Морган ускользает

– Твой отец давным-давно продал бы этот дом, – часто говорил ей Морган. – Капитал там или не капитал, сказал бы он, а заведите себе новый.

Но Бонни отвечала:

– Зачем? Почему? Чем тебе этот не хорош? Ничего же не изменилось. Кровельщиков я уже вызвала. И покрасили его всего лишь в прошлом мае.

– Да, но…

– Что тебя смущает? Ты можешь назвать что-то, что нуждается в починке? Назови, я сразу все поправлю. Все же в полном порядке, до дюйма, садовники Дэйви даже землю под деревьями удобрили.

Да, но.

Он вышел во двор за газетой. Колючая мерзлая трава хрустела под голыми ступнями, впиваясь в них. Все кругом поблескивало. На льду птичьей поилки валялась сиротливая «вьетнамка». Шипя, он метнулся обратно в дом, захлопнул за собой дверь. Наверху забалабонил словно разбуженный ее хлопком будильник. Скоро они спустятся сюда, протолкнуться негде будет. Морган вытащил из газеты разделы новостей и комиксов, положил их на стул и сел сверху. Затем закурил и раскрыл газету на объявлениях.

ПОТЕРЯНО. Белое свадебное платье 10 размера. Просьба вопросов не задавать.

Губы Моргана растянулись в улыбке вокруг сигареты.

Пришла Бонни, тяжело ступая и на ходу застегивая халат, стараясь удержать на ногах соскальзывающие тапки. Волосы не расчесаны, вдоль одной щеки тянется складка ото сна.

– Там не подморозило? – спросила она. – Заморозки на почве, а? Я все собиралась накрыть самшиты. – Она приподняла штору, чтобы выглянуть наружу. – О господи, подморозило.

– Мм?

Бонни открыла дверцу буфета, чем-то погремела. На газете Моргана появилась почерневшая серебряная пепельница. Он пристукнул по ней сигаретой.

– Послушай, – сказал он. – НАЙДЕНО. Ювелирное украшение, в парке «Друид-Хилл». Позвонивший должен назвать его. Я бы позвонил и сказал: кольцо с бриллиантом.

– Это почему? – Бонни извлекла из холодильника упаковку яиц.

– Ну, вряд ли кто-нибудь надевает, отправляясь в зоопарк, настоящие жемчуга или платиновые браслеты, а обручальные кольца носят многие, верно? И потом, кольцо всегда можно описать в общих чертах. Да, я сказал бы: кольцо. Точно.

– Может быть, – согласилась Бонни и разбила яйцо о край сковородки.

– ПОТЕРЯНО. Верхняя вставная челюсть. Обладает большой нематериальной ценностью, – прочитал Морган. Бонни фыркнула. Он сказал: – Я вот с нематериальными ценностями покончил.

– Да что ты говоришь? – откликнулась Бонни.

Он слышал, как наверху стучат босые ноги, течет вода, гудят фены. Кухню заполнил аромат кофе, смешавшийся с бодрящим, резким запахом его сигареты. Да, он уже пришел в свою обычную норму. Сумел прорваться в новый день. Морган развернул газету во всю ширь.

– Люблю объявления, – сказал он. – В них всегда столько личного.

– Ты отнесешь сегодня обувь в починку?

– Обувь?.. Вот послушай: М. Г. Ничто не прощено и прощено не будет.

Бонни поставила перед ним чашку кофе.

– Что, если это обращено ко мне? – спросил Морган.

– Почему к тебе?

– М. Г. Морган Гауэр.

– Ты сделал что-то непростительное?

– Поневоле гадать начинаешь. Увидев такое, никуда от этого не денешься.

– Ах, Морган, – сказала Бонни, – почему ты непременно принимаешь напечатанное в газете как что-то личное?

– Потому что читаю личные объявления, – ответил он. И, перевернув страницу, прочитал: – ТРЕБУЕТСЯ. Руководитель геотехнической лаборатории.

Последние пятнадцать лет Морган, предположительно, искал работу получше. Другое дело, что найти ее он не ожидал.

– А вот еще. Опытная танцовщица.

– Ха.

Морган работал на семью Бонни, управлял одним из принадлежавших ей хозяйственных магазинов. Человеком он был кропотливым, любил возиться с техникой. Когда он учился в аспирантуре, его руководитель однажды пожаловался на то, что во время консультации Морган разговаривал с ним через плечо, потому что сидел в углу на корточках и возился с протекающей батареей отопления.

– ТРЕБУЕТСЯ. Барменша, собачий парикмахер, оператор грузоподъемника.

Что ему нравилось в этих объявлениях, так это их неординарность. (Водитель для пожилого джентльмена. Желательно знание Гомера.) Время от времени он даже откликался, устраивался на работу и бросал на пару дней хозяйственный магазин, предоставляя распоряжаться в нем продавцу. Но потом об этом узнавал Боннин дядя Олли и прибегал к Бонни скандалить, и она вздыхала, смеялась и спрашивала Моргана, что он, собственно говоря, творит. Следует отдать Бонни должное: она никогда не выходила из себя. И обычно принимала его сторону, более-менее.

Он протянул к ней руку – Бонни как раз проходила мимо с кувшином апельсинового сока, – обнял за бедра, вернее, попытался обнять, однако у нее было на уме другое.

– Где Бриндл? – спросила она. – И где твоя мать? По-моему, я слышала ее шаги не один час назад.

Морган отложил объявления в сторону, вытянул из-под себя страницы новостей. Однако читать там было нечего. Крушения самолетов, поездов, пожары в жилых домах… он перешел к некрологам.

– Миссис Гримм. Горячая поклонница оперы, – прочитал он вслух. – Тилли Эббот. Коллекционер наперстков. О господи.

Сверху начали спускаться дочери. Они переругивались в прихожей, роняли книги, их транзисторы играли свою песню каждый. Сквозь звучание электрических гитар пробивался гулкий и раскатистый барабанный бой.

– Питер Джейкобс, сорок четыре года, – прочитал Морган. – Сорок четыре! Разве можно умирать в таком возрасте?

– Девочки! – позвала Бонни. – Яйца стынут.

– Терпеть не могу, когда не сообщают, что их прикончило, – сказал ей Морган. – Даже «продолжительная болезнь» лучше, чем ничего. А тут вечно – неожиданно скончался.

Он согнулся над столом, пропуская кого-то, бочком пробиравшегося позади него.

– Сорок четыре года! Конечно, неожиданно. Ты не думаешь, что это сердечный приступ? Или что?

– Не увлекался бы ты так некрологами, Морган, – сказала Бонни.

Ей пришлось повысить голос, потому что в кухню уже набились девочки. И все они говорили одновременно – о контрольной по истории, о мальчиках и снова о мальчиках, о мотоциклах, о баскетболе, кто у кого взял послушать пластинку и не вернул. О певце, который, по слухам, умер. (Кто-то из них заявил, что, если это правда, она и сама умрет.) Эми возилась с тостером. Двойняшки смешивали в блендере свой диетический напиток. Прилетевший невесть откуда учебник французского ударил Лиз по пояснице.

– Я здесь больше жить не могу, – сказала Лиз. – Ни минуты покоя. И все ко мне лезут. Ухожу.

Но не ушла, а налила себе чашку кофе и села рядом с Морганом.

– Господи боже, – обратилась она к Бонни, – что это у него на голове?

– Обращайся прямо ко мне, не тушуйся, – сказал дочери Морган. – Я, кстати, и ответ на твой вопрос знаю. Не надо стесняться.

– Он непременно должен красоваться в этих шляпах? Он их даже дома носит. Разве обязательно выглядеть таким чудиком?

И это его тринадцатилетняя дочь. Раньше он мог и обидеться, но постепенно привык. Лет около одиннадцати-двенадцати они, похоже, полностью изменяются. Малышками он их любил. Поначалу они были такими маленькими, простыми, полнощекими, кудрявыми и уравновешенными, преданно ковыляли повсюду за Морганом, а потом вдруг садились на жесткие диеты, становились худыми и раздражительными, вытягивались выше матери. Распрямляли волосы, пока те не начинали свисать на лица, точно вуали. Заменяли платья выцветшими джинсами и узкими, короткими футболками. А их вкусы по части мальчиков были жуткими, попросту жуткими. Он глазам своим не верил, глядя на некоторых существ, которых они приводили домой. И вдобавок ко всему они переставали считать Моргана таким уж замечательным. Заявляли, что стыдятся его. Он не мог бы сбрить бороду? Постричься? Вести себя, как положено в его возрасте? Одеваться, как другие отцы? Почему он курит сигареты без фильтра и снимает с языка табачные крошки? Замечает ли, что все время напевает вполголоса, даже за обеденным столом, даже пока они задают ему эти вопросы?

Он попытался больше не напевать. Ненадолго перешел на трубку, однако слишком сильно прикусил мундштук, и тот сломался. А один раз подстригся короче обычного и обкорнал бороду, отчего она стала квадратной, плотно облегала челюсть. И девочки заявили, что она выглядит как накладная. Как деревянная, сказали они.

Он ощущал себя объездчиком норовистой, порывистой лошади, с трудом сохраняющим равновесие, блаженно улыбающимся и старающимся не моргать.

– Нет, ты видишь? Он босой, – сказала Лиз.

– Замолчи и вылей кофе назад, – велела ей Бонни. – Ты же знаешь, тебе пока нельзя кофе.

Вошла, неся стопку учебников, самая младшая, Кэйт. Ей еще не исполнилось одиннадцати, она пока сохраняла полненькое, улыбчивое лицо Бонни. Проходя мимо стула Моргана, она стянула с него шляпу, чмокнула его в затылок и вернула шляпу на место.

– Сладкая моя, – сказал Морган.

Может, им стоит завести еще одного ребенка.

Когда все усаживались за стол, уже и локти девать было некуда. Морган решил удалиться. Встал и, пятясь, как человек, покидающий королевскую особу, – это чтобы никто не увидел комиксов, которые он держал за спиной, – покинул кухню. В гостиной еще один радиоприемник играл «Фантастическую пластмассовую любовь», и Морган остановился, чтобы исполнить маленький танец – босиком, на ковре. Мать сурово взирала на него с кушетки. Маленькая сгорбленная старушка с по-прежнему черными как смоль волосами, она удерживала их, чтобы не рассыпались, черепаховыми гребнями, но волосы и под гребнями курчавились и как будто взбрыкивали, набираясь откуда-то сил. Она сидела, положив на колени покрытые пятнышками руки со взбухшими венами, обвисшее платье ее казалось на несколько размеров больше, чем следует.

– Ты чего не завтракаешь? – спросил Морган.

– Жду, когда там потише станет.

– Этак Бонни придется половину утра на кухне проторчать.

– Когда доживаешь до моих лет, – сказала Луиза, – у тебя почти ничего, кроме еды, не остается, поэтому торопиться с ней я не намерена. Я хочу получить хорошую горячую английскую булочку, вскрытую вилкой, а не ножом, с тающим в мякише маслом и дымящуюся чашку кофе со взбитыми сливками. И хочу получить их в покое. В тишине.

– Бонни удар хватит, – сказал он.

– Не говори глупостей. Бонни возражать не будет.

И наверное, она была права. Бонни обладала бесконечной гибкостью, способностью принимать все. Это Моргана угнетало присутствие его матери в доме. Он вздохнул, присел рядом с ней на кушетку. Раскрыл газету.

– Сегодня день будний? – спросила Луиза.

– Да, – буркнул он.

Луиза зацепила согнутым пальцем верхушку газеты и оттянула ее вниз, чтобы видеть его лицо.

– А на работу ты не собираешься?

– Со временем.

– Со временем? Уже половина восьмого, Морган, а ты даже не обут. Знаешь, что я успела сделать за это утро? Застелила постель, полила папоротники, начистила в моей ванной хромовые трубы. А ты сидишь, комиксы читаешь, и сестра твоя спит как убитая наверху. Что происходит с моими детьми? Откуда у них такие привычки? «Со временем»!

Он встал, сложил газету и сказал:

– Ладно, мама.

– Хорошего тебе дня, – невозмутимо произнесла она.

Когда он выходил из гостиной, она сидела, снова уложив руки на колени, с доверчивостью ребенка ожидая своей английской булочки.

2

В носках с узорами ромбиками, которые никак не вязались с его клондайкским нарядом (но жесткие кожаные ботинки их скрывали), и купленной в «Саннис Сюрплюс» тускло-оливковой парке Морган размашисто шагал по тротуару. Его хозяйственный магазин располагался в центре города, слишком далеко, чтобы добираться пешком, а машина, увы, была разложена частями по полу гаража, сборку он еще не закончил. Приходилось ездить автобусом. Как раз к остановке он и направлялся, попыхивая сигаретой, которую держал большим и указательным пальцами, выпуская из-под полей шляпы облачка дыма. Он миновал скопление домов – старых и новых, многоквартирных, – потом небольшую вереницу аптек, газетных киосков и кабинетов дантистов. Под мышкой он нес бурый бумажный пакет с мокасинами. Они так хорошо сочетались с костюмом Даниэля Буна[2]. Морган носил их столь часто, что мягкая кожа прорвалась на подъеме. Дойдя до угла, он свернул к «Ремонту обуви Фреско», чтобы оставить их там. Ему нравился запах этой мастерской: кожа и машинное масло. Может быть, стоило стать сапожником.

Однако, войдя в мастерскую под звон колокольчика у двери, он никого не обнаружил – только прилавок, на котором вперемешку лежали шильца, карандаши и бланки квитанций, а рядом с черной, похожей на скелет швейной машинкой остывала чашка кофе. Позади прилавка возвышался шкаф с набитыми обувью отделениями.

– Фреско? – позвал он.

– Здесь, – отозвался из глубин мастерской Фреско.

Морган положил пакет на прилавок, зашел за него. Вытащил из шкафа ботинок с окованным медью носком. Интересно, где люди покупают такие? По-настоящему полезная вещь, думал он, очень практичная. Колокольчик звякнул снова. Вошла толстая женщина в меховой накидке, несомненная обитательница одного из новых многоквартирных домов. С краев накидки свисали головки маленьких зверьков, показывавших зубы собственным длинным и тонким хвостам. Женщина со стуком опустила на прилавок вечернюю туфельку на высоком каблуке.

– Хотела бы я знать, что вы собираетесь с этим делать, – сказала она.

– Делать? – переспросил Морган.

– Видите, каблук опять отломился. Прямо когда я в клуб входила, а ведь вы его только что починили. Я там выглядела полной дурой, идиоткой.

– Ну что я могу сказать? – ответил Морган. – Это же итальянское изделие.

– И что?

– А у них полые каблуки.

– Да?

Оба посмотрели на каблук. Полым он вовсе не был.

– Нам такие часто приносят, – сказал Морган и, загасив сигарету, взял туфлю в руки. – Обувь из Италии всегда с полыми каблуками, в них удобно наркотики перевозить, контрабандой. Держатся они, естественно, плохо. Контрабандисты отламывают каблуки без всяких мер предосторожности, никакого уважения к чужой работе. А после приколачивают их как попало и продают обувь какому-нибудь ничего не подозревающему магазину… но, конечно, она уже не та. О, я вам такие истории порассказать могу!

Морган покачал головой. Женщина пристально смотрела ему в лицо, вокруг ее глаз обозначились легкие, словно наспех нарисованные морщинки.

– Ну хорошо, – вздохнув, сказал он. – Стало быть, в пятницу утром. Фамилия?

– Э-э… Петерсон.

Он записал фамилию на обороте бланка квитанции и сунул его вместе с туфелькой в пустое отделение шкафа.

После ухода женщины Морган сочинил инструкцию относительно мокасин: ГАУЭР. Почините! Жить без них не могу. И уложил мокасины рядом с туфелькой, сунув в один скатанную трубочкой инструкцию. А после вышел из мастерской, деловито закуривая под прикрытием шляпы новую сигарету.