Помоги проекту - поделись книгой:
– Людмила, ты серьезно?
– Какие-то предчувствия у меня, что ли… Будто вижу, как завтра на меня весь город пальцем показывает и стыдит… Мне вообще-то отпуск положен, – вслух размышляла Людмила. – Нет, если сразу что-то серьезное, то вряд ли. Но уехать отсюда и в Москве побыть – можно. Какое-то время.
– Нет! – тут же начал торговаться практичный Жанборисов. – Или ты едешь ко мне, не просто в Москву, а ко мне – или никак!
– Могу и к тебе, только… Привыкнуть ведь надо.
– Привыкнешь!
Жанборисов взволновался и почувствовал потребность выпить. Пошел искать выпивку. Увидел стол с бутылками, налил себе полный стакан, выпил махом. И посмотрел издали на мечту всей своей жизни. И увидел, что Людмиле-то уже за сорок, при этом вполне видно, что за сорок, где те хрупкие плечи, где талия, где высокие красивые ноги? Плотное тело почти пожилой женщины. Лицо по-прежнему красивое, да, особенно глаза с длинными стрелочками ресниц, от которых Жанборисов всегда с ума сходил, но одним лицом сыт не будешь…
Впору потихоньку исчезнуть, раствориться, ничего не объясняя. Но Жанборисов не таков. Да, он не уважает людей, но уважает себя и свою былую любовь. Надо что-то придумать, чтобы не обидеть Людмилу.
И он, выпив еще стакан, медленно пошел к ней, ничего пока не придумав, но полагаясь на свой талант импровизатора, который не раз его выручал.
А Людмила уже раскаялась. Это был минутный порыв – от растерянности, от отчаяния. Никогда она не полюбит Жанборисова и не согласится с ним жить. Вот только как сказать ему об этом?
Жанборисов подошел.
– Послушай… – сказал он.
– Нет, ты послушай! – торопливо возразила Людмила.
Тут раздались треск, грохот – это в саду запустили фейерверки. И все пошли туда, и Жанборисов с Людмилой тоже пошли, сначала вместе, а потом как бы потеряв друг друга.
Захмелевшие гости вторили залпам криками восторга.
Были здесь и Зуев, и Калерия Игоревна, и Лара – к ним посылали специальных людей, уговорили приехать. Зуев тут же наклюкался и на все вопросы отвечал почему-то по-военному: «Так точно!» Калерия Игоревна недоумевала и требовала, чтобы ее вернули домой. Лара, оказавшись в положении координатора несуществующей группы поддержки несуществующего кандидата, пыталась это объяснить, на что все лукаво подмигивали: «Конечно, конечно, понимаем, понимаем!»
И не то чтобы все безоговорочно поверили в выдвижение доселе безвестного человека кандидатом в президенты, но, как и Сухарев, – допустили.
Почему допустили?
Тому исторические беллетристы и историки от науки за четверть века нашли множество причин. Суммируем их, добавив и кое-что свое.
1) Во-первых, многие помнили, что и стремительное выдвижение Путина было довольно неожиданным, что дало повод и заграничным, и отечественным либералам периодически задавать вопрос: «Кто вы, мистер Путин?»
2) Во-вторых, это же все-таки не выдвижение серьезное, только кандидатом, а кандидатов на каждых выборах бывает много, как привычных, так и новеньких – для ассортимента.
3) В-третьих, информация поступила от уважаемых людей; в частности, аппарат губернатора был оповещен самим губернатором, которого, в свою очередь, кто-то оповестил, но некоторые решили, что он и был тем, кто предложил Путину кандидатуру серманкульского простого работяги, недаром же Илья Иннокентьевич все чаще летает в Москву; пожалуй, если так пойдет, улетит навсегда, войдет в ближнее окружение, а принятие Путиным кандидатуры от Лясова есть свидетельство особого доверия. Того, что все началось с Сухарева, многие просто не знали. Сухареву и самому уже казалось, что не он это придумал, а как бы осенило свыше.
4) В-четвертых, это льстило патриотическим чувствам серманкульцев, географически обиженных в пору развала империи – раньше они были, если глянуть на карту, если не возле пупа, то близко к географическому центру обширной российской территории, а оказались с краю, в унизительном подвздошье.
5) В-пятых, давно уже всем хотелось чего-то необычного, сверхординарного, в последние годы все ощущали какое-то томление духа, будто моряки на корабле в штиль, тоскливо глядящие на обвисшие паруса. Хотелось чуда, как выразится чуть позже Мечников, но мы до этого еще дойдем.
6) Подогревало и то, что Андрей Петрович с течением вечера становился все увереннее и от уклончивых ответов перешел к утвердительным. Его даже и спрашивать не надо было, он сам охотно всем рассказывал.
Да, он рассказывал, он разошелся, расшевелился. И все потому, что выпил. А пить Семенову было нельзя. Он понял это сразу же после первой стопки, употребленной за семейным столом, когда строгие отец с матерью разрешили ему таким образом отметить вступление в совершеннолетие.
Юный Андрюша выпил, хрустнул огурцом, посидел, подумал, еще выпил, уже сам, без разрешения. И тут же еще. Отец отставил бутылку.
Андрей сказал серьезным и трезвым голосом:
– Тут к нам в институт приходили. Отбирали людей в отряд космонавтов. Меня взяли.
– На Луне дома строить? – спокойно спросил отец.
– Почему? Профиль института не имеет значения! Гагарин в индустриальном техникуме учился.
– Он в аэроклубе летал.
– И я летал, только вам не говорил! И с парашютом прыгал! Но вообще-то я выбираю – может, в отряд космонавтов, а может, в Академию Наук, в Москву. Я теорему Ферма доказал, послал им, они там упали все.
– Как бы тебе тоже не упасть, иди-ка ляг, – сказала мама.
– Не верите? Вы просто ничего про меня не знаете! Меня два года назад вообще в американские шпионы вербовали! Я отказался, но шифр дали. И имя. Агентурное. Семен Семеныч. От фамилии. Они меня пытали! – Андрей положил руки на стол, а голову на руки и принялся рыдать – долго, сладко, безутешно. Отец, мужчина мощный, взял его на руки и отнес в постель.
С того дня Семенов еще раза два или три пробовал выпить, надеясь, что обойдется. Не обходилось – малейшей дозы хватало, чтобы его понесло в нелепые фантазии. То рассказывал, что позвали работать на Южный полюс (по ходу рассказа Южный превращался в Северный), то раскрывал тайну, что будто бы он изобрел машину времени и путешествует по ночам в разные времена, в том числе в триасовый или меловой периоды, где его чуть не заклевал птеродактиль (вот откуда возник интерес к динозаврам), то вдруг признавался в том, что у него была короткая, но яркая любовь с актрисой Еленой Прокловой, которая хотела ради него бросить мужа… – ну, и так далее.
Его фантазии смешили друзей, на другой день они ему их припоминали, но вполне добродушно, а вот сам Семенов страшно терзался, ему было невыносимо стыдно.
И бросил эксперименты, не касался ничего спиртного, и привык не пить настолько, что даже мысль об алкоголе была неприятна, даже вид винных полок в магазине вызывал легкую судорогу в желудке, и он отворачивался. Если же приходилось участвовать в застольях, страдал, но терпел и ждал момента, когда можно будет убраться из-за стола.
И вот выпил сначала шампанского, чтобы хоть как-то смягчить свою ошеломленность от происходящего, а потом вина, потом еще чего-то – и началось, и вот он уже рассказывает, как, идучи под руку с Путиным к вертолету, разъяснял ему пункты своей будущей предвыборной программы. Тот одобрял, а особенно ему понравилась идея уничтожить пост президента сразу после того, как Семенов этот пост займет. Чтобы никому неповадно было считать себя верховным правителем, ибо стране это вредило и вредит, так как неизменно вырождается в самодержавие, в культ личности, и каждый начальник, подражая верховному, начинает корчить из себя царя и бога. Меж тем главное в любой стране – порядок. Но не насильственный, а когда каждый рулит своим делом.
– Мне вот ничего указывать не надо, – обращался Семенов к собравшимся в кружок гостям так дельно и разумно, будто говорил с самим президентом, – я сам знаю, что тушенка свиная должна идти к свиной, а говяжья к говяжьей. И доступ ко всему легкий должен быть. Потому что загонишь продукт в угол, а потом посмотришь, а он столько уже там, что срок годности вышел! Вот еще в чем вопрос, Владимир Владимирович, говорю я ему, срок годности у всего есть! И даже, извините за прямоту, у вас. Чтобы, говорю, извините, не протухнуть!
Слушающие ахнули – кто мысленно, а кто, не удержавшись, и вслух: надо же, какие слова не побоялся сказать президенту.
Но это опять же не означает, что все полностью поверили Семенову. Просто в душах и умах этих людей и чиновников незыблемо торчало убеждение, которое почти двести лет назад было аксиомой для гоголевского Городничего: дескать, да, приврал немного, но не привравши никакая речь не говорится!
– А он-то, он-то что? – спросил один из слушавших.
– А он так задумался, а потом мне: вот какого соперника я себе хочу на выборы! И говорит: не согласитесь ли баллотироваться? Я говорю: это приятно, но неожиданно! Надо подумать! А он мне: некогда думать, страна ждет! Ну, говорю, если ждет, тогда ладно!
И все зааплодировали, так им понравилась эта история, независимо от того, считали они ее правдой, полуправдой или вовсе неправдой.
А потом все смешалось – люди разбрелись по саду, по комнатам, где-то пели, где-то устроили танцы, где-то целовались, где-то ссорились, все это была празднично, весело, но очень уж сумбурно и с какой-то внутренней нервозностью. То и дело можно было увидеть, как человек смеется, поет, выпивает, с кем-то обнимается и вдруг останавливается, трет лоб, будто не может вспомнить, как он сюда попал и что, собственно, происходит.
8.
Семенов скачет на мегалозавре, пришпоривая его, погоняя хворостиной, и оглядывается на преследующую стаю велоцирапторов, и кричит им: «Имейте совесть, вы из позднего мелового периода и в Монголии живете, а мы-то с Сивкой из юрского и живем в Европе! Кыш отсюда!» Велоцирапторы злобно стрекочут, разевают страшные острозубые рты, один из них на бегу цапнул Сивку за бедро, Сивка взбрыкнул, скакнул в сторону, Семенов чуть не упал.
А впереди – огненная река лавы, вытекающей из вулкана, изрыгающего камни, которые падают и спереди, и сзади, и по бокам, взрываясь, как бомбы.
– Тпрру! – кричит Семенов, натягивая поводья, но Сивка, храпя, свернув шею и кося сумасшедшим глазом, несется к лаве. И становится все жарче, жарче, вот мегалозавр уже скакнул в расплавленную реку, плывет, сгорая, и сам Семенов горит, но при этом продолжает жить. Лицо, шея, плечи, руки, все горит, а жарче всего во рту, печет невыносимо, хоть бы уж скорее конец.
Но вдруг Сивка выносит на берег, на зеленую траву, под синее небо и белые облака. Семенов соскакивает, усталой рукой снимает с головы буденовку, распахивает шинель, сбрасывает сапоги и падает на траву, раскинув руки.
– Попасись, отдохни, – говорит он Сивке.
А Сивка, встав над ним, отвечает спокойно:
– Ты, Семенов, и сам уже запутался, какое такое попасись, я плотоядный, забыл?
– Ну, поймай живность какую-никакую.
– Да нету тут ни шиша. Кроме тебя, конечно.
– Э, э, ты не шали!
– Да уж какая тут шалость, Андрей Петрович. Эволюция! Или, проще сказать, пищевая цепочка. Не я тебя, так ты меня. Тоже ведь не одной капустой питаешься.
И мегалозавр резко опускает голову, вонзая зубы в то, без чего мужчине жить нельзя. То есть вообще-то можно, но не так, как хотелось бы.
Семенов просыпается, вскакивает, хочет выбежать во двор, но не может найти дверь, везде стены и окна. А ему очень надо. Хоть бы какой горшок или ведро! Но не видно ни горшка, ни ведра, ни даже какой-нибудь вазы. А просто на пол Семенов не может.
«Пузырь же лопнет!» – слышится чей-то голос.
И тут же внутри что-то лопается, взрывается, и ошметки Семенова разлетаются по всей комнате, заляпывая золоченые люстры, белые потолки, чьи-то портреты, висящие на стенах и узорчатые ковры на полу.
Семенов просыпается, трет глаза, озирается.
Господи, как же тяжело!
Он не сразу сообразил, где находится, потом все вспомнил, в том числе вчерашнюю свою трепотню, застонал от стыда. Глянул на часы: до начала работы двадцать минут! Наскоро умылся, попил воды прямо из-под крана, в горячке начал искать штаны, потом увидел, что они на нем, как и все остальное, выскочил из особняка, у двери переступив через кого-то мертвецки спящего, и побежал к своей машине.
Но ему преградил дорогу мужчина в черном костюме, в белой рубашке, с галстуком.
– Здравствуйте!
– Здравствуйте, мне некогда, опаздываю!
– Со мной как раз успеете! – он распахнул дверцу машины представительского класса.
Семенов нырнул внутрь, а человек в костюме сел на водительское место.
Обернувшись и деликатно кашлянув, он спросил:
– Может, желаете?
– Чего?
Водитель потянулся назад рукой, нажал на кнопку, открылся ящичек, обитый внутри красным бархатом. В нем стояли разноцветные бутылки – и водка, и коньяк, и виски, и вино. А также, в особых отделениях, конфеты, нарезанные дольки лимона, еще какие-то кусочки чего-то.
– Нет, нет! – отказался Семенов.
Но увидел знакомую этикетку «Нарзана», взялся за горлышко.
– Можно?
– Даже нужно!
Покачиваясь в удивительно мягкой машине, Семенов пил «Нарзан», тер лоб и вслушивался в свои неразборчивые мысли. Ничего не понял. Решил позвонить жене.
– Люда, привет, как ты?
– На работу собираюсь.
– А ты там?
– Где?
– Ну, в этом доме? В особняке?
– А где же еще? И ты тут был.
– Да… Я тебя вчера так и не спросил – ты что об этом думаешь?
– Ничего я не думаю, Андрей. Жду, куда все это выльется. И страшно мне, если честно.
– И мне тоже. Я вчера много чего наболтал?
– Не больше, чем другие, – успокоила Людмила. И добавила с необычной для нее задушевностью: – Ничего, Андрюша, все это пройдет, будем жить, как раньше.
– Тоже верно. Вы куда это едете?
Вопрос был водителю, тот свернул не к заводу, а в центр города.
– Куда сказали, – ответил водитель.
– Кто сказал?
– В администрации.
Через пять минут были на главной площади, которую окружали различные учреждения города Серманкуля, в том числе администрация.
На крыльце Семенова встретила Ширшова – приветливая, свежая, бодрая.
Повела его, не понимающего, в чем дело, по коридору, оказались у двери с табличкой: «Кандидат в Президенты А.П. Семенов». У двери на стульях в ряд сидели какие-то люди разных возрастов и с любопытством смотрели на Семенова.
– Зачем? – спросил Андрей Петрович.
– А как же? Дело серьезное, не будете же вы им заниматься без отрыва от производства? Проходите, я сейчас.
Поделиться книгой: