской скале, обратили взоры туда, куда указывал старейшина: за острова, за реку, на лесные просторы, которые тянулись по склонам холмов Петршина и Страгова, пока мог видеть глаз. Полумрак окутывал старые непролазные чащобы. Вдали, над вершинами деревьев, поднимался ровный столб дыма, пронизанный светом солнца. Наверное, какой-то охотник развел свой костер в самой чаще леса.
— Пока не падут те дремучие леса, — молвил старейшина, — долго будут оттуда наведываться к нам голодные волки. А еще дальше — опять леса, за Страговом, Шлаховом, Маловом! И пока их не вырубят… — Старик не до говорил. Никто уже не слушал его. Все смолкли, замерли, стараясь ни единым движением не нарушить тишину, и устремили свои взоры на молодую княгиню.
Она стояла впереди всех, лицо ее сияло светом внезапного прозрения, и этим восторженным светом наполнился ее взгляд, священный страх овладел дружиной, проникнув в сердце каждого. Либуша изменилась и держалась так странно, словно ни мужа, ни других людей не было рядом. Протянув руки к темнеющим склонам за рекой, глядя на поросшие лесом холмы, она заговорила, и потекли с ее губ вещие слова:
— Вижу великий город, чья слава вознесется до звезд. Там, в лесу, в тридцати гонах[2] отсюда, Влтава делает изгиб. С севера ограждает место это поток Бруснице, что течет в глубоком ущелье, а с юга — Скалистая гора возле Страгова леса. Когда придете туда, найдете среди леса человека, который обтесывает порог своего дома. И назовете город, который построите там, Прагой[3]. И, как князья и воеводы склоняют головы на пороге дома, так будут кланяться и городу моему. Будут ему честь и хвала, и слава на весь мир!
Умолкла княгиня. Может быть, она бы еще говорила, но внезапно погас в ее глазах вещий огонь, словно дух пророчества ее покинул.
Сразу отправились люди за реку, в дремучий лес на холме, и нашли там человека, который все делал так, как описала Либуша. И стали на том месте строить город. Построили и надежно его оградили, особенно с запада, со стороны Страгова леса, чтобы город был неприступным. Глубокий ров и высокий вал окружили крепостную стену. Возвели над ней сторожевые башни, бревенчатые стены утыкали деревянными кольями и обмазали глиной, перемешанной с соломой, для защиты от пламени и огненных стрел. И назван был тот город Прагой, и царствовал он вместе с Вышеградом над всеми чешскими землями».
Этот отрывок рисует нам поэтическую картину девственных лесов, на месте которых ныне раскинулась Прага. Но если обратиться к прозе обыденной жизни, то выяснится, что Прага встала как раз там, где имелись подходящие для укреплений холмы и, главное, был удобный брод через реку. По нему издревле переправляли товары: с севера на юг везли соль и янтарь, а с запада на восток проходил путь, связывающий империю франков с Византией. Как известно, торговля — двигатель прогресса, а уж на перекрестье торговых дорог прогресс прямо-таки бьет ключом.
Предсказание о будущем величии города не было единственным; Либуша еще много о чем поведала своему народу: в каких горах искать золото, а в каких — серебро, где сокрыты в земле залежи свинца и олова, что за бедствия ждут чехов и с каким знамением явится к ним избавитель, младенец в золотой колыбели. Но нас все-таки больше интересует ее пророчество, связанное с Прагой, — тем более, что оно исполнилось еще при жизни княгини. Получается, что начало городу положила именно Либуша, и она же дала ему достойное имя. Так гласит легенда, но если опять вернуться к реальности, к археологическим раскопкам, то эти изыскания подтверждают, что около излучины Влтавы и места удобного брода люди жили еще в каменном веке. Укрепленные поселения возникли на правом и левом берегах реки в IX веке, и первыми были крепости Градчаны и Вышеград, резиденция чешских князей. Поскольку статус города Прага получила в 1232–1235 годах, то получается, что ей около восьмисот лет; однако, с другой стороны, если считать от основания первых поселений, возраст чешской столицы составляет уже более тысячи лет. По сравнению с такими гигантами, как Нью-Йорк, Пекин, Мехико и Москва, Прага не столь уж и огромна — в чешской столице сейчас обитают 1 300 000 жителей.
Прага знала времена величия, годы, когда город был столицей империи, резиденцией могущественных королей из династии Пршемысловичей и их преемников — германских императоров, вершивших судьбы мира, таких, как Карл IV. В эти эпохи город расширялся, строились новые храмы и дворцы, прокладывались новые улицы, в Прагу стекалась знать со всей Европы и, что гораздо важнее, люди науки и искусства. Прага знала страшные времена, когда город и его окрестности делались ареной кровавых мятежей и битв, погромов и религиозных распрей, причем бывало это не только в те дни, когда приходил неприятель — случалось, что одни пражане восставали на других, вышвыривали неугодных из окон, громили дома и лавки тех, кого считали чужаками. Прага знала времена забвения, превратившись на века из славной столицы в один из провинциальных городов Австро-Венгерской империи, где главенствовал немецкий язык, а чешский был едва ли не забыт, где все улицы и площади назывались по-немецки, где католическая церковь истребляла под корень протестантский дух. Но это забвение было политическим, а не интеллектуальным: даже в самые черные свои дни Прага привлекала художников и музыкантов, поэтов и архитекторов, и во все времена дивные таланты рождались и расцветали в ней — Божена Немцова, Бедржих Сметана, Франц Кафка, Антонин Дворжак, Карел Чапек, Альфонс Муха, Ярослав Гашек и многие, многие другие.
Мы должны непременно отметить, что не все пражане являлись чехами, так как на протяжении веков Прага была городом интернациональным. В Прагу приезжали и трудились во славу ее датчане и французы, итальянцы, британцы, немцы и сыны других народов. Но кроме этих паломников, очарованных Прагой и оставшихся в ней навсегда или на долгие годы, было здесь, конечно, и постоянное население, те, кого мы называем пражанами-богемцами. Они делились на три группы: большинство составляли чехи, а кроме того имелись многочисленная еврейская и, несколько меньшая, немецкая, общины. Ясно, что пражские немцы говорили на немецком языке, и он же, начиная с XIX века, стал родным для почти всех евреев, носивших, в основном, немецкие фамилии. Согласно указу австрийского императора Иосифа II, изданному в конце XVIII века, всем евреям предписывалось взять немецкие фамилии и говорить на немецком языке, а не на идише. Что до чехов, то знать, духовенство и просто образованные пражане в Средние века говорили и писали скорее на латинском и немецком, чем на чешском. Так, великий чешский просветитель, мыслитель-гуманист, писатель и педагог Ян Амос Коменский (1592–1670) в основном творил на латыни, а на чешском написал только одну книгу — «Лабиринт мира и рай сердца», но зато какую: эта книга заложила основы чешской литературы.
В более позднее время немецкий был родным для многих чешских интеллектуалов и деятелей искусства: например, для композитора Бедржиха Сметаны и скульптора Якоба Брокофа. Франц Кафка носил чешскую фамилию (редкий случай среди пражских евреев), но его родным языком был немецкий. Чешским он владел не хуже, однако свои знаменитые романы писал все-таки на немецком.
Кто из пражан на каком языке говорит и к какой принадлежит национальности — эти проблемы стали актуальными лишь в XIX столетии, а затем, уже в XX веке, завершились трагедиями: вспомним массовое уничтожение евреев в период фашистской оккупации и высылку судетских немцев после окончания Второй мировой войны. В эпоху же более раннюю, во времена Яна Гуса и Яна Жижки, гораздо важнее была принадлежность к религиозной конфессии: иными словами, протестанты и католики, невзирая на то, на каком языке они говорили, жестоко расправлялись друг с другом, и, разумеется, те и другие били иудеев.
Итак, в двух первых главах мы коснулись момента, с которого начинается любая биография — волшебного мига рождения. Когда речь идет о человеке, можно без труда назвать конкретный год и день; однако с городом все не так просто, ибо города не появляются на свет в одночасье. Их возводят веками, и долгое, долгое время будущий город можно уподобить эмбриону, который последовательно проходит все стадии развития: сначала — обитающие в пещере дикари-охотники, потом — несколько хижин и крохотные поля при них, а через пару сотен лет — бревенчатая крепость на холме и огромное (по древним понятиям) поселение на пятьдесят дворов, с тысячей жителей. Это уже город или еще нет?.. Вопрос, как говорится, на засыпку. Лучше не будем спешить, а дождемся момента, когда князь или король тех далеких времен, какой-нибудь Отакар или Вацлав, сам об этом не объявит, рассудив, что его резиденция не хуже Константинополя и Рима. С Прагой это случилось в XIII веке, в правление славных королей, последних Пршемысловичей.
Но об этом и других событиях исторического масштаба мы уже говорили. Пожалуй, пора перейти к воспоминаниям личного характера.
Рассказывает Михаил Ахманов: 1967 год, первый визит в Прагу
В январе того памятного года я женился, а в декабре закончил физический факультет Ленинградского госуниверситета, так что поездка в Чехословакию в июле пришлась аккурат между этими двумя великими событиями. Нынешней молодежи, отдыхающей на курортах Египта, Греции и Испании, побывавшей в Париже, Лондоне и Таиланде, трудно представить, что означала поездка за рубеж для советского человека, какие допросы в парткомах и райкомах ей предшествовали. Но нам повезло: мы, группа дипломников физфака ЛГУ, ехали в Прагу в порядке студенческого обмена с Карловым университетом. Сначала мы к ним на две недели, а потом — они к нам, тоже на две недели. Ввиду политической важности мероприятия, нас не очень песочили в парткоме и скоро отпустили, велев не поддаваться за кордоном на возможные провокации и высоко нести звание советского человека. Счастливые, мы сели в поезд и доехали до пограничного городка Чоп, где кончалась наша широкая колея и начиналась узкая чехословацкая. Это было первым потрясением. В свои двадцать два года я уже изрядно поколесил по Союзу, бывал на севере и юге, в Сибири и Казахстане и полагал, что расстояние между рельсами во всех странах мира одинаково. Оказалось, что это не так: в Чехословакии (а может, и во всей Европе) колея уже, и потому мы пересели в местный поезд. Помню, что он вез нас до Праги долго, часов восемнадцать, и мы поняли: Чехословакия хоть небольшая страна, но весьма длинная.
Было нас человек десять или двенадцать, и мы, разумеется, считались лучшими на курсе, ибо иным просто нельзя было доверить ответственную миссию дружества с чешскими студентами. Руководил нашей делегацией Виталий Рейнгольдович Саулит, доцент лет пятидесяти, и тут нам тоже повезло: он был превосходным человеком, умным и тактичным. Итак, мы приехали, встретились с «принимающей стороной», то бишь с чешскими ребятами, бросили первый взгляд на город — и обомлели.
Жителю Ленинграда, привыкшему к прямым проспектам, строгому обличью зданий, серому небу и серой Неве, Прага мнится сказочным городом. Эти чарующие переплетения улочек, готические соборы и дворцы, холмы, утопающие в садах и зелени, ясное синее небо, древние камни и повсюду статуи, статуи… Что ни статуя, что ни церковь, что ни камень — целый ворох легенд… А эти чудесные имена улиц, старинных городских районов, башен, кабачков! На Пршикопе, Старе Место, Нове Место, Мала Страна, Лорета, Каролинум, пивные «У супа», «У калиха», «У Флеку», «У двоу кочек»! В знакомых ленинградских названиях поэзии было гораздо меньше: я жил тогда на углу Дегтярного переулка и улицы Моисеенко, ходил в кинотеатр «Искра» и частенько завтракал в столовой под скромной вывеской «Молочная сосисочная».
Нас разместили в студенческом общежитии. Контраст с нашей физфаковской берлогой на проспекте Добролюбова был разительный: идеальные чистота и порядок, новая удобная мебель, номер на двоих и вместо одеял — перины. Летом — перины! Но почему-то спать под ними было совсем не жарко. Я поселился вместе со Стасом Меркурьевым, будущим академиком и ректором Петербургского университета. Утром мы ходили в ближний магазинчик, покупали молоко и свежие рогалики, завтракали в своей комнате, беседовали, делились впечатлениями. Вот вспоминаю сейчас об этом и вижу Стаса: невысокого, худощавого, подвижного… Как бы мне хотелось снова поговорить с ним, расспросить, что он помнит о тех временах! Но, увы, Стаса уже нет, он умер, не дожив до пятидесятилетия… Нет многих моих друзей, по которым девяностые годы прокатились тяжелым катком и раздавили… Но тогда, больше сорока лет назад, в залитой солнцем Праге, могли ли мы это предвидеть? Мы были молоды, полны сил, и мир казался нам устойчивым и ясным: здесь — дружественная Чехословакия, за нашей спиной — могучая Советская держава, а на западе — тлетворный капитализм, который мы непременно похороним где-нибудь к XXI веку. Мы и представить не могли, что похоронят к тому времени нас, всю нашу страну.
Но вернусь в Прагу тех давних лет. Чешские ребята и девушки, те, что потом отправились по обмену в Ленинград, оказались моложе нас: мы-то — матерые дипломники, а они еще только закончили первый или второй курс. Исключение составляли двое: Антонин Врба и Зденек (кажется, того парня звали Зденек, фамилии его не помню), аспиранты. Зденеку, руководителю чешской делегации, было примерно лет двадцать шесть — двадцать семь, он заканчивал аспирантуру и являлся уже солидным женатым человеком. Антонин, то есть Тонда, был немногим старше меня и только что поступил в аспирантуру математического факультета; с ним мы крепко подружились. Из молодых ребят помнится мне Иржи — Ирко, как он просил себя называть. Тонда — высокий блондин, белолицый, неторопливый, основательный — словом, типичный чех. Ирко — тощий, черноволосый, энергичный, больше похожий на украинца, чем на чеха; мать его была родом с Украины, и он прекрасно говорил по-русски. Помню также очень симпатичную девушку Дануту и еще одну, рыженькую и совсем юную — кажется, Милену? Ей, вероятно, было лет восемнадцать, но выглядела она как девятиклассница.
Но поскольку в Ленинграде ждала меня супруга, на девушек я тогда не заглядывался, а любовался Прагой. Поразительно, сколько можно увидеть за две недели! Музеи, театральные представления, знаменитые кабачки! Мы ездили по городским окрестностям и катались на теплоходе по Влтаве, а еще совершали долгие, долгие прогулки: от Вацлавской площади — к Староместской, потом к Карлову мосту, на Малостранскую площадь, оттуда — на холм к Пражскому Граду, к собору Святого Вита, затем — вниз, к Валленштейнскому дворцу и по Летенской улице к Манесову мосту, за которым — чудо из чудес! — старый Еврейский город с кладбищем и могилой волшебника бен Бецалеля. А за еврейским городом — Парижская улица, и такие тут здания, будто и правда попал в Париж, а среди них — магазин богемского стекла, дорогой, не по студенческому карману, но хотя бы можно поглядеть. Парижская улица опять приводит на Староместскую площадь, к ратуше со знаменитыми часами и памятником Яну Гусу. Уже время обедать, и Тонда ведет меня в пивную «У супа», что на Целетной улице. Едим свинину с кнедликами, пьем пиво, беседуем. Меня удивляет, что в старых районах Праги в стены домов на уровне второго-третьего этажа вмонтированы стальные штыри, а между ними растянута прочная металлическая сетка. Тонда поясняет: здания крыты черепицей, давно не ремонтировались, и бывает, что черепица с них осыпается — сетка защищает головы прохожих.
Мы, избалованные Эрмитажем, в картинные галереи не ходили, посчитав, что будет вполне достаточно четырех музеев: Национального, Военно-исторического, Технического и Еврейского гетто. О последнем будет отдельный разговор: мы посвятили ему целую главу, ибо подобных музеев нигде в мире больше нет. Повторю еще раз: совсем нигде нет! Есть огромные музеи, полные сокровищ, и первые среди них — Прадо, Эрмитаж, Лувр и Британский музей. Есть музеи уникальные, например, единственный в мире средневековый парусник «Ваза» в Стокгольме или скальный город Петра в Аравии. Есть святые места, скажем, Киево-Печерская лавра или Стена Плача в Иерусалиме. Однако старинного еврейского города нет нигде, кроме Праги.
Национальный музей любопытен, но не более того. В величественном здании в торце Вацлавской площади собраны коллекции геологических, зоологических, исторических экспонатов, и удивляет не столько богатство этого собрания, сколько порядок и продуманность экспозиции. То же самое могу сказать о Военно-историческом музее, расположенном в старинном дворце на Градчанской площади: рыцарские доспехи, мечи, мушкеты, пушки и прочее оружие, — все блестит и сверкает, нигде ни пылинки. А вот Технический музей меня удивил. Он находится на окраине Праги в огромном здании современной постройки, и экспонатов там больше, чем в Политехническом музее в Москве. Превосходные коллекции образцов наземного, водного и воздушного транспорта (представьте, в огромном зале висит дирижабль!), а кроме того, отдельные собрания фото-и кинотехники, часов, пишущих машинок, телефонов и бог знает чего еще! Не удивлюсь, если нынче в этом музее хранятся компьютеры, начиная с первых ламповых машин и кончая современными ноутбуками и «наладонниками». К сожалению, во время последующих визитов в Прагу мне не удалось еще раз заглянуть в этот замечательный музей — он уже несколько лет закрыт на капитальный ремонт.
Театральную программу чешские ребята продумали очень тщательно — так как языка мы не знали, развлечения были визуальные и музыкальные: «Латерна магика» (что в переводе обозначает «Волшебный фонарь»), а также концерт средневековой музыки, где я, грешен, чуть не уснул, и рыцарские ристалища. Ну, тут уж было не до сна — звенели мечи и алебарды, стучали дубинки, а воздух оглашался боевыми воплями. Мы смотрели представление одной из первых групп, возобновивших искусство боя холодным оружием Средневековья. Нам повезло, ибо зрелище сие оказалось столь популярным, что бойцы разъезжали с представлениями по всей Европе, а в Прагу наведывались нечасто. Действо происходило во дворе Военно-исторического музея, на фоне его пестрых черно-серых стен. Сначала бились в парном варианте на мечах, секирах, палицах, алебардах; во втором отделении была представлена драка в кабаке между шайкой разбойников и благородными рыцарями — тут уже дубасили друг друга скамейками и переворачивали столы. Зрители были в полном восторге.
В наши дни мне не раз приходилось слышать и читать об ущемлении коммунистическим режимом демократических норм и свобод в Чехословакии. Наверное, так оно и было, но тогда, в 1967 году, в преддверии «Пражской весны», я видел, что «железный занавес» здесь гораздо менее прочный, нежели тот, что отделяет от мира наш советский заповедник. Помню, как-то раз Зденек решил проверить, все ли в его группе в порядке с загранпаспортами и визами. Ребята принесли паспорта, Зденек начал при нас их листать, и тут выяснилось, что буквально каждый юный чех в свои восемнадцать-девятнадцать лет уже побывал в двух-трех европейских странах: как минимум, в ГДР и ФРГ (Польшу они вообще не считали заграницей). У рыженькой девчушки Милены в паспорте просто свободного места не было — визы, визы: от Англии и Швеции до Югославии и Греции. Правда, Ирко потом мне шепнул, что Милене повезло, отец у нее дипломат. А я подумал, что мне, сыну полковника медицинской службы, никогда не попасть в те страны, где побывала юная Милена, да и детям моим это тоже не светит. К счастью, я ошибался.
Прага в то лето была обклеена афишами — ожидался показ фильма «Клеопатра» с Элизабет Тейлор. Ну до чего же мне хотелось его посмотреть! Как увижу очередную афишу с римскими воинами, галерами и Клеопатрой в роскошных одеждах, так сразу сердце начинает биться чаще и появляется какая-то горечь во рту: я ведь понимал, что в наши Палестины тлетворной продукции Голливуда никак не просочиться. Посмотреть здесь, пусть даже на чешском?.. Увы! Демонстрация фильма начиналась через неделю или две после нашего отъезда. Я поделился своей бедой с Тондой, тот подумал и спросил: не заменит ли мне «Клеопатру» западногерманский вестерн? И мы пошли на фильм о благородном Виннету (как же он назывался: «Твердая Рука — друг индейцев» или «Виннету — сын Инчу-Чуна»?), и Тонда, добрая душа, весь сеанс шептал мне на ухо перевод с чешского.
Что осталось у меня с тех времен? Пара фотографий, три письма, присланных Тондой, и черная кошка из пластика, которую он мне подарил… Летом 1968 года мой отец достал нам с женой путевки на воинскую турбазу в Карпатах. И вот однажды ночью, когда стояли мы лагерем на какой-то полонине, вдруг заревело в небесах, загудело над горами, и подумали мы в ужасе, что началась война, та самая Третья мировая, которой нас пугали. Утром, едва рассвело, мы, офицеры действительной службы и офицеры запаса, помчались в ближайший поселок, чтобы узнать, кто напал на нашу советскую родину и куда нам явиться, чтобы защитить ее с оружием в руках, а если понадобится, то и жизнь за нее отдать. Старшим по званию среди нас был подполковник: позвонил он куда следует и сказал: «Продолжаем отдых, ребята. Что было нужно захватить, уже захватили без нас».
Через месяц, уже в Ленинграде, получил я от Тонды последнее, третье письмо. Писал он о том, что мы, конечно, захватчики, что горько ему так думать о братском народе, что он прекрасно все понимает: «Ты, Михаил, ни в чем не виноват и остаешься мне другом». Добавлю — потерянным другом, ибо не знаю я, как сложилась жизнь Антонина Врбы, где он теперь и помнит ли нас, Михаила из Питера и жену мою Асю.
Я уже немолод и в жизни своей был только ученым и писателем. Я обычный человек; в диссидентах не числился, в партии не состоял, не лгал, не подличал, не лизал начальственных задниц. Но, думая об этом проклятом шестьдесят восьмом годе, я понимаю, что был тогда на грани бунта. А если бы мне выпала судьба отправиться в Чехословакию?.. Помню, как призвали и отправили в ЧССР таких же офицеров запаса, как я — и они покорились. А если бы послали меня?..
Нет, не пошел бы, ни за что и никогда. В Прагу с оружием?.. Что за бред! Какая дикая идея! Лучше уж отсидеть положенное, покинуть с «черной меткой» родину и куда-нибудь переселиться… Ну, хотя бы в Израиль, на землю предков.
Немного истории. Святой Вацлав, покровитель Чешской земли, и другие потомки Пршемысла
У каждой земли, у каждого большого города есть свои святые покровители. Городам молодым, таким, как Петербург, которому всего-то триста лет, покровительствуют христианские святые, но если корни города уходят в языческую древность, непременно найдется какой-нибудь князь или пророк, вполне подходящий на роль небесного патрона. Для Праги такой знаковой фигурой стала Либуша, Мать Отечества.
Но языческие времена с неизбежностью кончаются, на смену им приходит эпоха христианства, которая начинается с крещения страны. Это великое событие не обходится без слез и драм — вспомните, как князь Владимир крестил киевлян, насильно загоняя их в Днепр, свергая языческих идолов, а народ рыдал, не желая расстаться с прежней верой и страшась нового бога. Начало христианских времен в Чехии тоже было окрашено в трагические тона, и надо заметить, что в дальнейшем ситуация не слишком изменилась. Но гуситских войн и кровавой борьбы католиков и протестантов мы коснемся в другой главе, а сейчас поговорим о временах более ранних и о святом князе Вацлаве.
Предположительно, он родился в 908 году и стал четвертым владыкой в династии Пршемысловичей, о котором сохранились документальные сведения. Подчеркнем: именно документальные, ибо после гибели Вацлава, по мере становления его культа, были созданы многочисленные жития святого, в которых правда перемешана с фантазиями. И сведений этих, увы, немного: хронист X века Видукинд, монах Корвейского монастыря, оставил нам весьма скудные упоминания о князе Вацлаве. Поскольку Видукинд трудился над летописью «Деяния саксов» («Res gestae Saxonicarum»), в которой описаны подвиги германского короля Генриха I, то о славянах он сообщает немного. Генрих I Птицелов, бывший правителем незаурядным, сначала воевал, а потом дружил с Вацлавом; вот причины, по которым чешский князь попал в хронику саксонского монаха. Мы знаем, что Вацлав был внуком князя Борживоя (в ином написании Буревоя) и его жены Людмилы; эта супружеская чета первой среди чехов приняла христианство. После смерти Борживоя чешский престол перешел к его старшему сыну Спитигневу, правителю сильному и удачливому. Он перенес свою резиденцию в Пражский Град на левом берегу Влтавы, продолжил христианизацию страны, заставил чешских князей и жупанов признать главенство рода Пршемысловичей — словом, превратил Чехию в единое государство, способное отразить натиск внешних врагов.
Младший брат Спитигнева князь Вратислав взял в супруги Драгомиру, девицу знатного рода из племени полабских славян, обитавших некогда на землях от Эльбы до Одера. Тут возникают некоторые неясности: семья Пршемысловичей в конце IX — начале X веков уже была христианской, и не совсем понятно, как Вратислав мог жениться на язычнице. Возможно, Драгомира накануне свадьбы приняла христианство. Однако в душе она осталась язычницей и, как показали дальнейшие события, была женщиной весьма решительной и жестокой. Так или иначе, но от этого союза в 908 году родился Вацлав, а затем его младший брат Болеслав; кроме того, Драгомира подарила супругу еще четырех дочерей.
С юных лет Вацлава воспитывали как будущего князя. Мальчику исполнилось семь, когда отец отправил его в Будеч к своей матери, вдовствующей княгине Людмиле, истовой христианке, и в дальнейшем именно она занималась воспитанием внука и укреплением его в христианской вере. Вацлав был способным мальчиком, одаренным физической сноровкой и светлым разумом, а вдобавок к этому он получил прекрасное образование. Его обучили читать и писать на латыни (вероятно, Вацлав говорил на немецком, а также знал славянское письмо — глаголицу), благодаря пению псалмов он освоил устный латинский язык, он знал жития святых и Библию. Таким образом, Вацлав был отлично подготовлен к роли христианского князя, верховного правителя страны.
Когда Вратислав, правивший чешскими землями после Спитигнева, погиб в 921 году, Чехия оказалась в сложной ситуации: две вдовые княгини и князь-мальчик, а настоящего правителя вроде бы и нет. Посовещавшись, знатные чешские вельможи принимают мудрое решение: Драгомиру просят стать регентшей при тринадцатилетнем князе, а воспитание Вацлава и Болеслава поручается княгине Людмиле. Это, казалось бы, должно было способствовать установлению стабильности в стране, где власть сосредоточилась в руках двух женщин, придерживавшихся различных политических и религиозных убеждений. Но мира не получилось: уже не знаем, то ли княгини начали открыто бороться за власть, то ли противостояние это было скрытым, но только Драгомира подослала к Людмиле убийц, и те задушили старую княгиню ее собственным шарфом.
Вацлав стал править страной с 922 (по некоторым данным — с 924) года, то есть совсем еще в юном возрасте. Он всячески старался укреплять власть Пршемысловичей и всемерно распространял христианство. Его попечением в Пражском Граде воздвигли в 929 году первую церковь (ее также называют ротондой), во имя святого Вита. Конечно, то был не нынешний готический собор, замысел которого принадлежит Матиасу из Арраса; кстати, к XIV веку (а именно тогда жил и творил этот французский архитектор) от ротонды и следов не осталось, так как в 1060 году на ее месте возвели трехнефную базилику в романском стиле, но опять же посвященную святому Виту. Заметим, что строительство собора завершилось лишь в 1929 году; таким образом, храм Святого Вита строился тысячу лет!
Интересно, что Вит — далеко не самая известная персона среди христианских святых. Почему же в его честь возвели самый величественный храм в чешских землях?
История такова. Генрих I, герцог Саксонии с 912 года, а с 919 года — король Восточно-Франкского королевства, успешно воевал с венграми, поляками и прибалтийскими славянами, а в 929 году отправился в поход на Чехию. Князь Вацлав признал его своим сюзереном и обязался ежегодно платить дань: пятьсот гривен серебра и сто двадцать волов. Взамен Генрих одарил князя мощами, десницей святого Вита — в знак их дружбы и признания того факта, что Чехия теперь страна не языческая, а христианская. Но язычество в Чехии не иссякало еще долгие годы, и порой случалось так, что ревнители старых богов изгоняли из страны христианского князя.
Итак, жизнь юного князя Вацлава была добродетельной: он был милостив и справедлив, чтил Господа, строил церкви, почитал свою мать, призревал нищих, сирот и недужных, оказывал гостеприимство путникам.
Как он выглядел? Мощи его сохранились, и специалисты провели исследование скелета. В результате вырисовывается такой облик: крепкий и мускулистый молодой человек, довольно высокий для своего времени (рост его составлял 175 см), светловолосый и, предположительно, голубоглазый. У него были безупречные зубы — не хватало лишь одного коренного (великая редкость в ту эпоху!). Словом, Вацлав был привлекательным мужчиной, отличным наездником и мужественным воином. Предположительно, он был женат и даже имел сына Збраслава, но о его супруге и сыне никаких документальных свидетельств не сохранилось.
Отметим важное обстоятельство: Чехия, самая западная славянская земля, издревле тяготела к германскому миру, а не противостояла ему, как Польша и Русь. Мир же этот, формально объединенный сначала в Восточно-Франкское королевство, а затем в Священную Римскую империю германской нации, был раздроблен на феодальные владения, иные из которых являлись вполне солидными королевствами и герцогствами, а иные — графствами, какие за день объедешь на добром коне. Противоречий в этой лоскутной империи хватало, и император, выбираемый германскими князьями, не всегда являлся самым сильным и богатым среди них. Так что чешским владыкам приходилось хорошенько думать, решая, чью сторону держать и с кем заключать союзы.
Два сильных немецких герцогства лежали сразу за порогом Чехии: Саксония на севере, Бавария на западе. Вацлав ориентировался на Саксонию, герцог которой Генрих был германским королем, его другом и сюзереном. Но имелись в Чехии и другие силы, не одобрявшие такой союз: часть знати хранила верность древним богам, а вскоре у этой внутренней оппозиции нашелся и вождь — Болеслав, младший брат Вацлава. Между братьями возникло противостояние: в более поздних источниках это представлено как конфликт скорее личного, нежели политического характера. Дальнейшие события разворачивались так: Вацлав, гостивший у брата, отправился на освящение новой церкви в болеславовом граде, и по дороге Болеслав напал на него со своими дружинниками. Вацлав вырвал меч из руки брата и мог бы его убить, но не пожелал брать грех на душу и вернул обидчику клинок. Через мгновение его зарубили четверо воинов Болеслава. (По другой версии, злодейское убийство произошло во время пира.) Так или иначе, это случилось 28 сентября 935 года — дата, которая стала в Чехии памятным скорбным днем.
Братоубийца тут же захватил со своими воинами Пражский Град и объявил себя верховным князем. Это, на наш взгляд, весьма показательно: уже в первой трети X века Прага определенно считалась столицей чешских земель, местом пребывания владыки (все равно как Киев на Руси: кто Киев захватил, тот и главный князь). Через три года Болеслав велел перевезти останки Вацлава в Пражский Град и захоронить в костеле Святого Вита. Это был своего рода акт покаяния за свершенное злодейство, однако в историю братоубийца вошел под именем Болеслава I Жестокого.
Гибель Вацлава от руки родного брата, равно как и коварное убийство княгини Людмилы, его бабки, сохранились в народной памяти и имели значительные последствия. Существуют многочисленные письменные источники, в которых упоминается об этих злодействах, в том числе жития великомучеников Вацлава и Людмилы, возникли легенды о чудесах, творимых их святыми мощами. Рассказывали также, что убийца якобы отсек мертвому Вацлаву ухо (по другой версии — палец) и послал это ухо его сестре; однако едва лишь она приложила ухо к телу убиенного, как оно моментально приросло обратно. Подобные легенды о святости Вацлава все шире распространялись как среди чешских христиан, так и в соседних странах. Наконец в 972–975 годах решением папы римского Бенедикта VI князь Вацлав был канонизирован; его бабушка, княгиня Людмила, тоже получила статус святой. В XI веке культ святого Вацлава окончательно утвердился, и его стали считать небесным покровителем и защитником Чешской земли. Так Чехия обрела своих первых святых-великомучеников.
В русской православной церкви тоже почитаются святые Людмила Чешская и Вацлав (Венцеслав или Вячеслав) Чешский. Это имя носили русские князья: например, сын Ярослава Мудрого Вацлав (родился в 1034 году), внук святого Владимира Вацлав Смоленский (родился в 1036 году) и другие потомки киевских князей. Так что можно сказать, что имя «Вацлав» прижилось в России, и до сих пор у нас, хоть и нечасто, так называют малышей. Ну а имя «Людмила» в нашей стране очень популярно.
Первые чешские святые были не один раз увековечены в реалиях Праги. Их часто изображают вместе — Вацлав-ребенок у колен своей бабушки Людмилы, но самые грандиозные и величественные памятники — те, на которых Вацлав представлен в виде князя-воителя. В 1848 году главная площадь Праги стала называться Вацлавской (Вацлавске намнести), а в 1912 году здесь, возле здания Национального музея, был установлен конный памятник святому Вацлаву работы скульптора Йозефа Мысльбека. Эта статуя замечательна еще и тем, что, несмотря на огромный вес, имеет всего две точки опоры: переднюю левую и правую заднюю ноги лошади. Надпись на постаменте воспроизводит строки из средневекового хорала: «Святой Вацлав, владыка Чешской земли, князь наш, не дай сгинуть нам и нашим потомкам». Разумеется, Вацлав и Людмила также изображены на витражах собора Святого Вита, создание которых заняло целых сто лет, с 1866-го по 1966-й год.
Кроме останков Вацлава, также сохранились его княжий венец, меч и доспехи, шлем, кольчуга и наплечник. Доспехи старинные, украшенные золотом, их стоимость в X веке была баснословной: такую роскошь мог позволить себе только князь. Правда, есть некоторые сомнения в их подлинности: шлем не соответствует форме черепа Вацлава, а меч был, возможно, перекован по распоряжению императора Карла IV.
Заканчивая разговор о святом Вацлаве, обратим взор в прошлое и перечислим князей, которые правили чешскими землями в самом конце IX и в X–XI веках, а также укажем степени их родства:
около 870–894 гг. — Борживой (Буревой, супруг святой Людмилы) — первый чешский князь, который был не легендарной, а исторической фигурой;
894–905 гг. — Спитигнев I, старший сын Борживоя (по некоторым данным умер не в 905, а в 915 году);
905–921 гг. — Вратислав I, младший сын Борживоя, отец святого Вацлава;
922–935 гг. — Святой Вацлав;
935–967 гг. — Болеслав I Жестокий, младший брат и убийца Вацлава;
967–999 гг. — Болеслав II Благочестивый, сын Болеслава I;
999–1002 гг. — Болеслав III Рыжий, сын Болеслава II;
1002–1003 гг. — Владивой (не Пршемыслович);
1004–1012 гг. — Яромир, младший брат Болеслава III;
1012–1037 гг. — Ольдржих, младший брат Болеслава III и Яромира;
1037–1055 гг. — Быстислав, сын Ольдржиха;
1055–1061 гг. — Спитигнев II, старший сын Быстислава;
1061–1092 гг. — Вратислав II, младший сын Быстилава.
Интересно, что потомки Пршемысла были мужами плодовитыми, и, если отсутствовал сын-наследник, положение всегда спасали младшие братья, которым и передавалась власть — разумеется, вместе с Пражским Градом. Случился, однако, неприятный эпизод с Болеславом Рыжим, который так ревностно насаждал христианство и укреплял свою власть, что некоторые знатные паны этого не вынесли: собрали ополчение, изгнали Болеслава из страны, а князем поставили Владивоя, не из рода Пршемысла. После его смерти Болеслав попытался вернуть власть, но не получилось — Болеславу предпочли его младших братьев Яромира и Ольдржиха. Все эти князья сидели в Праге, объединяли под своей властью чешские земли и считались вассалами властителей Священной Римской империи. В XI веке среди них даже появился король: в 1086 году по воле императора Генриха IV королевский титул был пожалован князю Братиславу II. Но в те далекие времена Чехия еще не стала королевством, ибо титул правителя был личным, а не наследственным.
Рассказывает Владо Риша: Прага моего детства
Я не коренной пражанин (или, как говорят чехи, «пражак»), а родился в Восточной Словакии, в живописном городке Рожнява. Можно сказать, на другом конце страны, что существовала еще недавно и называлась Чехословакией. Мой отец был офицером, а судьба военного человека всюду одинакова — служить там, где прикажут. Так что нашей семье часто приходилось перебираться с места на место. Иной раз во время очередного переселения мы проезжали через Прагу, а еще в те детские годы бывал я в столице, когда мы отправлялись к бабушке — она жила в городке Кралупы, в тридцати километрах от Праги.
В Праге мы оказались после того, как отец вернулся с годичной стажировки в одной из военных академий Ленинграда, и его перевели в столицу. Мне было тогда девять лет, и к этому времени, концу пятидесятых — началу шестидесятых годов, относятся мои первые отчетливые «пражские» воспоминания. Мы жили неподалеку от Вышеграда, и, когда бабушка приезжала к нам, я ходил с ней гулять в вышеградский парк. Бабушка всегда брала с собой много мелочи, так как непременной целью наших прогулок был костел святых Петра и Павла, что венчает вышеградский холм. Никто в нашей семье не был религиозен, но в костеле имелась диковина, безмерно притягательная для ребятишек: фигурка-копилка для сбора пожертвований. Она изображала сидящего негритенка, и стоило бросить в нее монетку, как негритенок начинал довольно кивать головой. Я любовался этим чудом до тех пор, пока у бабушки не кончалась мелочь.
Военное ведомство, в котором работал мой отец, находилось на Малостранской площади, в Лихтенштейнском дворце. С ним я познакомился в тот день, когда маме пришлось куда-то отлучиться, и заботы о сыне были доверены отцу. На воинской службе не положен выходной по своему желанию, так что отец взял меня, девятилетнего малыша, с собой. Помню, что кабинет у него был просторный, на втором этаже здания, с большим балконом, с которого открывался вид на парадные врата храма святого Микулаша (Николая). Этот храм, построенный иезуитами в XVIII веке на месте старинного готического костела, считается самым красивым барочным сооружением как в Праге, так и вообще на севере от Альп. Стоит он посреди Малостранской площади, и накрывает его огромный медный купол семидесятиметровой высоты, расписанный внутри фресками. Рядом воздвигнута столь же высокая колокольня, но она, строго говоря, не относится к храму и никогда не являлась собственностью Ордена иезуитов. Ее использовали как городскую сторожевую башню, откуда караульный следил за появлением огня — а надо сказать, что пожары на Малой Стране были особенно частыми. В эпоху же социализма на башне располагался пост тайной полиции. Дело в том, что район Малостранской площади имеет две особенности: здесь полно кабачков и много бывших дворцов знати, в которых нынче находятся иностранные посольства — румынское в Морзинском дворце, итальянское в Туновском, французское в Буквойском и так далее. С башни было удобно наблюдать за югославским и американским посольствами, и, разумеется, секретная служба не могла упустить такую возможность.
Но вернемся в кабинет отца. Он работал, а я, позаимствовав с его стола цветные карандаши, принялся что-то рисовать. Вообще говоря, занятие это для меня чуждое — даже сейчас я рисую примерно на уровне первоклассника. Затем отца вызвали на совещание, а мне было велено сидеть в кабинете, пока он за мной не вернется. Вот уж повезло, так повезло! Ну, прямо вода на мою мельницу! Мне ведь давно уже хотелось вылезти на балкон! Что я тут же и сделал, бросив надоевшие карандаши. Долго-долго простоял я на балконе, глазея на толпы туристов, бродивших по площади, на тех, кто заглядывал в храм или в кабачки, — а их, как уже упоминалось выше, здесь немало. Наконец солнце стало садиться, похолодало, меня начал бить озноб, я вернулся в отцовский кабинет и закрыл поплотнее дверь на балкон. В кабинете был огромный кожаный диван, на котором я устроился и вскоре заснул.
Около девяти вечера в кабинет ворвался отец и разбудил меня. Совещание, на которое его вызвали, хоть и было долгим, но все-таки закончилось к концу рабочего дня, и он спокойно уехал домой, забыв про сына. Но вечером вернулась мама: смотрит, а ребенка нет, хотя положено ему давно быть дома. Мама страшно разволновалась, и тут отец вспомнил, где забыл сына. Вспомнил и помчался как шаровая молния через всю Прагу за своим потерянным ребенком.
В те давние годы особенно завораживал меня свет пражских фонарей. Мы жили в Нуслях, это приблизительно в двух километрах к востоку от Вышеграда, где на улицах не было электрического освещения, а стояли газовые фонари, впервые появившиеся в городе в 1847 году (спустя двадцать лет их насчитывалось уже больше двух с половиной тысяч). Каждый вечер на нашей улице показывался старик-фонарщик с длинной тростью, к концу которой был приделан металлический крючок размером с мужскую руку. Остановившись у фонаря, он тщательно осматривал керамический колпачок внутри стеклянного баллона — небольшую горелку, в которой всегда пылал огонь. Затем фонарщик Осторожно засовывал крючок в особое отверстие, тянул на себя, открывал вентиль пошире, и через несколько мгновений фитиль разгорался. Горел фонарь приятным золотистым пламенем, теплым и волшебным. Каждый вечер, едва лишь начинало темнеть, я садился у окна и ждал, когда пан фонарщик пройдет по нашей улице и подарит нам свет. Он был старым, двигался неторопливо, но уверенно и мурлыкал себе под нос какую-то песенку. Три года, пока мы жили в Нуслях, он зажигал фонари, не пропустив ни единого дня. Незадолго до того, как мы оттуда уехали, всю нашу улицу изрыли и поставили новые фонари. В них были люминесцентные лампы, горевшие резким синеватым светом, и они мне не понравились. Их свет уже не казался таким волшебным, таким чарующе таинственным, как у газовых фонарей, которые я так любил. Тогда их в Праге было еще много, но в 1985 году демонтировали последние газовые фонари на Градчанской и Лоретанской площадях. Затем в ряде исторических мест воздвигли имитации прежних газовых светильников с газоразрядными электрическими лампами, чтобы дополнить атмосферу старины. Однако не так давно — приблизительно лет восемь назад — было принято решение вернуть Праге настоящие газовые фонари. Теперь ими можно полюбоваться на улицах Михалской, Мелантриховой, Вейводовой и на Угольном рынке.
Поделиться книгой: