Помоги проекту - поделись книгой:
— «Смелому» не взять всего. Тысячами считать надо сало, — захлебываясь радостью, говорит Железников.
— Придется часть бросить, а жалко, — отзываются матросы и, толпясь около богатой добычи, рассматривают убитого великана и его детеныша.
— Пострел-то, гляди, ребята, спит, — заметив лежащего на песке Пашку, шутливо проговорил один из матросов.
— Мы с ним нагулялись по горам, утомился миляга, — отозвался старик Никанорыч. — Дай-ка я его напугаю, — и, тихо ступая на песок, направился к лежащему.
Приблизившись к Пашке, старик, словно ужаленный, отпрянул назад и дико вскрикнул.
Тревожно загудели голоса людей, в испуге заметались и, не понимая в чем дело, охотники толпой подбежали к старику.
Пашка лежал на песке с устремленным вверх недвижным взглядом, словно что-то необычайное увидел он…
На лице как-будто еще теплится детская улыбка, но бледность смерти уже навела свой покров. На лбу, точно шмель, присосалась крохотная рана. Нежно-розовое колечко схватило в свою середину смертельный ожег, желтой звездочкой взбугрился выступивший мозг, и на бледную кожу лба скатилась алая слеза крови. Одна рука пальцами зарылась в песок, а другая, стиснутая в кулак, крепко держит раздавленное яйцо гахи…
— Дитка!.. Сын… последний… — простонал Железников и, качнувшись, рухнул на труп.
КОГДА ЗЕМЛЯ ВСКРИКНУЛА
Довольно смутно я вспоминаю, что мой друг Эдвард Мэлон, сотрудник «Газеты», когда-то говорил мне о профессоре Челленджере, с которым вместе он пережил несколько замечательных приключений. Однако, я настолько был занят делами моей профессии, и моя фирма была настолько перегружена заказами, что я очень мало знаю о том, что творится на свете, вне моих узко-специальных интересов. Единственно, что удержалось у меня в памяти, это— что Челленджер представлялся мне каким-то сумасбродом, обладавшим неистовым и нетерпимым характером.
Поэтому я был очень удивлен, получив от него деловое письмо следующего содержания:
Это письмо я передал своему секретарю для ответа, и он уведомил профессора, что «мистер Пирлесс Джонс имеет удовольствие принять его предложение».
Это было обычное вежливое деловое письмо, начинавшееся с трафаретного выражения: «Ваше письмо от (без даты) получено».
На это последовал следующий ответ профессора, имевший вид загородки из колючей проволки:
Мне стало ясно, что я имел дело с сумасшедшим, и я почел за благо, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги, пойти к моему другу Мзлону, которого я знал еще с тех пор, когда мы оба сражались в спортивной команде.
Он был все тот же — неунывающий ирландец и очень потешался над моим первым столкновением с Челленджерэм.
— Ничего, ничего, сын мой, — заявил он. — После пятиминутного разговора с ним вам покажется, что с вас живого содрали кожу. Оскорбить человека ему ничего не стоит.
— Так с какой же стати с ним так няньчатся?
— Никто с ним не няньчится. Если-бы собрать всю ругань, скандалы и полицейские протоколы…
— Протоколы?..
— Да, чорт возьми, он ничуть не задумается спустить вас с лестницы, если вы ему не понравитесь. Это — первобытный пещерный человек в пиджаке. Так и представляю себе его с дубиной в одной руке и кремневым «топором в другой. Бывает, что люди родятся не в том столетии, в каком им бы следовало, а он опоздал родиться лет на тысячу. Это — тип раннего неолита[70]) или что-то в этом роде.
— И такой тип — профессор?
— В том то и дело. Это самый могучий ум Европы, невероятной силы, которая умеет все его фантазии обращать в реальность. Его близкие делают все от них зависящее, чтобы сдержать его, коллеги яростно ненавидят его, но с таким же успехом, с каким два жалких тралера[71]) смогли бы померяться силами с трансатлантическим гигантом. Он просто их не замечает и идет своей дорогой.
— Так, — сказал я, — но теперь одно для меня ясно, что я не желаю иметь с ним никакого дела. От его предложения я откажусь.
— Ничего подобного! Вы примете его целиком и без оговорок, — имейте в виду, — целиком, или потом вы очень пожалеете.
— Почему?
— Хорошо, я вам объясню. Раньше всего, не принимайте всерьез всего, что я вам наговорил о старике Челленджере. Всякий, кто с ним соприкоснется ближе, начинает любить его. Право же, этот старый медведь вовсе не так страшен. Я, например, вспоминаю, как он тащил на спине маленького индейца, заболевшего чумой, тащил сотни миль до реки Мадейра. Во всяком случае, он великодушен и никогда не причинит вам зла, если вы будете к нему честно относиться.
— У него вообще не будет случая так или иначе обращаться со мной.
— Ну, и сваляете дурака, если не пойдете к нему. Вы слышали когда-нибудь о «тайне Хенгист-Даун», о затопленных шахтах на Южном берегу?
— Да, какое-то таинственное исследование угольных шахт, насколько я понял…
Мэлон хитро подмигнул.
— Так поняли, ну и ладно. Видите ли, старик мне доверяет, и я не могу говорить много, пока не получу его разрешения. Но следующее я могу вам сообщить, потому что это уже было в газетах. Некий Беттертон, составивший себе состояние на каучуке, несколько лет назад оставил все свои средства Челленджеру, завещав расходовать их в интересах науки. Это была громадная сумма — несколько миллионов фунтов. Тогда Челленджер купил землю в Хенгист-Даун, в Суссексе.[72]) Это были никуда негодные земли на северной границе мелового района, и он, приобретя большой участок, окружил его колючей проволокой. В центре его владений была глубокая впадина. Здесь он затеял раскопки. Он объявил, — Мэлон подмигнул снова, — будто в Англии есть нефть, и он намерен это доказать. Он построил небольшой образцовый поселок с артелью хорошо оплачиваемых рабочих, которые поклялись держать язык за зубами. Сама впадина так же отгорожена, как и весь участок, и охраняется свирепыми собаками-овчарками. Много репортеров чуть не поплатились там своей жизнью, не говоря уже о задней части брюк, оставшейся в зубах овчарок. Словом, — дело серьезное и крупное, и ведет его фирма Томаса Мордена, но и она тоже связана словом и должна соблюдать тайну. Очевидно, теперь подошло время, когда потребовался специалист по артезианским колодцам. Неужели теперь вы будете так глупы, что откажетесь от подобной работы, обещающей такие интересные перспективы и чек на солидную сумму после их осуществления, — не говоря уже о сотрудничестве с самым поразительным человеком, какого вы когда-либо встречали и никогда больше не встретите…
Доводы Мэлона одержали верх, и в пятницу утром я направился в Энмор-Гарденс. Я так спешил, чтобы попасть к назначенному Бремени, что очутился у дверей на двадцать минут раньше. Я поджидал на улице, когда мне показалось, что я узнаю машину Роллс-Ройс с серебряной стрелкой на дверцах. Ну, конечно, это машина Джэка Девоншайра, младшего компаньона крупной фирмы Морден. Он мне был известен, как самый корректный человек, так что для меня было форменной неожиданностью увидеть, как он появился в дверях, поднял руки к небу и весьма экспрессивно воскликнул:
— Чорт его дери! Ах, чорт его дери!
— Что с вами, Джэк? На кого это вы так сердиты?
— Алло, Пирлесс! Вы также причастны к этой затее?
— Не совсем, но собираюсь.
— Ну, так вы увидите, что тут можно выйти из себя.
— И даже ваше самообладание, повидимому, лопается.
— Именно. Подумайте сами. Слуга мне говорит: «Профессор велел мне передать, сэр, что в настоящее время он весьма занят, — изволит кушать яйцо, и если вы зайдете в более удобное время в следующий раз, он охотно вас примет». Так он и велел слуге передать. Могу добавить, что я пришел получить сорок две тысячи фунтов[73]), которые он нам должен.
Я свистнул.
— Вы не можете получить денег?
— О, нет, в денежных делах он вполне корректен. Надо отдать справедливость старому горилле, он щедр и не мелочен. Но платит он, когда ему вздумается, и как ему нравится, и ни с кем не желает считаться. Однако, идите и попытайте счастья; посмотрим, как он вам понравится.
С этими словами он прыгнул в мотор и уехал.
Я ждал, продолжая поглядывать на часы и ожидая точно назначенного времени. Я человек довольно сильный, хладнокровный, выступаю в Бельсайзском клубе бокса в среднем весе, но никогда еще я не испытывал подобного волнения перед деловым визитом. Волнение было не физического свойства. Я знал, что с умею постоять за себя, если бы этот взбесившийся сумасшедший бросился на меня; это было смешанное чувство, где боролись страх перед публичным скандалом и боязнь потерять многообещающую работу. Я щелкнул крышкой часов и подошел к двери. Дверь открыл слуга с деревянными чертами лица и с таким выражением — вернее, отсутствием выражения — точно он так привык ко всему, что ничто на свете не может его удивить.
— По приглашению, сэр? — спросил он.
— Конечно.
Он заглянул в список.
— Ваша фамилия, сэр… Так… совершенно верно, мистер Пирлесс Джонс… десять тридцать. Все в порядке. Мы должны быть осторожны, мистер Джонс, поскольку нас одолевают журналисты. Профессор, — как вам, вероятно, известно, — не одобряет прессы. Сюда, сэр. Профессор Челленджер вас принимает.
В следующий момент я очутился перед хозяином дома. За столом красного дерева сидел очень плотный человек с черной бородой и серыми большими глазами, полуприкрытыми густыми ресницами. Огромная голова была откинута назад, а борода торчала вперед; у профессора было выражение нетерпимости, раздражения и вопроса: «Ну, какого чорта вам надо»?
Я положил на стол визитную карточку.
— Ага, — сказал он, взял ее и отстранил, точно она скверно пахла. — Так… Конечно… Вы — так называемый специалист, мистер Джонс, мистер Пирлесс Джонс… Можете поблагодарить своего крестного отца, мистер Джонс, потому что ваше диковинное имя[74]) и привлекло впервые мое внимание.
— Я пришел сюда, профессор Челленджер, для делового разговора, а не для обсуждения моего имени, — ответил я с достоинством.
— О мой дорогой, да вы очень обидчивый человек, мистер Джонс! Ваши нервы находятся в легко возбудимом состоянии. Мне следует весьма осторожно вести дела с вами, мисстер Джонс. Прошу вас, садитесь и успокойтесь. Я читал вашу брошюрку о мелиорации Синайского полуострова. Вы сами ее писали?
— Разумеется, сэр.
Она же подписана моим именем.
— Вот именно. Вот именно. Впрочем, это не всегда совпадает, не так ли? Однако, я готов принять ваше утверждение. Брошюрка обладает кое-какими достоинствами. Среди общей скудости и ограниченности суждений, иногда мелькает что-то, похожее на здравую мысль. Тут и там разбросаны крупицы мысли… Вы женаты?
— Нет, сэр, не женат.
— Тогда есть шансы, что вы сумеете сохранить тайну.
— Если я обещаю что-либо сохранить в тайне, то держу слово.
— Так. Мой юный друг Мэлон (он говорил так, точно Тэду десять лет) — хорошего мнения о вас. Он говорит, что вам можно верить. Доверие для меня весьма важно, потому что ныне я приступаю к одному из величайших опытов, — могу сказать, — к величайшему эксперименту в мировой истории. Я предлагаю вам участвовать в нем.
— Буду считать за честь.
— Да, это в самом деле большая честь. Должен прибавить, что я не поделился бы своей работой ни с кем, если бы она не имела такого гигантского размаха и не потребовала такого количества высоких технических сил. Теперь, мистер Джонс, заручившись вашим обещанием сохранить полную тайну, мы подходим к самому существенному моменту. Дело в том, что Земля, на поверхности которой мы обитаем, сама по себе представляет живой организм, обладающий, как я полагаю, кровеносной системой, дыхательными путями и собственной нервной системой.
«Ясно, — он сумасшедший!» — подумал я.
— Я замечаю, что ваш мозг, — продолжал он, — еще не приспособлен к охвату идеи. Но постепенно он переварит ее. Вы не замечали, как степь напоминает шерсть гигантского животного? Подобная аналогия существует во всей природе. Потом вы заметите периодическое опускание и подъем суши, напоминающие медленное дыхание животного. Наконец, вы заметите, как природа волнуется и почесывается, что для нашего лилипутского состояния выражается в землетрясениях и конвульсиях.
— А вулканы? — спросил я.
— Те-те-те! Они соответствуют тепловым точкам нашего тела.
Поделиться книгой: