Всё началось, когда он умер

По отделению пронесся маленький крепенький торнадо. Вскоре около чудотворицы столпились все, причастные к операции.

— Как же вам удалось? Какие-то особые приемы? — гомонили медсестры.

— Сама не знаю. Долго с ним за жизнь разговаривала под массаж. Потом отвернулась и небрежно так бросила: «Не проведете. Я-то знаю, что вы на ногах держитесь лучше меня». Он хмыкнул как-то странно. Оглянулась — сидит и ногами этими касается пола, — улыбаясь, рассказывала Ксения Ивановна с видом многозначительным, дескать, так я вам и открыла свои профессиональные тайны. И кокетливо закруглилась: — Мне даже стыдно перед Ириной Леонидовной. Она столько билась, а у меня он за сутки пошел.

— Догадываюсь, что она ему массировала и чем, — тихо сказал за спиной Трифоновой женский голос. — Эта сука мертвого поднимет «особыми приемами».

Другой женский голос хихикнул в ответ.

Катя поклялась себе в частной клинике держать язык за зубами. Не желала больше наживать врагов призывами к справедливости, равенству и братству. Но Ирину Леонидовну защитить было некому, а везучая нахалка беззастенчиво пожинала чужие лавры. И в лучших традициях себя прежней Катя отчетливо выпалила:

— Не у вас пошел, а в вашем присутствии. Вероятно, ему надо было увидеть новое случайное лицо, услышать любую другую манеру речи. И количество усилий Ирины Леонидовны мигом переросло в качество состояния пациента. Я ваших заслуг не умаляю, но на девяносто девять процентов отличный результат — ее.

В ординаторской стало тихо. Кажется, всем было неловко за медсестру, доблестно защитившую права отсутствующего специалиста.

— Ну и суровые у вас в хирургии люди работают, — быстро нашлась Ксения Ивановна. — Я, в свою очередь, и не думала умалять заслуг Ирины Леонидовны. Просто констатировала факт: у меня ее больной пошел. И я не случайное лицо, а врач с двадцатилетним стажем. Ладно, коллеги, давайте попрощаемся с лишним народом и обсудим дальнейшие действия.

В учреждениях с высокой зарплатой и хорошими условиями работы все улыбаются друг другу широко, здороваются вежливо и подличают бесшумно. Там каждый против всех и ни с кем не объединяется, а если вычислил единомышленника, норовит использовать его втемную. Потому что личное слово или действие против тех, кто оплачивает твой труд, можно представить неудачным радением за них. И тебя простят. Иное дело заговор. Он карается беспощадно. Потому что за ним следует активное массовое неповиновение. Рушатся карьеры не только участников, но и всех, кто знал, теоретически мог знать и не донес. Первым даже легче — уволили. А вторые десятилетиями не сообразят, почему к ним придираются и чуть ли не изобретают ошибки, за которые наказывают рублем. Поэтому люди боятся даже мелкой публичной стычки. Вдруг ее примут за начало бунта? Лучше не быть даже ее свидетелем. Облекать это убеждение в мысли и слова нужды нет. Оно срабатывает инстинктивно. И народ с удовольствием покинул ординаторскую. Сплетничать поостерегся. Кате своего мнения тоже не высказывал. Только Зинка из процедурного на ходу молча подмигнула. И Трифонова решила, что это она шепотом объясняла кому-то причину успеха Ксении Ивановны.

Чем меньше окружающих интересует чей-то поступок, тем быстрее и надежнее о нем забывает тот, кто его совершил. И нарушившая правила игры медсестра почти сразу перестала думать о своей выходке. Но вот принесла же ее нелегкая в этот громадный дворовый вольер. На душе было тревожно, только это не напрягало, а бодрило. Как ни странно было признаваться, Ксения Ивановна ее очаровала. Умная зараза. Ловкая в вариациях на тему. Катя точно помнила, что она не шутила, а беззастенчиво хвалилась, трепеща от гордости. Действительно полагала, будто за день сделала то, чего коллеге не удалось за месяцы. И даже намекнула, что на радостях могла забыться и приписать успех одной себе. Но после Катиного выступления, а не до. Слабость человеческая, видите ли, принимайте такой, какая есть. А от Ирины Леонидовны не убудет, всем известно, сколько она возилась с трудным пациентом. Однако здесь, во дворе, все читалось однозначно: немилосердная максималистка ее не поняла, выругала на людях, бросила камень. Из-за пазухи в голову, надо же. А сама безгрешна ли?

Доктор оправдывалась вечными изъянами людской природы. Вроде она просто такая, как нормальное большинство. Угрожала местью тех, кто не любит критики, то есть почти всех. И сразу отмежевывалась: ей, в отличие от них, симпатична правдивость. Намекала на отсутствие чувства юмора у бестактной девицы. А потом сложно острила и не удивлялась ее смеху. Такой коктейль был способен отключить чей угодно разум. Но Катя продолжала сортировать впечатления.

Не стоит зацикливаться на ерунде: объяснения задним числом всегда разумны, трогательны. Ну, рассуждала Ксения Ивановна масштабно и в то же время изящно. Способности, бывает. По-настоящему Катю изумило, как та ее простила. Извинения касались только нарушения субординации, а вышло, будто и мнения тоже. Прощением доктор поощрила ее за честность, ни много ни мало. Пожалела даже! Мол, ты сама себе враг, люди от тебя отвернутся. Но только не я, зря тобой обиженная. Потому что душа у меня высокая и широкая. Безразмерная, словом. Пытливая Трифонова многократно разобрала конструкцию, возведенную на ее глазах Ксенией Ивановной, на детали. И не уразумела, что в них необыкновенного и почему так потрясает целое.

«Она была изумлена моим приближением и растерялась не меньше, чем я, — думала сбитая с толку виртуозной психологической обработкой девушка. — И так запросто, так тонко, так убедительно импровизировала. Этому реально научиться? Или это врожденный дар? Может, и на больного ее устные хитросплетения как-то особенно подействовали? А Ирина Леонидовна никогда не добилась бы такого эффекта? Да нет, я пока еще в своем уме. Но она мне нравится. Загадочная какая-то. И все бы ничего, только горчит ощущение — ей что-то надо было. Она расчищала почву. Легко справлялась с безнадежным делом переубеждения меня, упертой, а внутри ее терзало что-то свое, неразрешимое. Ох и погуляла я с собачкой. Больше сюда ни ногой. Хотя с какой стати? Площадка — общественное место. Если у нее проблемы, пусть ходит со своим Мики по улицам».

Непримиримая Катя решительно изловила обалдевшего от свободы Журавлика и поволокла домой. Мерно шагая, она успокаивалась. И уже возле подъезда из-за крупной неожиданности по имени Ксения Ивановна робко выглянула мелкая, которая в иных обстоятельствах заполнила бы Катю от пяток до темени. У нее впервые не спросили, когда и откуда она приехала в Москву. Проницательной женщине в голову не взбрело, что резкая операционная сестра из частной клиники, явившаяся в сумерках на площадку с ухоженным метисом, совсем недавно была горемыкой из общаги. Да еще сидела на терапевтическом приеме и бегала по участку. «Это не клеймо, это знаки, которые прошлые ситуации рисуют на нас шариковой ручкой. Они, оказывается, постепенно смываются», — догадалась Катя. И уже привычно достала из кармана ключи.

4

Утром Журавлик сам тянул Катю к площадке. «Необязательно встречаться там с Ксенией Ивановной по два раза в сутки, — твердила себе девушка. — Перестанем совпадать по времени и будто не нарывались друг на друга». Но нарушительница ее спокойствия в тертых джинсах и бесцветной ветровке маячила под липой — долгожительницей в компании еще трех женщин. Такой расширенный состав участников выгула Трифоновой понравился — не один на один с доктором, которая оказалась еще большей мятежницей, чем она. Зато ее песик, увидев рядом со знакомцем Мики французского бульдога, русского спаниеля и немецкую овчарку, испугался и не захотел проходить в калитку. Это был повод гордо удалиться, но матерые собачницы не дали ей им воспользоваться. Для профилактики сурово рявкнули на своих зверей, ласково засюсюкали с Журавликом. Через минуту тщеславная шавка уже носилась с породистыми красавцами, заливаясь лаем от восторга.

Теперь можно было и людям познакомиться.

— Девочки, рекомендую, это Екатерина. Мы вместе работаем. Но пока она не додумалась гулять с собакой где положено, не знали, что живем рядом. Екатерина — операционная сестра, — представила Ксения Ивановна.

Девочкам было явно за сорок. Катя удивилась, с чего это тридцатилетняя доктор лихо стирает разницу в возрасте. Обычно в ее годы начинают всячески демонстрировать, что ничего общего со старшим поколением не имеют. В общежитии одной дуре пошел четвертый десяток, так она стала всех, кому хоть на год больше, называть на «вы», а остальных на «ты». И тусовалась всегда с последними.

— Такая молодая и уже в частной клинике, в хирургии, — наперебой заговорили женщины.

— Она у нас ума палата, — добродушно пояснила Ксения Ивановна.

— У нас все такие, — наконец ухитрилась вставить слово Трифонова.

— Хорошо, что есть медицина как в цивилизованных странах, а не только пародия на нее, — одобрила владелица французского бульдога. — Еще моя тетушка говорила: «В Москве все есть, да не про нашу честь». Так, я на работу опаздываю. Девчонки, смотрите, Журавлик больших загонял, все валяются, и он в центре лежбища спит. Контактный малыш. Барон, ко мне!

Вслед за Бароном с мест сорвались овчарка со спаниелем, их хозяйки тоже щелкнули карабинами собачьих рулеток и вопросительно глянули на Ксению Ивановну. Та улыбнулась:

— Идите, я догоню. Мне надо выведать у Екатерины секреты ее отделения.

— Только каленым железом не пытай, — засмеялись собачницы и быстро ушли.

— А мы не опоздаем? — спросила Трифонова, которую не вдохновили ни отговорка доктора, ни юмор ее подруг.

— Действительно минута. Мне надо кое-что с вами обсудить. Вечером, в десять, на площадке большой сбор. Множество собак резвится. К полуночи своих выводят занятые хозяева, бизнесмены, к примеру. Затем — очередь алкоголиков и богемы. Но это я так… Время тяну… В одиннадцать здесь пусто. Приходите, Екатерина.

— Ладно, — просто согласилась девушка. И не сдержала любопытства: — Ксения Ивановна, а сколько вам лет? Я не очень поняла… Эти женщины…

— О, мы с ними ходили в один детский сад, в одну школу… Мне сорок два.

Катя нервно хихикнула.

— Вы еще шутите или уже издеваетесь?

— Сорок два, сорок два. Екатерина, пора разбегаться. Вы переварите информацию. А когда встретимся, я объясню все, что не понятно.

— До свидания, — медленно, словно ощущала и запоминала вкус каждой буквы, произнесла Катя.

Она вела Журавлика, то есть, скорее, он ее, на тонком поводке. И чуть озадаченно улыбалась. В провинциальной юности все, кто ее интересовал, были рядом. В поликлинике и общаге люди четко делились на нормальных баб и сук распоследних. И тех и других можно было заподозрить в чем угодно, кроме таинственности. Кате долго не удавалось выразить, почему она равнодушна к их попыткам дружить или враждовать с ней. И вдруг осенило: с ними скучно. Со знаком плюс или со знаком минус, они все были одним числом и при сложении давали ноль. Если все-таки уподоблять их чему-то живому, то у их порядочности и злокозненности, разумеется, были корни. Они втягивали потребное для развития из семьи, школы, книг, газет, сплетен. Трифонова это разумела — сдала в медучилище психологию на «отлично». Но ей отчего-то чудилось, будто росли цветочки в английской оранжерее, которую она видела по телевизору. Прозрачный пластиковый контейнер, прозрачный питательный раствор — все на виду. А корни Ксении Ивановны находились в земле, извлекали свое из почвы с неведомым химическим составом.

Конечно же, в операционной Катя самозабвенно и доблестно помогала божественному хирургу Серегину. Только перед самым уходом из клиники настигла мысль: замечательно, что она стоит позади и не видит его густых темных бровей, серых глаз и пушистых длинных ресниц над маской. Иначе завыла бы от любви, а потом умерла от стыда. Зато дома светлый образ медсестре не являлся. И эта сумасшедшая без помех утопала в желании не шевелиться, но силой тяжелого взгляда подгонять стрелки будильника. Пусть крутятся быстрей, пусть настанет поздний вечер. Невероятным подвигом было втиснуть в этот морок теплый душ для себя и вареную курицу для Журавлика. Шерсть Мики сияла, и Кате хотелось, чтобы ее дворняжка выглядела не хуже.

В половине одиннадцатого Катя сказала: «Наконец-то. Песик, гулять». И растянутая пружина времени сжалась. Его не хватало на то, чтобы собраться и прийти вовремя. Джинсы не висели на двери комнаты, как обычно. Катя отчаянно заметалась в поисках. Обнаружила штаны на кухонном табурете и не вспомнила, как они туда попали. Затем в кроссовках порвался шнурок. Она закричала на Журавлика: «Ты грыз, мерзавец?» Тот струсил, заполз за диван и не откликался на мольбы и угрозы. Взбесившись, она рывком отодвинула неподъемную древнюю мебель от стены. Позвоночник возмутился болью, и Катя очнулась.

«Наваждение какое-то, — смущенно подумала она. — Может, Ксения Ивановна ведьма? Обычная такая колдунья. Злющая тварь, которая будет мстить, пока не изведет меня, не сживет со свету? Предупреждала бабушка: не обижай людей, не знаешь, на кого нарвешься. Сглазят, порчу наведут. И помереть не сможешь, и жить не захочешь. Ох, внучка, нет дьявола человека дьяволее». Катя испугалась и поверила. А в училище ей преподали строение организма. Тогда и возникло то, что не дало наложить на себя руки: преклонение перед совершенством. Человек мог быть глупым уродом снаружи. Но внутри обязательно был неимоверно сложным и изысканно простым красавцем. И великий мозг регулировал жизнедеятельность этого чуда. Как чье-то грязное желание, бессмысленные слова и ритуальные телодвижения заставляли микроскопические клетки тканей любого органа выйти из повиновения, даже вообразить не удавалось. Но все равно Катя еще побаивалась дурного глаза. Мало ли на что он воздействует. Вдруг на сам регулятор?

Тут началась практика в стационаре. Трифонова видела, как жаждали люди выздоровления близких, как молились за них. А те умирали. И она сказала себе: «Нет! Если любовь бессильна в мысленном порыве спасти, то ненависти губить одним хотением жирно будет. Иначе человечество давно бы вымерло». Страх отступил. И Катя добила его свободным рассуждением: «Зависть, лень и трусость — вот основа этой ереси. И особи с такими качествами норовят взвалить на других промежуточные действия между „чтоб ты сдох“ и „наконец-то ты сдох“. Хотите умертвить, оторвите задницы от стульев, раздобудьте ножи, топоры, пистолеты, идите к жертвам, взгляните в их лица и используйте оружие. Не идут, берегут свою шкуру. Потому что есть самозащита и убойные отделы полиции. Нанимают колдунов и через них, зарабатывающих на своей мании величия, поручают неким темным силам уничтожить врага. Ну, падаль же! Настолько падаль, что верят, будто кому-то в отличие от них, убогих, дано возжелать и оно само сделается. Вот те, кто просит Бога о выздоровлении, при этом лечат и ухаживают за больным, не жалеют сил, времени, денег. Вроде мечтают об Идеале, а четко соображают, зачем человеку тело. Чтобы осуществлять». При всей наивности рассуждений, Катя избавилась от ужаса перед тайными недоброжелателями. Такой уж был характер: даже не исключая, что можно вредить на расстоянии, она не страшилась тех, кого презирала.

Вспоминая о давней уже битве с предрассудками, Трифонова довела Журавлика до места. Ксении Ивановны с Мики еще не было. Надо было пройти вдоль сетки и завернуть в арку, во двор. Там, в самом углу, пряталась калитка. Но Катя остановилась, вцепилась какими-то деревянными пальцами в холодные металлические ячейки и закрыла глаза. Скудно освещенный единственным фонарем пустой квадрат исчез. Хватит о магии. Доктор не виновата в том, что медсестра ушла из общаги, бесперебойно поставляющей темы для разговоров и собеседниц. Из поликлиники, где не возбранялось болтать о личном. Даже в болезни сестры квартирной хозяйки ее не обвинишь. До какой же степени надо провалиться в одиночество, чтобы едва не чокнуться, дожидаясь встречи с немолодой москвичкой. Может, дело в том, что она интересна тебе, а ты, раз уж она позвала секретничать, — ей? Все равно слишком мощная реакция.

В десятом классе Катя сидела на жесточайшей диете, чтобы втиснуться к новому году в подаренную родственницей модную юбку. И отлично помнила хроническое ощущение униженности. Белый свет был отвратителен, люди ненавистны, голод бесполезен. Но стоило поесть, особенно запретного, как все вокруг менялось. Хороший народ бродил по прекрасному миру, заветный объем талии был легко достижим. Вот завтра поголодает, и килограмма как не бывало. Дожидаясь назначенного Ксенией Ивановной времени, она узнала симптомы зависимости от еды. Также не хотелось двигаться, все раздражало. Время единственной жизни приходилось торопить, чтобы настал час, когда можно съесть какой-нибудь огурец. И лишь после этого, и то не сразу, удавалось встать и заняться чем-нибудь полезным. Трифонову оскорбляла несвобода от жирного и сладкого, а позже и от любого, если она ела это до отвала. Механизм возникновения настроения был очевиден: сыта — нормальное, голодна — плохое. Ну их, эти механизмы. Кто не помнит разочарования, когда из-за ширмы на поклон выходит кукольник? И живая лисичка-сестричка оказывается рыжей тряпочкой, натянутой на волосатую руку.

Журавлик истерически залаял. Трифонова открыла глаза. Перед ней с другой стороны ограждения прыгал Мики. И стояла Ксения Ивановна с веселым недоумением на лице:

— Добрый вечер, Екатерина. Вы заснули? Интересная особенность. На операциях не мешает?

— Здравствуйте еще раз. Я не сплю в вертикальном положении. Диета замучила. Обессилела, — механически соврала Катя.

И неожиданно излила возмущение связью еды с хандрой, правда, не касаясь сегодняшнего ожидания.

— Вам дурно, вы оголодали, поэтому несправедливы. Знание механизма полезно. Три четверти ваших жизненных драм покажутся смешными. Можно серьезно относиться к буйному грубияну, которому для усмирения достаточно хлеба с колбасой или порции мороженого?

— Нет.

— И зависимость — штука нужная. Стабилизирует повседневность. Важна не она сама как состояние, а то, от чего зависим. Любовь, дружба, материнство, отцовство, работа с людьми — это тоже зависимость. Но разве мы ее проклинаем?

— Наоборот, добиваемся.

— Вот видите. Идите же, наконец, сюда, пожалейте собак.

Катя направилась к арке, совершенно успокоившись. Лихо у доктора получалось убеждать. Анна Юльевна всегда читала лекции. С ней хотелось спорить и ругаться, просто назло ее уму и логике. А эта будто толкала в узкий коридор и усмешливо ждала, когда ты покажешься из единственного выхода.

Они уселись на неудобный брус для дрессировки собак, выкрашенный темно-зеленой краской. Журавлик и Мики гонялись друг за другом неподалеку.

— Скажите, что утром вы шутили про возраст, — попросила Катя. — Я не в состоянии вообразить вас у пластического хирурга. Вы такая естественная.

— Правильно мыслите, девушка, — одобрила Ксения Ивановна. — У меня плоские скулы. Поэтому жирок на щеках равномерный, лицо круглое. Отсюда и моложавость. Мама постарела в шестьдесят пять, бабушка в семьдесят. Выглядели как девочки, ну, после пятидесяти — как девочки с легкого бодуна. И потом сразу обрели внешность на свои годы. Обе на даче за лето. Мама расстроилась. Бабушка, помнится, радовалась: «Наконец-то. Так надоела эта свежая морда при том, что ноги уже шаркают». Нетипично для женщины?

— Конечно. Подруга моей мамы, как только ей стукнуло пятьдесят пять, добавила себе еще десять лет. И знакомых попросила ее не выдавать. Дескать, все равно впереди только старость, а так хоть удивлять буду. До сих пор слышит: «Невероятно! Вы открыли секрет вечной молодости?»

Они помолчали без неловкости, смакуя новые образы. Доктор не торопилась, но Катя чувствовала, что она куда-то спешит. Так культурный человек, шагая по асфальту, особенным взглядом смотрит на газон: рвани напрямик, путь сократился бы вдвое, но нельзя. И Трифонова по широте души помогла:

— Сюда вот-вот нагрянут полуночники? А вы собирались разговаривать наедине?

— Да, Екатерина, спасибо за чуткость. Можно было не ставить вас в известность… Это неожиданное соседство… Увидели бы и увидели, без комментариев… Но тогда и вам не грех делиться впечатлениями в клинике…

— А когда грех? — не вынесла ее нерешительности медсестра.

— Когда я очень попрошу вас не делать этого. И разъясню ситуацию. Я живу в этом дворе, в этом доме… И он тоже. То есть мы вместе живем. У меня. Я-то свободна. А он женат. Собирается разводиться. Иногда нас можно наблюдать в обнимку. Даже целующимися на улице. Но мы любим друг друга. Сейчас такой период… Отсутствия самоконтроля…

— Так флаг вам в руки, — хихикнула Катя. — Черт, который принес нас с Журавликом в это место, для вас не опасен. Я никому никогда не проболтаюсь о том, что физиотерапевт может обниматься и целоваться не в спальне при задернутых шторах. Или у нас в частной лавочке драконовские законы? Только врачам нельзя? А среднему персоналу?

— Живая реакция. Добрая. Но, Екатерина, вам надо было спросить, кто он.

— И кто? Владелец клиники?

— Нет, так низко я еще не пала. Доктор Серегин.

— Что? Наш Серегин?

— Именно. Послушайте, мне известно, что в вашем отделении сестры относятся к мужчинам-хирургам как к коллективной собственности. Ревнуете к чужим медичкам, сами не посягаете… В отечественных больницах так же. Но там служебный роман — не повод для увольнения. А здесь… Я решилась объясниться с вами, Екатерина, потому что вы вменяемы и честны. Мне кажется, если быть с вами искренней, не предадите. Или ошибаюсь? Тогда воля ваша, сразу отправляйтесь делиться новостью. Я не буду ничего рассказывать.

У Кати щипало в глазах и носу с момента произнесения фамилии боготворимого человека. Ненавидеть Ксению Ивановну сильнее, чем она, было трудно. Значит, в ординаторской она кокетничала с ним, пытаясь блистать талантами на фоне серенькой Ирины Леонидовны. Обычно больных возили в физиотерапевтическое отделение в креслах-каталках. Дань мировой практике: ко времени этих процедур они уже и сами могли туда наперегонки бежать. В исключительных случаях привычно звали Ирину Леонидовну. И вдруг Ксении Ивановне повезло. Вдохновенно продемонстрировала себя любовнику в деле, гадина. И ее, доверчивую Трифонову, обаяла и вызвала сюда по необходимости. Явится со своей дворнягой, увидит их с Серегиным и растреплет всем. Любовь любовью, а безработица безработицей. Что творится-то, а? Она же его чуть ли не на десять лет старше. Симпатичная баба, глазищи голубые, худенькая, только не красавица. Черты лица аккуратные, но эти самые молодящие щеки издали кажутся одутловатыми. Вблизи, правда, ничего. Зато ростом маловата. Если на то пошло, в смысле развод хирурга с законной супругой неизбежен, Катя лучше. Один недостаток — у нее нет квартиры, где поссорившийся с женой мужчина спрячется, а потом останется совсем. «Как вменяемая и честная, я обязана тебе сказать: „Пошла вон! Ищи себе шестидесятилетних, маньячка. Тоже думаешь, что в сорок пять баба ягодка опять? Согревает пословица? Только это последнее бешенство матки перед климаксом. Год-два, и нет твоей сексуальности. Возраст, дорогуша, возраст“», — думала медсестра, кусая губы.

Для столь грозных мыслей у нее был потерянный вид. Ксения Ивановна, не дождавшись ответа на экстравагантное предложение бежать ночью на работу и закладывать их с Серегиным, вновь тихо зажурчала:

— У него трудная судьба, Екатерина. У меня не легче. Вы только представьте себе…

Серегина под залет женила на себе одноклассница. Клялась, что принимает таблетки, оказалось, врала. Испугалась, что после школы потеряет любимого мальчика навсегда, вот и решилась: папин коньяк, собственный стриптиз, жалоба маме на то, что он воспользовался ее головокружением от запаха алкоголя. Первокурсник медицинской академии не сопротивлялся звериному натиску будущей тещи. Жена с дочкой лишили его беззаботного студенчества. Он дневал и ночевал на кафедре. Рано начал ассистировать преподавателям. Дома, то есть у ее родителей, старался появляться как можно реже. Постепенно стерпелось — бросить ребенка он не мог. Но не слюбилось — обмана жене не простил. Годы шли, Серегин пахал, чтобы обеспечить семью, она начала мстить. Категорически отказалась рожать второго, сделала аборт. Он едва не свихнулся от горя. Тогда обиженная женщина принялась настраивать против него дочь. И быстро преуспела. С некоторых пор он слышал от десятилетней малышки три фразы: «Вот у Кристинки папа как папа. Ты нас с мамулей не любишь. Мне нужны джинсы, а то мои позорные очень». Жена вообще смело экспериментировала. Как-то выгнала его. Год не пускала назад. Запрещала видеться с девочкой. Постоянно требовала денег на «нашу сироту». Наконец он вымолил прощение. Но жить стало невыносимо.

— Вечная история. Она его любит и ревнует, — встряла Катя. — Рассуждает-то здраво. Он хорош собой, молод, к ней равнодушен. Значит, изменяет. А когда ребенок вырастет, неизбежно бросит. Вот женщина и готовится в меру своей неврастении.

— Серегин был ей верен. Эта идиотка перестаралась. Как-то после очередного скандала он позвал дочку гулять. Та заявила: «С тобой не хочу, мы пойдем с мамулей, когда ты уберешься в свою вонючую больницу». Он не выдержал: «Я не нужен вам обеим. Ухожу. Не буду мешать», — упорствовала Ксения Ивановна

— И направился к вам?

— Мы тогда и знакомы не были. К другу потащился. Выпили хорошенько, а ночевать его там не оставили. Он выбрался во двор и понял, что ноги не держат. Уселся на ступеньки. Во-он на те… Нет, левее смотри…

Ксения Ивановна тогда очень поздно выгуливала Мики. И в печальном нетрезвом мужчине изумленно узнала красивого хирурга. Видела в клинике пару раз, но такие обаятельные типы запоминаются. Пройти мимо коллеги было немыслимо. Подставила дружеское плечо, выгуляла заодно с собакой, чтобы немного очухался. Привела домой, уложила спать. Наутро пожарила яичницу, сварила кофе.

— Представляете, у него слезы на глазах выступили. Ему жена ни разу завтрак не приготовила. Только себе и дочке. Даже в выходные. Они якобы питаются по какой-то системе. А он, отсталый, может самостоятельно набивать желудок всякими ядами. В общем, он извинился за вчерашнее и рассказал мне свою историю. Я выпалила: «Отдохните у меня, подумайте, как вам быть. По-человечески даю вам кров». Он поблагодарил и неделю спал на раскладушке в холле. А потом мы осознали, что не можем друг без друга.

— Но вы приносили ему еду в кружевном пеньюаре? — ехидно спросила Трифонова.

— Сериалов насмотрелись, Екатерина? Я живу в двухкомнатной квартире с семидесятилетними мамой и папой. При них в неглиже вокруг случайного мужчины не попорхаешь.

Катя почти обиделась на нее. Она и в мечтах не соблазняла хирурга. Казалось, это удастся только голливудской кинозвезде, внешностью которой занимается целый штат специалистов. А тут далеко не юная тетенька в затрапезе с банальной яичницей. Как, как она сделала, чтобы он ее захотел?

Ксения Ивановна десять лет была замужем. Как водится, хороший человек оказался запойным пьяницей. Она уговаривала его бросить пить, ругалась, лечила. Предохранялась — все ждала, что одумается, тогда и детей родят. Десять лет вымотали ее больше, чем иную женщину вся ее «разнесчастная жизнь». В итоге она подала на развод. Он все понимал и не удерживал — редкий вид алкоголика, который знает, что неизлечимо болен, и отпускает от себя здоровых на все четыре стороны.

— Мы остались друзьями. Но через шесть месяцев после развода он умер от цирроза. Я хоронила его на свои, потому что мать и брат нищие. Вы можете себе представить? Квартира досталась его брату! А я в нее столько вложила — средств, нервов, души… Вытерпела бы еще полгода, и родители теперь меня не доставали бы. И личная жизнь устроилась бы.

«Замучила уже своими „представляете, можете представить“, — ошарашенно думала Катя. — Чего мне представлять, я все знаю. Так же, как жена Серегина бесится из-за несуществующих, примем на веру, любовниц, я закатывала Андрею истерики по поводу его таинственных друзей. А их тоже не было. Хирург прослезился при виде еды и остался с заботливой бабой старше него? Мой случай — котлеты и пенсионер. Про похороны на свои и уплывшую квартиру говорить нечего. Если честно, то за десять лет возни с конченым алкашом она заслужила эти квадратные метры больше, чем я. Господи, да что же это? У всех одно и то же? Какой мрак. Какая гадость». Легче не стало. Теперь она ненавидела соперницу и жалела ее, завидовала и отдавала должное. Но перестроиться сразу не смогла. И стала вредничать как заведенная:

— Говорят, если мужчина любит женщину, он любит и ее ребенка, даже чужого. А если нет, то ему и родной не нужен.

— По-моему, этой формулой утешаются разведенные с детьми, — серьезно отозвалась Ксения Ивановна. — Но ведь сначала на них женятся. Нет, Екатерина, случаются отцы, для которых чада — единственный свет в окошке. Серегин тронулся умом. И сразу же выстроил свою теорию. Его доченька — ровно на пятьдесят процентов он сам, его гены. Мать задурила ей голову, холит и лелеет только половинку себя самой. Но рано или поздно натура отца выявится. И что тогда будет? Жена начнет ее грубо крушить? Или просто возненавидит кровиночку? Он хочет быть рядом и научить свою девочку ладить с тем, что ей дал. Это же нормально. Миллионы людей живут семьей ради детей.

— А жене каково знать, что с ней его держит ребенок? — уперлась Трифонова.

— Вы же взрослая, Екатерина! — откровенно прикрикнула Ксения Ивановна. — У нее хватило ума обманом с ним переспать. Ладно, сводила в ЗАГС. Родила. И все? Думала, он увидит грудничка и сразу воспылает неземной страстью к мамаше? Да кем надо быть, чтобы не влюбить в себя любимого мужчину, который в твоем полном распоряжении каждую ночь? Бревном замшелым. Бездарным куском мяса и жира. Безмозглым насекомым.

«Поняла я, поняла, что койка — твоя стихия, не бушуй», — мысленно огрызнулась Катя. Но покосилась на сорокалетнюю фурию с опаской и уважением. Неужели действительно с любым справится? Тогда почему оказалась свободна в тот вечер, когда хирург пьяно раскачивался на грязном бетоне? Теорией наверняка и его жена владеет. На практике ничего не выходит. Остался единственный вопрос, бессмысленный и поэтому самый волнующий:

— Что же дальше у вас с ним намечается?

— Разведется. Поженимся. Мы тоже имеем право на счастье, — уверенно ответила доктор. — Я вам все выложила как на духу. Не сплетничайте в клинике. Если увидите поблизости нас с Серегиным или только его, ограничьтесь вашим коронным небрежным «здрасьте». Я могла бы положиться на вечное «авось» и не откровенничать. Могла предупредить его о ваших явлениях, и мы начали бы озираться по сторонам, прежде чем взяться за руки во дворе. А если бы вы увидели нас вместе, легко было бы соврать, что он мой троюродный брат. Навещает моих родителей, папа стар, а мужские руки в доме хоть изредка, да нужны. Но по мне всегда лучше объясниться честно. Вы резкий, но порядочный человек. И Серегина, насколько я поняла, цените. Прошу вас не изменять своей натуре в данном случае…

— Бог с вами с обоими. Я сочувствую, я желаю вам всего хорошего. Не беспокойтесь ни о чем, — дрожащим голосом перебила Трифонова.

Она ничего не соображала, была просто эхом Ксении Ивановны.

— Спасибо. Ну я пошла. Обещала Серегину картошечки жареной. Знаете, такой, в которую на несколько минут кладут луковку. И накрывают крышкой. Аромат обалденный. До свидания, Екатерина. Мики, Мики, ко мне!

Этой фразой о картошечке жаждущая счастья баба поставила точку. В ней было больше доверительности, чем во всех предыдущих вместе взятых. Сведения о том, что будет есть хирург на поздний ужин, обратили множество изданных за вечер звуков в четкую картинку. Вот она возвращается. Чистит неровные клубни. Моет. Тоненько режет. Наливает в сковородку масло. Смахивает в него прозрачные кусочки с разделочной доски. И все это время ею с улыбкой любуется неповторимый Серегин в домашней рубашке. Потом встает, обнимает, целует… Нет! Нет! Нет! Противно же! Только не ее! А если ее, то не он.

Катя вздрогнула от отвращения. Речь шла не о красивом решительном веселом хирурге, а о каком-то жалком затурканном страшилище. Может, Серегин просто лгал Ксении Ивановне? Непримиримая жена, которую он любил и любит не меньше, чем дочку, опять его выдворила. За измену. Он и связался с озабоченной докторшей. Не снимать же квартиру за бешеные деньги, не искать же сексуального расслабления по барам. Пережидает грозу под ее крышей. Знает: нервная супруга быстро почует, что он удовлетворен и действительно не рвется домой. И тогда науськанное ею дитя, запинаясь, произнесет в телефонную трубку странный для нее текст: «Папочка, я так соскучилась. Возвращайся ко мне, только маме не говори, что я звонила». Он разыграет перед любовницей очередной спектакль. И уйдет.

— Вот это более правдоподобно, Журавлик, — обратилась Катя к улегшемуся возле ее ног псу. — Двинемся и мы восвояси. В одном тебе здесь признаюсь: такой Серегин еще хуже безвольного. После жены, какой бы она ни оказалась, я согласилась бы с ним на все. Но после этой, с ее картошкой и наездом на Ирину Леонидовну… Ха, она боится, что их обоих уволят за аморалку! И верит, что он на ней женится. Он! На ней! Сумел же внушить. Даром мне этот хирург не нужен. Остальные не хуже, между прочим. И симпатичные есть. А Серегин, жертва чудесной внешности, пусть разбирается с ненормальными бабами дальше. Может, всякие поля, токи и лучи на физиотерапевтов как-то особенно действуют. Поэтому Ксения Ивановна такая доверчивая. Ну ее. Ты, главное, имей в виду: площадка наша. Будем гулять только здесь.

Пока она произносила речь, маленький двортерьер быстро-быстро вилял хвостом.

— В тебе благородства больше, чем в любом враче, — царственно сообщила ему девушка. И сурово закончила: — А ну домой, подлиза.

Ксения Ивановна действенно была повинна в том, что Трифонова разочаровалась в Серегине. Катю больше не колотило при его приближении. Она впервые заметила, что дышит полной грудью. Что подает инструменты твердой рукой. Что у нее не ноет поясница: оказывается, она часами стояла, вытянувшись в струнку. Физической усталости не было даже после многочасовых операций. Бог стал талантливым красивым хирургом с запутанной личной жизнью; фанатичное служение ему превратилось в нелегкую, ответственную, но только работу. Душевное напряжение, от которого почему-то сжимались и белели губы, исчезло. Катя ощущала легкость, которая, наверное, и есть счастье. Никогда раньше она не благословляла уход любви. Даже безответную хранила до последнего, с ней было лучше, чем вовсе без чувств. Но вот и такое случилось. И ничего, опять не умерла.

С Ксенией Ивановной же возникло то, о чем Трифонова надеялась через годы сказать как в брошенной книге: «Женщина, с которой мы тогда приятельствовали». Ни к чему не обязывающая, но что-то обеим дающая болтовня на собачьей площадке. Они не сговаривались о часе и встречались когда раз, когда два в неделю. Мики с Журавликом, казалось обожавшие друг друга, тоже успокоились. Намотав десяток кругов, разбредались по противоположным углам и вынюхивали каждый свое.