Помоги проекту - поделись книгой:
Альбина, увидев его, приподняла плечики и развела ладошки лежащих на столе рук, словно говоря: надо же, какие нелепости на свете бывают, и как ее угораздило принять такого человечишку за значительную личность!
– У себя? – спросил Семенов.
– Естественно!
– Можно?
– Давно пора!
Семенов вошел.
– Ну? – спросил Сухарев. – Что будем делать? Зачем тебе это было надо, Семенов?
– Не надо мне это было. Вы сами…
– Что – я сам? – взвился Сухарев. – Что? Я тебя, может, назначил в кандидаты? Я тебя только спросил! А ты, вместо того, чтобы прямо сказать – ерунда, Дмитрий Васильевич, выдумки! ты сделал вид, будто это все правда!
– Не делал я…
– А кто? Я, что ли?
– Ладно, – сказал Семенов.
– Что ладно?
– Пусть я виноват.
– Не пусть, а виноват!
– Хорошо, не пусть.
– Ты смеешься, что ли, надо мной? Тихий, тихий, а ехидный! Сидит там в кладовке у себя, притаился, а сам планы вынашивает!
– Какие еще планы?
– А такие! Мне тут юрист выписку принес. Интересует?
Семенова не интересовало, но Сухарев, раскрыв папку, зачитал таким голосом, будто оглашал приговор:
– Статья 282! Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства! Действия, направленные на возбуждение ненависти либо вражды, а также на унижение достоинства человека либо группы лиц по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии, а равно принадлежности к какой-либо социальной группе, совершенные публично или с использованием средств массовой информации либо информационно-телекоммуникационных сетей, в том числе сети «Интернет», – наказываются штрафом в размере от трехсот тысяч до пятисот тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от двух до трех лет, либо принудительными работами на срок от одного года до четырех лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет, либо лишением свободы на срок от двух до пяти лет!
Последние слова, «от двух до пяти лет», Сухарев особо выделил и при этом посмотрел на Семенова, будто именно этот срок ему гарантировал.
Андрей Петрович, прямо скажем, не испугался. Вслушиваясь в грозно звучащие формулировки, он не понимал, какое они к нему имеют отношение.
– Бог с вами, Дмитрий Васильевич, вы же не всерьез это! – сказал он. – Какое унижение достоинства? Кого я унизил?
– Весь город! Все вчера слышали, как ты там пел! И даже поверили! Это – не унижение?
– Я не собирал никого… Лишнего сболтнул по пьяному делу – признаю. Но… Там же уточняется – по признакам религии, национальности, я этого не касался.
– По признакам социальной группы еще! А ты про кого врал? Ты врал про него! – Сухарев показал большим пальцем за плечо, где висел портрет. – А он тоже представитель социальной группы.
– Это какой?
– Власти, дорогой мой, власти! Правительства! Или, скажешь, правительство не социальная группа?
– Да шут их знает, кто там они…
– И публично, публично! – тыкал Сухарев пальцем в выписку. – Да еще как публично!
– Что ж, посадят меня теперь, что ли?
– Посадить, может, и не посадят, не мне судить, не моя презумпция! А меры могу принять. И должен! На заводе теперь клеймо, скажут – рассадник! Короче, Андрей Петрович, я ведь тебе на самом деле добра желаю, поэтому увольняйся по собственному желанию. Хотя я мог бы, сам понимаешь, – приказом!
– За что? У меня за двадцать шесть лет ни одного взыскания.
– Да? А кто сегодня на полдня опоздал?
– Меня отвезли… В администрацию…
– Понимаю! Голову закружило? В общем, прости на добром слове, но – до свидания! И еще один совет: уезжай со всей семьей куда-нибудь. Тебе же лучше, от позора подальше.
Семенов стоял и молчал. Думал.
Потом повернулся и вышел.
В приемной Альбина подсунула ему листок.
– Вот, ваше заявление. Только подпишите.
Семенов подписал и пошел в свою кладовую.
Там он позвал Мишаню, показал свои тетради.
– Вот, дублируй, записывай. Компьютер вещь хорошая, но мало ли. Электричество вырубят или сбой программы. Или вирусы какие-нибудь. Или эти… Харк… Как их?
– Хакеры. Взломщики.
– Вот именно.
– Несправедливо, Петрович. Ты тут столько… И так… А они… Неправильно это… – бормотал Мишаня.
– Не пропаду. Столярничать буду. Ну, бывай.
И ушел, ни на кого не глядя, не обращая внимания на смешки и выкрики.
10.
Людмилу тоже попросили написать заявление. Татьяну и Виктора не тронули, они работали на частников и, к тому же, в таком скромном качестве, что не стоило марать руки. Да и дети за отцов не отвечают, вспомнил кто-то.
Несколько дней Людмила и Андрей восстанавливали порядок в доме. Случившееся не обсуждали. В город почти не выходили. А Серманкуль, погудев, посмеявшись, посплетничав, вскоре забыл про этот анекдот. Неправ оказался Сухарев, никаким особым позором не пахло. Ну, встретит Семенова в магазине продавщица возгласом: «Привет, прентендент!», ну, притормозит сосед-таксист и весело остережет: «Ты хоть голосом гуди, несуществующий, а то задавлю!», ну, спросят соседки Людмилу: «Люсь, а Люсь, а как оно, с будущим президентом спать?» – и все на этом.
Субботним вечером, седьмого октября, в день рождения В.В. Путина, о чем Семенов не помнил, то есть не нарочно, без всякого умысла, просто не помнил, он зашел к Александру Петровичу Мечникову сыграть в шахматы.
Они поприветствовали друг друга шутливо, как обычно:
– Привет, Петрович!
– Привет, Петрович!
И засели за шахматы.
Мечников, человек деликатный, ни о чем не спрашивал, говорил о пустяках. Одобрил теплое начало октября, предрек долгую и суровую зиму, рассказал, что в этом году вместо дров решил купить уголь-брикет, хотя, конечно, от него дух не тот, и пачкается он очень, но за дрова ломят слишком большие деньги.
– А ты чем топишь?
– И я углем.
– Вы хоть на работе отогреваетесь, а я, честно сказать, зимой дома подмерзаю иногда.
– Работа кончилась, – меланхолично отозвался Семенов, думая над ходом.
– То есть?
– Уволился. По форме. А по сути – выгнали.
– Как это? Ну-ка, расскажи!
И Семенов вкратце описал, как и что было.
Мечников принял все очень близко к сердцу.
– Идиотизм! Сами же напутали, накосячили – и на тебе отыгрались!
– Это как водится.
– Что значит – как водится? Андрей, нельзя так! Ты совсем уж гордости не имеешь, об тебя ноги вытерли, а ты сразу смирился!
– Так прямо и вытерли!
– А разве нет? Ведь издевательство чистой воды! Запрет на профессию! Произвол, понимаешь ты или нет? Они бы еще из города прогнали, так в средние века делалось!
– Советовали уехать.
– Правда?
– Угу. И Людмилу мою с работы попросили тоже.
– Ну, ребята! – Мечников так разволновался, что бросил на доску фигуру ладьи, которую только что съел, смел ею половину фигур.
– Ничего, я все помню, – Семенов взялся восстанавливать.
Но Мечников схватил доску и стряхнул с нее оставшиеся фигуры.
– Не до игры! Андрей, ты или ангел, или… Предупреждаю, сейчас оскорблю!
– Попробуй.
– Ты или ангел, или полное и окончательное дерьмо! Насекомое! Жук навозный!
– Саш, я тебя уважаю, учитывая возраст, но ты не очень…
– Это не я говорю! То есть, говорю я, но на самом деле я тебе пересказываю их мнение! Это они считают тебя дерьмом, насекомым, жуком навозным! Ведь знаешь, что их заело?
– Что глупость за правду приняли.
– Нет! И это тоже, но это – в последнюю очередь! Глупость за правду! Им не привыкать, они глупостью вместо правды каждый день живут, да и оттуда льется! – Мечников кивнул на телевизор, который молча стоял в углу. – Нет, Андрей, их заело то, что они обычного, мелкого, это я опять их мысли пересказываю, заурядного человека сочли вполне достойным быть кандидатом – только потому, что над тобой тень правителя нависла! А теперь увидели собственную гнусность, Петрович, понимаешь? Собственную готовность поддержать и принять любую дурь, что идет сверху! Вот за это и отомстили, только не себе, как надо бы, а тебе и твоей семье! А ты, вместо того, чтобы отстаивать свои права – вплоть до суда! – ты утерся и убрался в свою норку! В кучу свою навозную! И себя не защитил, и за жену не вступился! Жертва ты, Андрей Петрович. И знаешь, мне тебя даже не жаль. Ты оскорбиться должен, возмутиться должен, а ты сидишь тут и скалишься, как псих в дурдоме после манной каши!
– Неправда, – тихо сказал Семенов, потому что он не скалился и даже не улыбался, а молча и серьезно слушал, будто только сейчас увидел происшедшее в истинном свете.
– Правда! Только тебя не проймешь! Вас никого не проймешь, тысячу лет вас за людей не считают, а вы и привыкли!
– Широко берешь – тысяча лет.
– Как есть, так и беру! Рабы и холопы, мать вашу! Все, иди, я сейчас пить буду, не хочу тебя смущать. А то выпьешь три капли и, не дай бог, опять человеком себя почувствуешь. Зачем тебе эта фантазия?
Семенов встал, пошел к двери. Там, остановившись, сказал, глядя не назад, на Мечникова, а на дверной косяк, будто его деревянной бездушной плоти объяснял:
– Я человек, а не жук. Тебе легко, ты сам по себе. А я в обществе живу.
– Да не живешь ты там! И оно не живет! Где ты видел общество когда-нибудь? Чтобы люди сами собрались и сами что-то вместе сделали? Отучили, Петрович! Больше трех не собираться – ни для плохого, ни для хорошего! Иди, иди, не трави душу!
Семенов ушел.
Мечников достал заветную бутылку, налил стаканчик и включил телевизор, который смотрел редко и с омерзением, но сейчас как раз хотелось усугубить горечь – чтобы выпивка была не просто ублажением потребности, а гражданским актом протеста и несогласия.
Там как раз показывали Путина, который отвечал на поздравления, что-то говорил приятным негромким голосом, напоминающим удовлетворенное воркование сытого голубя. Во избежание статьи 282-й заметим, что это впечатления персонажа, а не автора. (КОММЕНТАРИЙ ПУБЛИКАТОРОВ. Непонятно, чего боится автор, статью давно отменили). Мечников выпил и почувствовал, как горячие приятные струйки растеклись в желудке одновременно с разлитием горечи в душе.
А Семенов был весь вечер тих и задумчив.
Перед сном сказал Людмиле:
– Как-то все это неправильно. Почему тебя уволили?
Поделиться книгой: