Морган ускользает

На тротуаре сидела, ожидая его, собака матери: поднятая вверх, полная надежды мордочка и два схожих с вигвамами уха торчком. Морган остановился. «Иди домой, – сказал он. Собака завиляла хвостом. – Чего ты от меня хочешь? Что не так?»

Морган направился к остановке автобуса. Собака пошла следом, поскуливая, но он притворился, что не слышит ее. Прибавил шагу. Поскуливание продолжалось. Морган обернулся, топнул ногой. Мужчина в пальто остановился, а затем обошел Моргана по дуге. Собака же только поджалась, тяжело дыша и выжидающе глядя на него. «Ну что ты ко мне привязалась?» – спросил Морган. Он сделал вид, что собирается броситься на нее, но собака не отступила. Конечно, ее следовало бы отвести домой, однако снова оказаться там ему было не под силу. Не мог он, так быстро и бодро отправившись на работу, возвращаться по собственным следам. Вместо этого он повернулся и побежал, придерживая шляпу и топая по тротуару, – собака трусила следом. Она начала падать духом. Морган чувствовал это, но оглянуться не решался. Собака заколебалась, остановилась, глядя ему вслед и судорожно виляя хвостом. Морган, прижав руку к занывшей груди, забрался в автобус. Пыхтя и потея, пошарил в поисках мелочи по карманам. Другие пассажиры искоса поглядывали на него и отворачивались.

Магазинов и офисных зданий за окнами автобуса становилось все больше. Автобус быстро катил по району, в котором когда-то жил Морган, – большая часть окон заколочена досками, на просевших крышах выросли деревья. Да, без него дела здесь пошли плохо. Вот «Матрасная фабрика Арбейтера», «Мадам Савская: Ответы на все вопросы и Приятное решение любовных проблем». Череда стоящих вплотную одноквартирных домов, каждый следующий обветшал сильнее предыдущего. Морган горбился на сиденье, сжимая металлический поручень перед собой. «Туз пик», «Сэндвич-шоп», обувной магазин «Толстяк». Автобус, направляясь к центру города, покинул родные места Моргана. Он отпустил поручень и начал думать о жизни сидевших вдоль улицы на крылечках людей: женщины в ночной рубашке и виниловой куртке, с бутылкой пива «Роллинг Рок» в руках, пар валит изо рта; двух подталкивавших друг друга локтями и хохотавших мужчин; обнимавшего грязную белую кошку мальчика в больших, не по ноге, тапочках. Моргана начала наполнять успокоительная пустота, схожая с голыми, без рам и стекол, окнами в верхних этажах «Барбекю-бара Сирены».

3

Стоявший в центре города филиал «Хозяйственного магазина Каллена» был до того стар, темен, грязен и наполнен такими густыми запахами, что Моргану нередко казалось, будто он не столько входит в него, сколько окунается головой вперед, так что одни лишь подошвы и остаются торчать наружу. В тыльной части магазина имелся поднятый под стропила помост – там находился его офис: ободранный дубовый стол, папки, бордовый плюшевый диванчик, высокая черная пишущая машинка «Вудсток», ленту которой приходилось перематывать вручную. Когда-то здесь был офис дедушки Бонни. В этом магазине. В самом первом заведении дедушки Каллена. Разумеется, нынче его филиалы имелись повсюду. Почти каждый торговый центр в радиусе пятидесяти миль содержал «Хозяйственный магазин Каллена», однако все они были современными, прилизанными и только этот – настоящим. Иногда в нем появлялся дядюшка Бонни, Олли, грозивший закрыть его. «По-вашему, это магазин? – вопрошал он. – Разве такой может окупаться?» Он окидывал гневным взором массивные деревянные стеллажи, на которых электроинструменты «Блэк-энд-Деккер», соседствуя со старомодными, наполненными гвоздями ящиками, выглядели попросту глупо. Кривился, глядя на ржавые оконные решетки, покореженные несколькими поколениями грабителей. Морган лишь улыбался, беспокойно подергивая себя за бороду, поскольку знал, что любые его слова раздражают дядю Олли, а значит, лучше помалкивать. Затем дядя Олли в сильной ажитации покидал магазин, а Морган, негромко напевая, с облегчением возвращался в свой офис. Не то чтобы закрытие магазина обратило бы его в безработного – ради Бонни Каллены подыскали бы для него что-нибудь, – просто здесь у него было больше свободы. В своем офисе он разрабатывал с полдюжины проектов, тут под лесенкой помоста были сложены пиломатериалы, в корзинке ИСХОДЯЩИЕ покоился фигурный молоток. Он знал неподалеку хорошую закусочную. Всего в нескольких кварталах отсюда жили его друзья. Почти всю работу выполнял единственный продавец магазина, Баткинс, пусть даже он и не был интересным собеседником.

Когда-то, несколько лет назад, у Моргана работала продавщица по имени Мэри. Очень молодая, круглолицая, рыженькая, она всегда надевала, чтобы защитить одежду от пыли, свободный серый халат. Морган начал прикидываться перед самим собой, что Мэри – его жена. И вовсе нельзя сказать, что она казалась ему такой уж привлекательной, просто он неторопливо выстраивал в воображении картину: они живут в маленьком городке и владеют семейным хозяйственным магазином, «Ма-и-Па»; может быть, они были влюблены друг в друга еще с детства. Мысленно он состаривал ее. Ему хотелось, чтобы у нее была седина. Он начал носить мятую серую куртку, серые рабочие брюки, думал о себе как о «Хозяйственном Па». Самое забавное: он мог смотреть прямо на Мэри, но рисовать ее с чистого листа, как будто ее рядом не было. А как-то после полудня он стоял на стремянке, укладывая на полку коробки с удлинителями, и ненароком наклонился и чмокнул Мэри в щеку. И сказал: «У тебя усталый вид, Ма. Может, тебе подремать немножко?» Девушка разинула рот, но промолчала. А на следующий день не пришла на работу и вообще больше не пришла. Ее серый халат так и висел в кладовке. Временами, проходя мимо него, Морган печалился по дням, когда он был «Хозяйственным Па».

Но теперь у него имелся Баткинс, расторопный и бесцветный молодой человек, который сейчас выставлял в витрине новые изделия компании «Раббермейд». «С добрым утром», – сказал ему Морган. И поднялся в свой офис. Снял парку, повесил ее на вешалку-стойку, сел за стол, в обтянутое растрескавшейся кожей вращающееся кресло. Предположительно, ему следовало заняться документами – печатать заказы, заполнять счета-фактуры. Вместо этого он выдвинул средний ящик стола и достал чертежи птичьей кормушки. Кормушку он сооружал, чтобы порадовать Бонни. Следующий вторник был их годовщиной. Они женаты уже девятнадцать лет, боже милостивый. Морган развернул чертежи, просмотрел их, водя пальцем в никотиновых пятнах по углам различных полочек и отделений. Кормушка крепилась на столбе, в котором предстояло высверлить четыре отверстия для размещения почечного сала – или кокосового масла, поскольку Бонни твердила, что сало вызывает проблемы с холестерином. Морган улыбнулся. Бонни слегка помешалась на птицах, подумал он. И, придавив чертежи степлером и коробочкой со сверлами, пошел выбирать хорошую доску, с которой можно будет начать.

Большую часть утра он пилил, наждачил и напевал, время от времени прерываясь, чтобы сдвинуть назад шляпу и отереть рукавом лицо. Из лесенок офиса получился прекрасный верстак. В магазин тощей струйкой просачивались покупатели, приобретавшие кто что: мышеловку, фильтр для плиты, спрей от тараканов. Морган напевал «Блюз Управления общественных работ»[3] и намечал карандашом новые линии отпила.

Затем Баткинс отправился на ранний ланч, оставив Моргана хозяйничать в магазине. Пришлось встать, стряхнуть с коленей опилки и обслужить мужчину в рабочем комбинезоне, желавшего купить коробочку для ключей.

– На что она вам? – спросил Морган. – Зачем тратить немалые деньги на жестяную коробочку? Вы заметили, какая там цена стоит?

– Ну, понимаете, на прошлой неделе я запер ключи в машине, вот и подумал – может, стоит спрятать запасной ключ под…

– Послушайте, – сказал Морган, – все, что вам требуется, – это кусок вощеной нитки для зубов. У вас же есть нитка для зубов? Сложите ее для крепости вдвое, пропустите сквозь ключ, привяжите к решетке радиатора – и пусть запасной ключ висит внутри капота. Очень просто! И ничего вам стоить не будет.

– Да, но эта коробочка…

– Разве рядом с вами не стоит человек, жена которого вечно засовывает ключи от машины неизвестно куда? – спросил Морган.

Мужчина оглянулся.

– Я о себе говорю, – пояснил Морган. – Она все мое добро теряет. И никакой коробочки у меня в жизни не было.

– Но все-таки, – упрямо сказал мужчина, – я думаю, лучше ее купить.

– В чем дело? – спросил Морган. – У вас нет нитки для зубов? Не беда! Я вам так скажу: приходите завтра в это же время, я принесу ее для вас из дому. Бесплатно. В подарок. Договорились? Принесу вам ярд или два.

– Господи боже, – сказал мужчина. – Дадите вы мне купить одну паршивую коробчонку?

Морган раскинул руки:

– Конечно. Милости прошу! Бросайте деньги на ветер! Наполняйте вашу жизнь хламом! – Он постучал по клавишам кассового аппарата и сообщил: – Доллар двадцать девять.

– Это мои доллар двадцать девять, куда хочу, туда и бросаю, – сказал мужчина, суя деньги в ладонь Моргана. – Маньяк!

– Барахольщик!

Мужчина выскочил из магазина, сжимая в руке коробочку. Морган пробормотал что-то себе под нос и со стуком задвинул ящик кассы.

После возвращения Баткинса Морган и сам отправился на ланч, в кафе «Без балды». Ему нравились тамошние маринованные огурчики. Правда, все прочие клиенты кафе были черными и в разговоры с Морганом не вступали. Казалось, они проводят обеденные перерывы, вручая бармену деньги, что-то бормоча и поглядывая по сторонам из-под полуопущенных век. А Морган тем временем горбился над тарелкой и с наслаждением жевал огурчик. Тот и в самом деле был превосходен. Так прочесночен, что почти шипел. Но к сэндвичу полагался только один. Время от времени он просил добавить второй и всегда слышал: «нет», приходилось заказывать еще бутерброд, который ему и нужен-то не был.

Поев, Морган решил прогуляться. У него имелся постоянный маршрут. И, застегнув парку, он выступил в путь. Воздух так и не прогрелся, лица у встречных прохожих были умученные, глаза слезились. Морган радовался своей бороде. Он поднял воротник, сжал его пальцами и припустил почти бегом, щурясь от бившего в лицо ветра.

Сначала к Поттеру, торговцу подержанными музыкальными инструментами, но, увы, Поттер был занят – неотесанная молодая простушка пробовала скрипку.

– Отец Морган! – воскликнул Поттер. – Мисс Миллер, познакомьтесь с отцом Морганом, нашим уличным священником. Как дела? Как ваши наркоманы? Выпейте со мной чая!

Однако покупатели были у Поттера редкостью, и Моргану не хотелось ему мешать.

– Нет-нет, – сказал он, поднимая перед собой ладонь. – У меня дела. Благословляю!

И, пятясь, покинул магазин.

Переулком он вышел на Марианна-стрит. За тележкой с хот-догами стояла экзотического обличья женщина с обильными черными волосами. Накрашена она была ошеломительно – медная глянцевая кожа, рот, похожий на ярко-красный порез, и столько туши на ресницах, что каждая казалась ниткой черных бусин. Одета женщина была по-зимнему, в несколько свитеров и пальто, впрочем, Морган знал, со времен более теплых, что под ними скрывается красное кружевное платье и множество облупленных золотистых браслетов.

– Zosem pas! – окликнул он ее.

– О, привет! – ответила женщина. Говорила она с чрезмерной живостью, преувеличенно двигая губами. – Как вы сегодня? Письмо из дома получили?

Морган робко улыбнулся и изобразил недоумение.

– Письмо! – крикнула она. И воображаемым карандашом написала на ладони пару слов. – Письмо получили?

– А! – ответил Морган, внезапно поняв ее вопрос. И, покачав головой, грустно произнес: – Pok. Kun salomen baso.

Уголки его губ поползли вниз. Он пристукнул ботинком по колесу тележки.

– Бедняга, – сказала женщина. – Ну, может быть, завтра, а?

– Brankuso, – сказал Морган. – Zosem pas!

Он помахал рукой, улыбнулся и пошел дальше.

На углу Марианна-стрит и Кросуэлл он замялся. Чего ему действительно хотелось, так это свернуть на Кросуэлл-стрит и пройтись по ней до определенного дома. Кому это повредит? Он там уже несколько недель не был, завидным образом преодолевал искушение. Морган сунул руки в карманы и пошел в ту сторону.

МАСТЕРА НА ВСЕ РУКИ – извещала табличка в середине квартала. Здание было старым, четырехэтажным. За эркерным окном первого этажа виднелись лоскутные одеяла, куколки из листьев кукурузных початков, образцы вышивок, деревянные поделки и тряпичные куклы. Окна верхних этажей были более узкими, темными, незанавешенными. Морган смотрел, стоя в тени за дверью прачечной самообслуживания, на окна третьего этажа, принадлежавшие Мередитам – Эмили и Леону. Адрес их он выяснил без особого труда, просто нашел в телефонной книге. Он уже знал, что примерно в это время (перед дневным сном ребенка, полагал Морган) кто-нибудь из Мередитов приближается из глубины квартиры к левому окну и открывает его. Наружу высунется рука – бледная рука Эмили или более смуглая Леона, – затем несколько спокойных, задумчивых мгновений, отданных размышлениям о том, как одеть ребенка для прогулки. Моргану это доставляло удовольствие. (Бонни, когда выгуливала младших девочек, просто бросала в коляску первое, что подворачивалось под руку: одеяло, куртку дочери постарше – ей годилось все.) Он представлял также, как Мередиты капают молоко себе на запястье, прежде чем дать бутылочку дочери, а перед тем, как опустить девочку в ванну, пробуют локтем воду – все по инструкциям, нравилось думать ему. Все по методе. Он ждал с улыбкой, запрокинув голову, засунув руки глубоко в карманы.

Может, он их упустил? Нет, вот они, выходят из стеклянной двери рядом с табличкой МАСТЕРА НА ВСЕ РУКИ. Леон несет малышку на плече. (Коляску они, естественно, не купили.) Ей было уже месяцев девять-десять – пухлое розовощекое дитя в плотном зимнем комбинезончике. Эмили в поношенном свободном плаще и черных туфельках легкой походкой шла рядом с Леоном, держа его под руку, и, подняв живое лицо, разговаривала с малышкой. И то, как одевались Мередиты, Моргану тоже нравилось. По-видимому, они давным-давно решили, какая одежда станет их отличительным признаком, и никогда от этого решения не отступали. Леон неизменно носил чистые брюки цвета хаки и белую рубашку. Из-под рукавов его ржавой вельветовой куртки на полдюйма выступали безупречно белые манжеты. А Эмили надевала один из трех леотардов с глубоким декольте – коричневый, сливовый или (чаще всего) черный – и с ним такого же цвета запашную юбку из какой-то мягкой ткани, доходившую до середины икр. Морган видел такие наряды по телевизору, в танцах-модерн, и был в восторге от их подвижной изменчивости. Теперь же он обнаружил, что, надеваемые для прогулок, они обращают моду в нечто лишенное значения. Собственно говоря, юбок такой длины в этом году, а то и, подозревал он, в последние десять лет не носили, да и где это слыхано, чтобы молодая женщина предпочитала столь монотонные цвета? Но в этих нарядах, казалось, присутствовала уверенность. Эмили вовсе не выглядела отставшей от моды. А выглядела сильной, простой и лаконичной. Покончившей с дополнительными прикрасами.

Морган с немалым удовольствием воображал, как они едят – две тарелки, два столовых прибора и глиняная плошка для девочки. Ему нравилось думать, что в их ванной комнате можно увидеть лишь кусок мыла «Айвори» и три гостиничных полотенца. Ну и бритвенный прибор Леона, конечно. Но больше ничего. Никаких жестянок с тальком, кремов от прыщей, фенов, детских брекетов вперемешку, никаких переругивающихся друг с другом флаконов с духами, свисающих лифчиков, нейлоновых чулок и обшитых кружавчиками купальных шапочек. Он жадно глядел Мередитам вслед. Их овальные лица удалялись, покачиваясь, замкнутые и непроницаемые. Круглое, как монета, лицо дочери оставалось различимым еще долгое время после того, как ее родители обращались к нему спинами, но и в нем ничего нельзя было прочитать.

Ему бы следовало перебежать улицу, перехватить их. «Вы меня помните? Доктор Морган. Помните? Какое совпадение! Знаете, я совершенно случайно оказался в этих местах». Дело самое простое. Он мог бы пощупать пульс ребенка, поинтересоваться прививками от дифтерии. Изображать доктора так легко – достаточно простого здравого смысла. Едва ли не слишком легко. С ролью электрика или одного из тех рабочих, что вдувают между стенами домов изолирующую пену, справиться было бы труднее.

И тем не менее что-то удерживало его. Мередиты внушали Моргану страх – их аскетизм, определенность, их расчерченная и размеренная жизнь. И он позволял им уходить неприкосновенными, словно заключенными в прозрачный пузырь.

4

Шли предвечерние часы, углы магазина уже тонули в сумраке. Баткинс подавил зевок, подошел к окну и о чем-то задумался. Морган изобрел нечто вроде сложного гребного колеса, которое будет отпугивать от птичьей кормушки белок. Он старательно шлифовал каждую лопасть и вставлял ее на место. Подобная работа успокаивала и ободряла его. Напоминала ему об отце, методичном человеке, который был бы гораздо счастливее, если бы стал плотником, а не бесталанным учителем английской литературы в средней школе. «Во что всегда верила наша семья, так это в инструменты самого лучшего качества, – не раз говорил отец. – Хочешь что-то сделать – покупай только такие: кованая сталь, ручки из твердой древесины. А после ухаживай за ними. У каждого инструмента – свое место. И не жалей для них средства от ржавчины». Только эти философские взгляды он и высказывал открыто, и Морган держался за них, как за вырезанную в камне заповедь. Отец покончил с собой, когда Морган доучивался в школе. Никаких признаков того, что он впал в отчаяние или заболел (хотя отец всегда казался немного подавленным), он просто снял одной звездной апрельской ночью номер в мотеле «Уинкен-Блинкен» и перерезал себе бритвенным лезвием оба запястья. Морган немалую часть своей жизни потратил на старания понять, почему это произошло. Ему требовалась причина: безнадежные долги, рак, шантаж, запретная любовная связь – Моргана ничто не испугало бы. Что угодно было предпочтительнее такого туманного, сомнительного ухода из жизни. Может быть, отец был несчастен в супружестве? Попал в лапы рэкетиров? Убил кого-то? Морган перерыл переписку отца, спер ключ от его письменного стола и картонную коробку, в которой отец держал документы. Подверг безжалостному допросу мать, однако та, судя по всему, знала не больше Моргана, а может быть, просто не хотела об этом говорить. Бродила по дому безмолвная, измученная, потом устроилась на работу в «Хацлерс», продавала там перчатки. И постепенно Морган перестал задавать вопросы. Ему начала открываться – так же неуловимо, как оседает пыль, – простая вероятность: а вдруг никакой причины и не было? Вдруг интерес человека к жизни может иссякать, а затем и иссохнуть? Верить в это было более чем неприятно. Он гнал эту мысль всякий раз, как она приходила ему в голову. И даже сейчас нередко рылся в украденных им документах, но так и не отыскал ничего сверх найденного в самом начале – разложенных в алфавитном порядке инструкций по сборке велосипедов, чистке газонокосилок, установке приводных ремней в пылесосы. Ремонт, замена, обслуживание. Один шаг за другим, и если ты закончил второй, то переходи к третьему, никуда не денешься.

Легко кивая, он шлифовал гребное колесо. И напевал – без всякой мелодии.

По лесенке поднялся Баткинс:

– Если ничего больше не нужно, я ухожу. Увидимся завтра.

– А? – отозвался Морган. – Что, уже пора? – Он распрямился, вытер тылом ладони лоб. – Да, Баткинс, конечно. Пока.

Магазин погрузился в безмолвие, стал расплываться в сумраке. Прохожие спешили по домам, к ужину, сюда не заглядывали. Морган встал, надел парку, прошел по центральному проходу. Выключил свет, запер три массивных, не больно-то взломаешь, замка. Снаружи магазин выглядел как старая фотография: безжизненный, затуманенный, с загадочными выступами и шишками окон. Возможно, по ночам сюда является призрак дедушки Каллена и бродит в темноте между стеллажами, дивясь электрическим садовым ножницам. Морган поднял воротник и побежал, чтобы успеть на автобус.

5

За ужином взрослые стеснились на одном конце стола, словно стараясь оказаться подальше от детей, – так и не снявший шляпу Морган, Бонни, Луиза и сестра Моргана Бриндл в лавандовом купальном халате. Бриндл унаследовала от матери желтоватое орлиное лицо и сутулость, но не унаследовала жизненной энергии. Она сидела, лениво намазывая маслом ломтики французского батона и раскладывая их по кругу вдоль обода своей тарелки, а между тем Луиза пересказывала слово в слово увиденную ею по телевизору кулинарную программу:

– Сначала он вертикально вставил в кастрюлю телячьи голяшки. Потом полил их соусом из томатной пасты, лимонной цедры, кусочков сельдерея… ну так у него же все заранее запасено было! Конечно, готовка выглядит просто, если не видеть, как это все чистят и нарезают.

Морган потянулся мимо матери за солью.

– Настоящую жизнь по телевизору не показывают, – сказала Бриндл.

– В том-то и дело, – согласилась Луиза. – А мне хотелось бы посмотреть, как он выскребает томатную пасту из малюсенькой баночки «Хантс».

– Мама, ты это уже говорила на прошлой неделе, – сказала Бриндл. – Сегодня ты смотрела повтор и теперь повторяешь свои же прежние претензии.

– Ничего подобного! На прошлой неделе я о таких программах и не слышала.

– Ты нам тогда все в подробностях описала: лимонную цедру, сельдерей…

– По-твоему, меня подводит память? – спросила Луиза.

– Дамы. Прошу вас, – сказал Морган.

По правде говоря, кое-какие сложности с памятью у матери в последнее время возникали. Иногда она принималась упрямо повторять одно и то же, как будто ее мозг заедал, точно старая пластинка на определенных дорожках. Но если ей напоминали об этом, она лишь нервничала. Морган состроил Бриндл гримасу, та пожала плечами и намаслила еще один ломтик хлеба.

Тем временем его дочери ужинали, погруженные в свою, отдельную неразбериху сплетен, ссор и смешков, – семь худеньких девочек в джинсах плюс еще одна, маленькая, светловолосая, тощенькая подружка Кэйт со штифтиками из искусственных бриллиантов в проколотых мочках ушей. Она сидела между Кэйт и Эми и пристально смотрела на Моргана, словно не одобряя его. Ему стало не по себе. Он не мог радоваться жизни, когда кто-то – пусть даже случайный прохожий – находил его неприятным. Ужин Морган начал в хорошем настроении, театрально накручивал спагетти на вилку и говорил с сильным итальянским акцентом, но постепенно сник.

– Почему ты все смотришь на меня? – спросил он теперь. – Мы знакомы?

– Сэр?

– Это Кокетт, – сказала ему Кэйт.

– Ага. Кокетт.

– Мы с ней в одном классе учимся. И нам нравится один и тот же мальчик.

Морган нахмурился.

– Один и тот же? – переспросил он.

– Да, Джексон Эпс.

– Вы же всего лишь в пятый класс перешли!

– Он нам и в четвертом нравился.

– Смехотворно, – заявил, повернувшись к Бонни, Морган. Бонни улыбнулась ему; она никогда не знала, в какой момент пора начинать тревожиться. И он спросил у сестры: – Куда катится мир? К чему мы придем? Это все куклы вроде Барби и Кена да косметика «Динь-Динь».

– Мне тоже в пятом классе нравился мальчик, – ответила Бриндл.

– Мальчик?

– Роберт Робертс.

– О господи, Бриндл, не заводись ты снова насчет Роберта Робертса.

– Роберт Робертс был уже в пятом классе? – спросила Кэйт. Она подтолкнула Кокетт локтем и объяснила: – Роберт Робертс был детской любовью Бриндл.

– Не только в пятом, – ответила Бриндл, – и в четвертом, и в третьем, и во втором… У нас был общий сборник упражнений по чтению, свой он вечно терял. Еще в детском саду мы как-то зашли в «Дешевые книги Билли» и он приклеил мне на щеку ярлык с надписью НЕМНОГО ПОТРЕПАННАЯ. Он был со мной на первых школьных танцах, и на первом автомобильном свидании, и на пикнике старшеклассников.

Морган вздохнул и забарабанил пальцами по спинке своего стула. Бонни положила себе еще салата.

– А потом, в колледже, я с ним порвала, – сказала, обращаясь к Кокетт, Бриндл. – Вернула ему его школьный перстень, обмазанный свечой, – чтобы перстень держался на моем пальце, полсвечки извели, не меньше. Пойди я в нем купаться, наверное, утонула бы.

– А почему порвали? – спросила Кокетт.

– Вышла за другого.

– Но почему? Почему вышли за другого?

Бриндл отодвинула от себя тарелку, поставила локти на стол. И начала:

– Ну не знаю, стоит ли… Когда я рассказываю о нем, все кажется таким простым, верно? Но, понимаешь, даже в детском саду он иногда вел себя глупо, иногда надоедал мне, а временами я была от него без ума, и когда мы выросли, все только ухудшилось. Он мне то нравился, то не нравился, а порой я и вовсе выбрасывала его из головы. Случалось, что и я переставала ему нравиться. Я это знала, мы вообще знали друг друга слишком хорошо. Мне и в голову не приходило, что так было бы и с любым другим. Я же никого другого не знала. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Кокетт явно не понимала – ни слова. Ерзала, поглядывая на тарелку с шоколадными печеньями, которая стояла на приставном столике. Однако Бриндл этого не замечала.

– Вот я и вышла за человека старше меня, – продолжала она. – Он жил в центре города, рядом с прежним домом мамы. Это оказалось ужасной ошибкой. Он был ревнивым собственником, все время боялся, что я от него уйду. Никогда не давал мне денег, только счета для меня открывал в магазинах, а каждую неделю – чуть-чуть наличных на продукты. И я семь лет покупала еду в кулинарных отделах универсальных магазинов – крошечные баночки ветчины, совсем белые стебли спаржи, обрезки земляных груш и сердцевины пальм – и так экономила и кое-что откладывала. Могла купить несколько мотков пряжи, а потом возвращать их один за другим и получать наличные. Подписывалась на каждую грошовую скидку, на каждое предложение о возврате денег, какое мне попадалось. И под конец семи лет сказала: «Ну все, Хорас, я скопила пять тысяч долларов и теперь ухожу». И ушла.

– Ей потребовалось скопить пять тысяч долларов, – сообщил потолку Морган, – чтобы доехать автобусом от своего дома до моего. Три с половиной мили. Самое большее четыре.

– Мне как будто был брошен вызов, – заявила Бриндл.

– И ведь все то время я предлагал ей помощь.

– Мне как будто хотелось сказать ему: «Видишь? Меня так просто не одолеть, я сильнее, чем ты думаешь».

Моргана всегда интересовало, получает ли человек при рождении лишь строго определенный запас сил, который не пополняется, после того как их используют? Потому что за четыре года, прошедшие со времени, когда она ушла от мужа и словно с неба свалилась на третий этаж дома Моргана, Бриндл его практически не покидала, да и облачалась во что-либо, помимо полинявшего лавандового халата, крайне редко. И по сей день ни разу не заикнулась о том, чтобы подыскать работу или собственную квартиру. А когда ее муж умер от удара – меньше чем через полгода после ее ухода, – ее это вроде бы совершенно не тронуло.

– И ладно, – только и сказала она. – Полагаю, это избавило меня от поездки в Ниро.

– Ты не Рино[4] имеешь в виду? – спросил Морган сестру.