Помоги проекту - поделись книгой:
— А потихоньку, светик, не торопко, вот так, — успокоил нетерпение Пашки старик и, подойдя к краю обрыва, ухватился за острый угол.
Подтянувшись на руках, он раскачнулся, забросил ногу на чуть заметную неровность, уперся в нее и быстро, словно кошка, вскарабкался выше.
— Вот так… — крикнул он сверху изумленно глядящему на него Пашке.
Но у Пашки не выходило. Несколько раз, обрывая на руках ногти, он добирался до острого выступа, но не в силах удержаться и перевести дух, падал обратно на площадку. Лишь после того, как крючковатые пальцы Никанорыча крепко вцепились в Пашкины волосы, он выпрыгнул наверх и на брюхе отполз от обрыва.
— Эх ты, я — да — я! — шутливо упрекнул его Никанорыч и, кряхтя и держась рукой за поясницу, отправился дальше.
За ним, красный от смущения, Пашка засеменил босыми ногами.
Скоро они набрели на гагачьи гнез-дища. Пашка нетерпеливо бросался от одного гнезда к другому, спеша набирать яйца. Старик ворчал:
— И куда ты, глупыш, торопишься? Не улетят твои яйца, они без крыл… Ты не торопись… Сперва сбегай с ведром за водой, а потом уж…
Пашка недоумевал:
— К чему же вода, дядька, — спрашивал он старика.
— А я говорю, сходи, — видишь, вон родник, — ну, и почерпни, а потом и знать будешь, к чему вода.
Пашка положил на камни яйца и покорно направился к роднику.
— Ну вот, а теперь можешь таскать яйца, — усаживаясь на камень около ведра с водой, проговорил старик. — Птицу тоже желеть надо, не губить понапрасну. Вот ты и смотри: коли утонет яйцо в ведре, значит, наше, коли нет — не наше, — многозначительно говорил он, опуская яйцо в воду.
— А почему это? — добивался Пашка.
— Ты слушай, — ворчал старик. — Коли утонет, значит не засижено, а не утонет — засижено. Время-то, парень, пол-лета прошло, птице пора с засидки слетать, а мы грабим их гнезда. Из этих яиц скоро вылупятся гахуши, оперятся, полетят, а нам-то они на что нужны? Из засижня не ахти какая яишня будет, — все одно бросить.
— Не тонет, не тонет… — вдруг замахал руками Пашка.
— Ну, вот и не тонет, — значит, не бери, клади осторожно на пух, а потом разнесешь по гнездам, — учил старик Пашку. — Глуп ты, мал еще…
И так, опуская яйца в воду, они отобрали из всей груды половину. Старик освободил ведро, обложил дно пухом и принялся, не спеша, укладывать, а Пашка — разносить по гнездам засиженные яйца.
— Половина вышла, — вслух размышлял Никанорыч. — Запоздала в этот год весна, — была с знобью, севера[65]) дули.
Когда Пашка закончил разноску, старик поучительно сказал:
— Учись, дружок, всяку живность жалеть надо…
К стану возвращались в обход. Старик, жалуясь на боль в пояснице, отказался прыгать по кручам. Расселина, на дне которой звенел, падая с камня на камень, ручей, извилистой щелью спускалась к морю, в сторону от того места, где высадилась команда. Спустившись на дно ручья, Никанорыч и Пашка долго шли по влажному руслу. В глубине щели было сумрачно и холодно. Лучи солнца скупо проникали через горную скважину.
— Ты, Паша, беги, ноги зазнобишь, в камню холодно, — глядя на красные, как у гуся лапы, Пашкины ноги, проговорил старик.
— Ладно, дядя, я побегу, — отозвался Пашка и, быстро мелькая босыми пятками, спустился по дну.
— Пострел… — проворчал старик, когда пестрый ситец рубашки мальчугана скрылся за поворотом.
Старик шел не спеша. Размышляя вслух, он отдавался воспоминаниям пережитого:
— Лет, поди, сорок назад, а то и больше, летовал[66]) я в этом месте, а все помню. Камни, — они все те же. Я, вот, старик стал, а ручей и тогда был такой же… Только, как будто, ленной [67]) гусь здесь водился, лебедь тоже, а гахи[68]) — свету не было — богатейший гнездун! Лучше этих мест не сыскать было, а теперь… Грабили гнезда на засидках, ну вот нынче и птицы меньше…
По гулкой щели звонким бисером рассыпался голос Пашки и, перекликаясь с горным эхом, замер в узком лабиринте ручья.
— Иду-у… — откликнулся Никанорыч. — Заблудился, прыгун… Ничего, поскачи там один-то…
Скоро старик вышел к морю. После полутьмы ущелья глаза резало солнечным светом. Прикрываясь рукой, он окинул взглядом площадку и крикнул:
— Пашка… Эй… где ты?..
А Пашка, словно подстреленный кулик, носится по песчаной кайме берега и, размахивая руками, кричит:
— Зверь… Зверь…
Никанорыч встрепенулся, ведро выпало из руки, и на песок посыпались яйца…
На спокойной глади небольшой мелководной бухты лежал неподвижно кит. Темная, с синим отливом, спина лоснится и блестит на солнце своей крутизной.
— Мертвый, волной выбросило, — проговорил Никанорыч, подходя к воде.
Но вдруг животное зашевелилось. Глухой, похожий на стон, шум потряс воздух. Тупой конец головы подался немного вперед, а там, где спина опускалась отлого в воду, запенилось море, и широкий плес хвоста взмахнул вверх. Забурлила вода, заволновалась от могучего поворота плеса. Огромное тело кита, повернувшись головой к берегу, опрокинулось набок, и перед глазами Никанорыча сверкнула белым мрамором широкая полоса брюха.
— Молчи. Испугаешь… — прохрипел старик, дергая за руку восхищенного Пашку.
Лишь маленькая часть живота чудовища выглядывает из воды. Ярко белая, с синевой, словно только-что окрашенный борт вельбота, она сверкает на солнце — отчего и вода, мягко обнимающая своим зеленым объятием животное, кажется разведенным молоком.
На крутом боку, где мрамор живота сливается с синью спинной кожи, словно лопасть гребного винта от большого парохода, торчит могучий плавник. Чуть заметно он движется, под кожей видна мускульная складка, размеренно и ровно она вздрагивает и заставляет раструб плавника то слегка пригибаться, то круто вставать торчмя.
Вдруг Пашка, смотрящий широко раскрытыми глазами, вскрикнул. Никанорыч снова одернул его за руку, но и сам не мог удержаться от восторга, и тоже какой-то неопределенный крик изумленья сорвался с его дрожащих губ.
Из-за горы китова тела резво выплыл небольшой, но головастый и крутоспинный китенок. Лихо вспенив хвостом воду, он круто обогнул голову большого кита, проплыл вдоль всего огромного туловища, легко повернулся и прижался к мраморной полосе живота большого.
Под огромным телом, неподвижно лежащим на волках темно-синий головастик кажется лодкой, подплывшей к торчащей из моря скале.
Тупая, словно обрубленная, голова прошлась, как бы что-то отыскивая или ласкаясь, по животу большого кита и, остановившись немного дальше плавника, присосалась.
— Ой-ой, — изумленно прошептал Никанорыч, — век прожил, а не видывал такой картины!
— Он, дядя, кусает, — прошептал Пашка.
— Молчи, дурень. Не кусает, а молоко сосет. Это, свет ты мой, матуха с детенышем…
Вдруг в глазах старика вспыхнул хищный блеск, слиняла с лица детская кротость, и он сурово прохрипел Пашке в ухо:
— Беги за народом… Винтовки, топор, веревки и лодку… Живо… Нет… ты — дурной! Дай я сам, — спохватился он и, круто повернувшись, легко и быстро побежал по берегу.
— Не надо, дядька, — крикнул Пашка, но Никанорыч уже был далеко.
Пашке почему-то стало жаль не подогревавшее об опасности китовое семейство. То ли разговоры Никанорыча о разоренных гнездах, или еще что, но он почувствовал в поступке старика нехорошее, злое. Взглянув на присосавшегося китенка, Пашка окончательно раскис, опустился на камень и горько заплакал.
Маленький кит отплыл от большого. Большой задвигался, его могучий плес снова вспенил тишь бухты. Белая полоса живота и бок с лопастью плавника скрылись под волнами. Огромная пасть, словно широко распахнутые ворота, раскрылась на тупом конце.
Пашка испуганно отскочил от воды, стуча зубами от страха. Пасть же закрылась, и над спиной чудовища с шумом взвился высокий фонтан, сверкающий на солнце.
Приложившись к каменному обрыву, Пашка машет рукой на чудовище и кричит:
— Уходи!.. Уходи!.. Убьют!.. Уходи!.. — от страха крик делается громким, зубы щелкают, и он, чтобы заглушить страх, изо всей силы кричит и машет руками.
Но огромное чудовище не уходит. Разворачивая мощным плесом воду, оно плавает по губе, а вокруг него лихо носится головастый китенок.
Набравшись смелости, Пашка стал бросать в кита камни. Несколько плоских плитчатых галек долетело до чудовища, но и это не помогло. Только мощней вздымался широкий плес большого, сильней будоражились воды, киты быстрее стали делать круги, но все же не уходили.
— Ага!.. Они обмелились, — наконец, убедившись, почему не уплывают килы, воскликнул Пашка.
Отделяя открытое море от тихой воды губы, лежит каменистая мель. На ее зубчатом поясе, кой-где выступающем из под воды остряками рифов, пенится прибой. Волны, набегая на гранитные зубья, разбиваются в пену и, бессильные смыть преграду, откатываются обратно.
Пашка опустился на песок, не в силах оторвать глаз от резво плавающего китенка.
— Ну, малый-то не обмелится, уйдет, — он сидит в воде не глубоко, — утешил себя Пашка и почувствовал себя веселее.
Скоро лодка с людьми, быстро вывернувшись из-за песчаного мыса, вошла в бухту. На носу сам Железников, старик Никанорыч и еще один матрос приготовились к охоте. Железников, вскинув на руку длинноствольную норвежскую винтовку, зорким глазом окинул бухту.
— Ага!., не уйдешь!.. — процедил он сквозь зубы и бросил гребцам — Держите около луды, на прибой не выезжайте.
Лодка пошла вдоль мели. Задевая килем за верхушки рифов, она тихонько пробралась к середине бухты.
— Стой здесь, — скомандовал Железников.
Перед ними ясно обозначился глубокий проход в кольце мели, через который мог свободно проплыть кит и уйти в открытое море.
В узкий пролет забегает волна и, как бы: стыдясь, падает, расплываясь, в зеркальную гладь. На камне, со стороны бухты, лежат две нерпы[69]). Черные, блестящие, словно головни, выброшенные прибоем, они нежатся в теплых лучах солнца, лениво переваливаясь с боку на бок.
Лодка остановилась. Расплеснутая могучим поворотом хвоста чудовища вода бухты разбежалась волнами, ударилась в борта лодки, подкинув ее кверху. Крутолобая голова зверя придвинулась к ней.
На минуту раскрылись ворота чудовищной пасти, жутко сверкнули частые ряды уса, закипела курчавая водяная пена и, мощно откинутая, откатилась волной от громадных челюстей. Пасть закрылась, звук, похожий на вздох, тяжело ухнул, и чудовище двинулось в проход между камнями.
— В глаза… в глаза цель, — прохрипел Железников, наводя свою винтовку.
Залп трех ружей дружно рванул воздух, пламя короткими жалами лизнуло курево порохового дыма.
Животное буйно метнулось в сторону. Широкий, как парус, плес взвился над волнами. Каскад брызг и пены закрутился вихрем, обильным дождем обливая лодку и камни.
С удивительной ловкостью и проворством огромное животное закружилось по бухте. От отмели к берегу быстро двигается громада. Прозрачная зеленоватая вода окрасилась кровью, и за хвостом после каждого движения розовеет кровавый след. Набежит зверь на берег — и вода, словно выдавленная, заплещется разбегаясь по песку. Набежит на камни — и на их зубчатке мятежно забьется пена, словно пытаясь: прорвать гранитную цепь…
Не отставая от быстро бегущего великана, плавает малый китенок. В воде, разбитой мощными движениями, его почти не видно. Плотно прижавшись к боку большого, он лишь на крутых поворотах отбивается в сторону, но, быстро оправившись, подплывает, и вместе с большим они мечутся по бухте.
На песчаном берегу стоит Пашка, не отрывая глаз от кружащихся гигантов. Он застыл, ожидая с тревогой конца этой бешеной травли. Ему страшно. Жалость к маленькому киту зашевелилась в детском воображении. Ему то хотелось быть этим сильным мятущимся зверем, то — смелым охотником, — нападать, убивать. Глаза ширились, блестели, и в них отражалась зеленая, окрашенная кровью вода бухты.
А киты все мечутся…
Наконец большой кит устремился к проходу. Грузное тело могуче двинулось по глубокому руслу. Уже голова окунулась в набежавшую с моря зыбь.
— Уйдет… уйдет… — как стон сорвался придушенный голос Железникова.
Он схватил ружье и, вскинув на руку, крикнул:
— Стреляй в малого!..
Снова залп грохнул с недружным раскатом. Почти в упор пущенные пули впились в тупую голову китенка. Только одна из них, скользнув по коже животного, клюнула в воду и, отброшенная рикошетом, с тоскливым звоном пошла к берегу.
Никто из охотников не заметил, как стоящий на берегу Пашка, взмахнув руками, слабо вскрикнул и покатился на песок. Увлеченные разгоревшейся страстью охоты, люди лихорадочно заряжали ружья, стреляли, а малый кит, отбившись от большого, закружился на месте, бестолково забился, подпрыгнул всем телом и грузно плюхнулся на отмель…
Большой кит был на воле. Его крутая спина раздвоила высокую зыбь, плес легко и свободно взлетал над волнами. Быстро удаляясь от страшного берега, зверь пошел в океан. Вдруг он круто описал круг и, распенив бегущие на рифы валы, помчался к мели. Легко, словно лодка под управлением опытного кормщика, проскользнуло огромное тело кита в узкий проход, и снова зеленая тишь бухты, взбаломученная могучим плесом, заволновалась.
Шлюпка с охотниками, окаченная брызгами, отброшена к выступавшим из волн камням. Люди, оцепенев от ужаса, ждут, когда разыгравшийся плес кита, размахнувшись, ударит по ним. Но животное, проплыв близ лодки, повернулось на месте и с чудовищной быстротой устремилось на берег. Огромная волна, поднятая китом, закатилась на песок, а с ней и громадное животное, забежав на отмель, легло рядом с убитым детенышем…
Крик радости вырвался у охотников. На их шум отозвалось животное стоном. Вопль сотни людских голосов не смог бы заглушить этот чудовищный звук. Потрясая воздух, он долго висел низкой, ухающей нотой, и казалось, что стонет не одно животное, а стонут море, песчаная отмель и гранит береговой кручи.
Напрасно сильный хвост поднимает свой раструб, падает и, прошибая до дна воду, поднимает каскадами муть. Животное от этого еще больше заползает на отмель. Скоро его голова уперлась в завал сухой гальки…
Охотники высадились на берег. Свинцовый град пуль хлестнул по боку животного, и над бугром его могучих ноздрей с шумом вздыбилась красная пена.
Еще несколько ударов, и зверь остался неподвижным…
Поделиться книгой: