Всё началось, когда он умер

— Нет, нет и нет.

И тут девушка впервые невольно и бездумно попыталась стать миротворицей:

— А вы хороший и добрый человек. Другая согласилась бы, что антагонистам гораздо хуже, и обрадовалась.

— Кому хуже?

— Вашей противоположности.

— Ладно, не подлизывайся, знаю, что со мной ссориться тебе тоже невыгодно, вот и юлишь.

«И меня называют бескомпромиссной? — подумала медсестра. — Да я — образец терпимости». И вновь неожиданно для себя выдала:

— Имейте в виду, чем сильнее лекарство, например обезболивающее, которым, по-вашему, с утра до ночи кормят миллионеров, тем больше оно разрушает печень. Так что хрен редьки не слаще, не завидуйте.

Собеседница бросила на нее какой-то затравленный взгляд и ретировалась во двор. До Кати дошло, что она не использовала аргумент, который раньше опередил бы на языке слова про печень: «Я не юлю, потому что живу у вас не бесплатно. И мне комнату найти проще, чем вам спокойную аккуратную жилицу». Она, бездомная, со скромным доходом, презрела личную обиду, чтобы втолковать злой яге, как та неправа насчет богачей. С ума сойти. Трифонова замерла без единой мысли, будто на операции, в готовности помогать, спасать. Кому? Кого? «Себе. Себя», — зашелестело откуда-то изнутри. Если разобраться, ответ был бессмысленным. Но в том-то и дело, что разбираться нужды не было. Катя просто знала: отныне ей дано не увязать в самой себе мгновенно, а сделать еще хоть несколько шагов посуху, по здравому смыслу, по общей правде. Упрямица поняла, что действительно изменилась.

Да, из-за потерянной квартиры не было восторга от снятого жилья и работы по душе, но еще никому не удалось внушить себе, что хорошо — это плохо. Найти доброе в вечном «худо-бедно» иногда получается — это закон самосохранения. А наоборот нет. И те, кто выискивает дурное, играют в игру под названием «чтобы не сглазить». Поэтому девушка признавала, что жизнь налаживается. Исподволь на нее действовали одинокие завтраки и ужины, такие же скудные и дешевые, как в общаге, но без оглядки на то, что в твою керамическую миску все смотрят. Однажды Катя решилась купить себе два пирожных. Одним едва не подавилась, целиком сунув в рот и косясь на дверь. И только второе смаковала с чаем минут десять — откусит чуть-чуть, положит на тарелку и любуется.

Бдительно ждущую от людей неприятностей Трифонову медленно, но верно перевоспитывал шкаф, в котором свободно разместилась только ее одежда. Ему помогала тумбочка под зеркалом — на ней открыто стояла вся косметика, а не валялась на полу в целлофановом пакете, чтобы не растащили. И телевизор способствовал: хозяйка пялилась в один, а квартирантка — в другой. Сначала она только каналы переключала, не веря, что может остановиться на любом. В родном доме у нее была своя комната. Но там все контролировали мама с папой. В бунтарском отрочестве девочке не удалось приучить их стучать. Вламывались и грузили чем хотели. Даже в общежитии поначалу казалось, что воли больше. И у Андрея Валерьяновича она, скорее, гостила, чем пыталась обосноваться. Фантазировала, будто живет, но не жила.

Клиника вообще находилась в некоем другом измерении. Не в новых обязанностях было дело, а, как водится, в людях. Прежние говорили только о деньгах на еду, которых никогда нет, и семейных неурядицах, которые всегда в избытке. Чаще же всего однообразно материли начальство и власть. Нынешние, в принципе, тоже, что с людей возьмешь, но совсем иначе. Готовя операционную, медсестры трепались о процентных ставках по потребительским кредитам. Обсуждали интернет-магазины. Когда речь заходила о мужьях или сожителях, упоминали разнообразные чувства вплоть до любви, а не твердили в один голос: «Осточертело все». Когда на языках вертелись неугомонные дети, хвастались их успехами в детских садах, школах и рассказывали, где какие бесплатные кружки и секции остались. Сравнивали, дико выговорить, человеческие качества руководителей терапевтического и хирургического отделений, а не кто больше украл. У них были политические взгляды! Они симпатизировали разным партиям. Размышляли о стране. Уму непостижимо, но Катя своими ушами слышала диалог:

— Галя, нас спасут аскетичные честные китайцы, если заменят этих торговцев анашой из Средней Азии.

— Согласна, Юля, но при условии, что китайцы примут православие.

— Не дай бог! Какой тогда от них толк? Как от нас?

Но самым удивительным было то, что начинали все в обычных стационарах, а затем сами предложили себя частным клиникам. И эта, только что открывшаяся, была в послужных списках большинства не первой. Люди искали, где выше зарплата, пока Катя и другие иногородние сестры радовались, что их из поликлиники не гонят. Но ведь и здесь тоже были приезжие! В общежитие никто из них и не думал соваться, делили комнату с какой-нибудь женщиной.

— А как вы искали напарницу? — допытывалась обалдевшая Трифонова.

— Звонили по объявлениям, спрашивали у хозяек, пока не нарывались на разрешение: «Одна уже есть, но не прочь платить меньше, возьму еще». В общаге едва ли не дороже, а условия хуже, и свободы — ноль. Глупо там маяться.

Катя, которую бабушка сразу настроила на опыт своей послевоенной юности — терпеть все, даже не спросила себя, почему этого не делала. Не знала такого варианта. Только госучреждение, трудовая книжка и пять этажей комнат с десятью стервами в каждой. «Так можно было обойтись без Анны Юльевны? Самой устраиваться и не обязательно сюда? — думала она. — Все это время у меня были перспективы? Странно».

Девушка быстро осознала, что примерно так существуют и врачи, и менеджеры. И, страшно подумать, владельцы этой клиники и других. Различие лишь в количестве денег, которые они получают и тратят на места, где живут, учат чад, куда ездят отдыхать и развлекаться. И такие, как она недавняя, общежитские, пашущие за копейку на государство и мечтающие выбиться в люди из дворняг, и бомжи, завидующие дворнягам, тоже везде есть. А жизнь в столице или крупном городе всюду дороже, но независимей, чем в провинции. Дело лишь в проклятой начальной сумме, которая обеспечивает крышу над головой и кусок хлеба. Чушь. У нее всегда были крыша и хлеб. И она ненавидела их гораздо сильнее, чем предательское небо и верный голод. Значит, причина всех причин в ней?

Еще недавно, сходя с ума из-за невольного дезертирства Андрея Валерьяновича Голубева с поля ее боя за счастье, то есть возможность получать то, что хочется, Катя Трифонова едва не загнала себя в могилу такими бесплодными рассуждениями. Именно они грубо подталкивали ее к самоубийству. Кто-то из соседок приволок в комнату горшок с китайским можжевельником. То ли подарили — дешево и красиво, то ли стащила при озеленении убогого офиса, в котором работала. Одна ветка была гораздо длиннее остальных и причудливо изгибалась. Так Катю, посмотревшую на нее бездумно секунд десять, вдруг осенило: «В этой прихотливой колючей ветке смысла больше, чем во мне». Объяснить почему она не смогла бы. Просто взбрело в голову, которая безо всяких медитативных усилий норовила отключиться от действительности.

Если бы Трифонова читала нечто более серьезное, чем любовные романы, на которые в общаге была запись на месяц вперед, она не испугалась бы. Возможно, обрадовалась тому, что, испереживавшись, начала воспринимать философские сентенции из мирового пространства. Студенты такие вылазки за пределы разума любят. Не то чтобы им в них было хорошо и спокойно, но за ощущение избранности они готовы платить. Медицинская же сестра отреагировала расплывчатым диагнозом: «Это — патология». И стала оттаскивать себя от черты, на которой мысли не приходят, не лезут в несчастную башку, а распускаются в ней, будто всегда там были, только нагромождение всякого хлама их загораживало. Лечатся от этой болезни все одинаково: заставляют себя думать о еде, работе, хозяйстве и толпящемся вокруг народе. Это называется возвращением к жизни. И раз вернувшись, Катя бежала от обобщений и абстракций, как с пригорка от шипящего гусака: он уже давно стоит и расправляет клювом перья, а дитя все несется, вопя от ужаса и заглушая этими воплями тишину за спиной.

Именно поэтому она не зациклилась на вопросе о причинах. Со следствиями бы разобраться. А раз настрой был таким, организм гормонально подсуетился, дескать, у молодых есть бесплатные доступные удовольствия. Словом, девушка влюбилась. Разумеется, в хирурга. Общая участь тех, кто стоит рядом с усталым сосредоточенным богом, дарующим скальпелем жизнь. Надо не один год приучать себя к тому, что это существо — человек. Но даже матерые сестры часто готовы за него в огонь и в воду. Что уж о начинающих говорить. Для них еще неизвестно, кто важнее, первый мужчина или первый доктор, бросивший: «Работаем». От врача в любом случае неприятностей меньше.

Хирурги тоже относятся к своим помощницам с веселым уважением. Они готовы решать любые их проблемы и советом, и делом, лишь бы нос не вешали. Часто такое отношение принимают за надводную часть айсберга интимной связи. Так и есть. Только интим гораздо шире секса. И под водой у этих людей — множество совместных послеоперационных перевязок. Посмотришь на то, что приходится делать сестре, и чувствуешь: она все-таки больше мужик. Напарник. С ней, лапушкой, в горы в одной связке, а не в постель. Изменять женам мастера ручного восстановления здоровья предпочитают с докторицами из терапии вне больничных стен. А близость во время ночных дежурств — вообще бред озабоченных киношников.

Все это Трифоновой объяснили доходчиво и твердо. Искромсанная плоть сближает настолько, что физическая близость с врачом кажется мелочью вроде распития бутылки лимонада на двоих. Но если не мечтаешь быстренько вылететь из отделения и клиники, не пытайся строить хирургам глазки. Они не терпят, когда их от работы отвлекают. Новенькая это усвоила. Собственно, она и не претендовала ни на что. Лишь бы млеть за спиной у кудесника, чувствуя острый восторг и тупое напряжение внизу живота. Главное, что все происходило само собой, как в настоящей любви. В этой же Катя сразу обнаружила нелепость. Мощно будоражащие чувства и ощущения возникали в начале операции, постепенно слабели и напоминали о себе тихим ласковым всплеском в конце. Ничего похожего не случалось, когда она видела доктора без маски в ординаторской или коридоре, когда думала о нем на улице, в троллейбусе, дома.

А какой был красавец! Редкого типа, который встречается на юге, но еще далеко от моря. Высокий рост, хроническая поджарость, густая жестковатая шевелюра. Серые глаза в опушке темных ресниц, идеальные брови, прямой нос, квадратный подбородок с уютной ямочкой и выразительный небольшой рот. К сожалению, эта внешность крайне неустойчива в потомках, если ее обладатель уехал из родных мест. Даже красивые женщины рожают от таких мужчин не слишком привлекательных чад, в основном девочек. Но в семьях их невзрачных правнучек иногда сюрпризом возникает копия прадеда. На малой же родине они бесперебойно плодят изумительных детей. Генетика, что поделаешь. Конечно, роскошный экземпляр был мужем и отцом. Все еще слишком недолго трудились вместе, чтобы узнать, счастливым ли. Того, что хирург великолепный, скрыть ему, однако, не удалось.

«Я одинаково люблю доктора и театр, — удивленно говорила сама себе Катя. — Разве такое бывает?» Было. Всякий, кто приезжает в столицу, сам себе назначает ритуал, после которого осознает, что отныне он — ее часть. Одним достаточно постоять на Красной площади, другим увидеть вблизи знаменитость, третьим обозреть пространство с Воробьевых гор, четвертым разок станцевать в ночном клубе. Трифоновой же, чтобы назвать город своим, хотелось побывать во всех его театрах. Когда она подростком воевала с родней, чудилось, ничегошеньки эти темные скучные люди ей не дали. Но стоило рвануть в Москву, как упруго натянувшиеся большие и с треском рвущиеся маленькие корни определили, чья она. Прежде всего, мамина. Та и отпустила ее со словами: «Как у тебя пойдет, наладится ли, время покажет. Но хоть в настоящий театр сходишь, уже не зря моталась».

Казалось бы, отдала трудовую в поликлинике, швырнула сумку в общаге и несись за билетом, пока родительские деньги целы. Но Катя почему-то робела. В нарядную московскую церковь решилась зайти лоб перекрестить, к иконе приложиться, свечки поставить — бабушка велела. А открыть театральную дверь — нет. Душа зябла, как только приближалась. Думала, что же я вот так просто окажусь в маминой мечте? Надо сначала преуспеть, дать ей на дорогу туда-обратно, и вместе… Строптивица раз десять пожалела, что проговорилась в самом начале Анне Юльевне. Ровно столько Клунина ее приглашала за годы работы:

— Кать, ты еще не созрела? Это же легко. Идем!

— Дорого, — отбивалась медсестра.

— Всем дорого. Пенсионеры и студенты месяцами копят. Семейные люди, которым нужно сразу три-четыре билета, тоже. Ничего особенного. Я, как москвичка, обязана тебя сводить. Выбирай театр, знакомься с репертуаром. Премьеры не обещаю, первого ряда тоже. Но любой зал с детства знаю как свои пять пальцев. Так что и с недорогого места все увидим и услышим. Давай, щепетильная, я тебе культпоходы на день рождения и новый год буду дарить.

— Мне не в чем.

— А ты полагаешь, что туда нынче в вечерних туалетах ходят? Сапоги на туфли зимой меняют? Нет, давно уже нет. Удручает, но облегчает первое свидание с храмом искусства. Хотя, если честно, топить стали кое-как. В большинстве театров просто-напросто холодно. И потом, у тебя есть то самое маленькое черное платье, которое Шанель придумала для работающих женщин.

— У меня? От Шанель? Вы что, доктор, издеваетесь?

— Не от Шанель, Екатерина. Любое простое черное, которое перед выходом в люди облагораживают шарфиком, украшениями…

Ликбезом о платьишке-выручалочке настойчивость Анны Юльевны и кончалась.

С Голубевым Катя в театр пошла бы. Пусть все думают, что она его младшая дочь или старшая внучка, наплевать. Но духу не хватило признаться, что еще ни разу там не была. Особенно после историй с записной книжкой. Все, кто был в ней упомянут, наверняка подобно Клуниной «любой зал с детства знали как свои пять пальцев». Когда выяснилось, что эти люди никогда не существовали, Катя мысленно обвинила Андрея Валерьяновича еще и в том, что он разлучил ее с театром.

И, только отсидевшись за закрытой дверью снятого жилья и получив несколько зарплат в клинике, Трифонова решила: «Пора. Иду сама. Одна». Свидетели позора ей нужны не были. В чем он мог заключаться, она представления не имела, но отчего-то была уверена, что ничего хорошего от вылазки ждать нельзя. Возле касс расфуфыренных умничающих театралов не было. Женщина в окошке с доброжелательной улыбкой пододвинула к его краю дешевый билет и забыла смерить Катю ненавидящим взглядом. Милая старушка на входе, оторвав контроль, не спросила: «Зачем приперлась?» Рамка металлоискателя не отреагировала гнусным писком. Более того, в фойе обнаружилось много ровесниц, которые явились без сопровождающих в неказистых офисных брючках и джемперочках. Это не мешало им улыбаться, болтать по телефону или разглядывать фотографии актеров. Люди постарше выглядели еще скромнее. Дамы скрывали крой и материю последней четверти двадцатого века разными паланкинами и не думали комплексовать. Катя уроки, заданные обстоятельствами, учила. Поэтому надела то черное платье, которое советовала Анна Юльевна. С бусами — мама отдала свои, из натуральной бирюзы: «На выход, доченька, они такие симпатичные». И оказалась почти самой нарядной. Катя оправдывалась перед родителями: «На выходные билетов не купишь, а в будни я не успеваю с работы». И думала, что это правда. На самом деле третий звонок дали на полчаса позже. Какой-то мужчина за Катиной спиной похвалил: «Молодцы, ждут народ, учитывают пробки». «Уже везде так, — ответил женский голос. — Новостройки все дальше. На метро, знаете ли, тоже не быстро, смотря откуда едешь». Действительно, именно в эти тридцать бонусных минут полупустой зал наполнился.

Спектакль держался на двух превосходных актерах, которых новоиспеченная зрительница часто видела по телевизору. Поначалу ей было трудно выбросить из головы именно это. Но им удалось переместить ее и остальных в средневековую Европу. Антракт она ерзала в кресле — не хотелось выходить из бархатной красно-золотой шкатулки зала. Но действо кончилось, и пришлось. Катя была рада, что одна. Вокруг тихонько обсуждали увиденное. Такие пошлости говорили: цвет костюма главному герою не к лицу, под занавес его партнер совсем не играл, автоматически отбарабанивая текст… А она была наполнена до темечка всем на свете и не могла ответить даже, понравилось ли ей. Такая неожиданная бесчувственность ее раздражала, хотелось крикнуть, что спектакль — дрянь. Не тронул. Но не то что не оралось, даже не думалось. Оставалось беречь свою немоту и глухоту дорогой, пока разум не попытается выразить хоть что-нибудь связно.

Но это было не единственное потрясение за вечер. Бедную Трифонову обдало шумной современной улицей, как кипятком. Ей же чудилось, что за стенами театра мир опустел, застыл, неведомо как переменился. Может, вокруг другая страна? Эпоха иная? Но блестящие машины щедро выливали прозрачную желтизну из фар на латаный асфальт. Витрины нервно и кокетливо моргали подсветкой. Мощные фонари превращали всесильную тьму в эпизод своей трудовой биографии. На открытых террасах кафе гомонили поздние едоки. А людей, только что покинувших театр, через десяток шагов будто разметало по переулкам. Толпы до подземки не случилось, и, как Катя ни вертела головой, ей не удалось сообразить, куда все делись. Через час ей подумалось: «Я встретилась с совершенным и прекрасным, которое оказалось молотком. Стукнуло по башке и вырубило». Еще через час ей стало хорошо. На следующее утро она смогла написать маме длиннющее письмо о своих впечатлениях.

Театр будто сгреб все, что в ней накопилось за жизнь, потряс в кулаке и выпустил. Трифонова несколько дней изумленно разглядывала новый узор. Совсем недавно она дотосковалась до того, что решила, будто причина ее безрадостного существования — не равнодушное государство, не алчные, заточенные на неуемное обогащение типы, не человеческие мерзости, а она сама. Еще немного, и сказала бы, что виновата в этом. Тогда прощай, нормальная жизнь. С причинами-то еще борются. И, случается, побеждают. А вину искупают смирением и терпением до последнего часа. Чтобы не сдохнуть, она велела себе думать только о еде, гигиене и работе. Помогало не очень. И вот те же составляющие, но картина другая. У нее диплом провинциального медицинского училища с отличием. Ей еще нет тридцати. Она — операционная сестра в частной московской клинике. Снимает жилье, как три четверти населения земного шара. И ведь ничего специально не предпринимала, чтобы так вышло. Не насиловала себя, льстя подонкам и выпрашивая мелкие блага в ущерб другим. «Ух ты!» — вслух прокомментировала свои результаты Катя.

Доведись Анне Юльевне или Алле Павловне подслушать ее мысли, хором возопили бы: «Умница, Трифонова, верно рассуждаешь, не останавливайся, еще шаг, полшага, сделай его! Признай, что тебе необходимо выйти замуж. Устрой личную жизнь. Шевелись». Это Катя и без них поняла. Но они считали замужество выходом. Из одиночества в семью. И семью надо было хранить, чередуя компромиссы с жертвами. А упрямая медсестра искала вход в лучезарное счастье. Там — любовь, которая превращает компромиссы и жертвы в радость. Уразуметь простой разницы доктор и доцент не могли. Неудачницы чертовы. Одного Катя не замечала: она бегала по кругу. Пару лет назад отказывалась «шевелиться», чтобы в худшем случае вздохнуть: «Не повезло», а не рыдать: «Я не сумела». Теперь не собиралась женить на себе кого бы то ни было, называя обычные женские уловки «лживыми подлостями». И ждала, что лучшее наступит само собой. Бабы из общаги, в чьих глазах она недавно не хотела выглядеть дурой, сказали бы, что страдания ничему ее не научили. И признали бы клинической идиоткой — лечи не лечи, бесполезно. Но Катя приняла старую колею за новый путь. Расправила узкие сутуловатые плечики. И даже в театр, феерически перевернувший и высветивший ее изнутри, ходить перестала. Она знала, что там ей будет необыкновенно хорошо. Не стеснялась больше своего вида. Отказалась бы от любой компании, чтобы молчать несколько часов, будучи переполненной эмоциями. Но вспоминала о столь полезном месте лишь, когда доводилось бежать вдоль щита с афишами или билетного киоска. Вскидывалась — хочу, надо. А миновав, забывала надолго. Этого и тренированные пациентами и студентами умы Анны Юльевны и Аллы Павловны постичь не могли бы. Трифонова же оказывалась сильнее их, потому что и не пыталась.

Еще через полгода она уяснила, что мнимая колея и якобы замкнувшийся круг на самом деле были точкой невозврата. И, смеясь, удивлялась не тому, как плохо знали ее люди, а тому, что сама себя не знала совсем. Но эти шесть месяцев еще надо было просуществовать — секунда за секундой. Тогда Катя могла поверить, будто колея и круг — это одна точка, и в ней гордому человеку не возбраняется оказаться загадкой для собственного разума. Она как-то привыкла к дичи, всплывающей из ничего и не имеющей отношения к реальности. Только в то, что когда-нибудь тихонько вернется физическая способность не засмеяться, нет, просто рассеянно улыбнуться, веры не было.

3

Когда Трифонова еще жила дома, училась в школе и раз в неделю ходила в библиотеку менять книжки, она читала мемуары умудренной нелегкой и долгой жизнью, талантливой и остроумной женщины. К трехсотой странице девочка была готова сотворить из автора кумира. И тут увидела фразу: со мной была такая-то, мы с ней тогда приятельствовали. Разочарование наступило немедленно, но паникой не обернулось. Так, очередное подтверждение известного каждому ребенку факта: люди старше двадцати, независимо от интеллекта и чувства юмора, моральные уроды. Человечество состояло из друзей и врагов. От первых не было никаких тайн. С ними ржали над учителями, им жаловались на мам, пап. А главное — доверяли имена любимых мальчиков и передавали каждый нюанс свиданий и нечаянных встреч. О вторых безжалостно сплетничали. В лучшем случае не общались, в худшем могли и подраться. Дружба была на всю жизнь. Если приходилось ссориться, зачисляли друг друга в лютейшие враги. Слово «приятельница» выдумали трусы. Определили так потенциальных предательниц, которым нельзя доверять. Столкнулись две женщины на улице под дождем, ругнули погоду. И все, надо бежать дальше. Ты про свое отношение к каплям с неба, под которыми впервые целовалась, не скажешь. А она промолчит о том, как маленькой пряталась в шкаф, боясь грозы. Зачем нужно такое общение? Выходило, что литератор, которую суровая читательница почти зауважала, через годы оскорбляла тогдашнюю подругу. Открещивалась от искренней веры в нее. И лукаво не желала написать, дескать, эта мерзавка разболтала мои секреты врагам, и теперь сама такая, и я ее ненавижу. Или не хотела признаться, что все наоборот? В любом случае Катя решительно закрыла хорошую книгу. Она полагала, что уличила писательницу во лжи. Гарантий, что все остальное — правда, не было. А сказки она могла найти под другими обложками.

Но вечные дружбы рассыпались в прах, стоило уехать в Москву. Уже через год лучшие подруги не могли взять в толк, о чем Катька разглагольствует наездами. Пошушукались — воображает. Назвали отрезанным ломтем и занялись своим делом: принялись хомутать под залет парня с работой и жить по-человечески. Считалось, что Трифонова помыкается в громадном муравейнике и вернется домой. Разве в столице медсестер нет? Добро бы в артистки подалась. Явится обратно на родину, а и тут ей пары нет: кто не успел, тот опоздал.

Общежитие учило: не позволяй, чтобы тебе от скуки лезли в душу. И не заглядывай в чужую, распахнутую, когда ее тянет проветриться. Можно было, конечно, уважить порыв. Но Катя быстро сообразила, что люди открывают всего лишь форточку, за которой плотная штора лжи. И перестала соблазняться. На работе все завидовали всем и при этом считали себя пупами земли. И везде сказанное не просто могло, а обязательно использовалось против тебя в людском суде.

В общем, настал день, когда Трифонова размечталась о доброй приятельнице. Как хорошо искренне трепаться о сиюминутном, не заводя человека в таинственную глубину своего прошлого. Не надо тревожиться, что он примет чистый омут за грязное болото и выскажет свое мнение тем, кто никогда не услышит твоего, но дорог тебе. Как здорово надеяться, что твое общество ценят хотя бы столько минут, сколько длится разговор. И еще приятельство — вероятная дружба. А если она не состоится, то и не горько, и не больно — никто тебя не предавал. Катя жалела, что не дочитала ту книгу. Разумеется, ее можно было отыскать — Катя помнила и название, и имя автора. Но что-то ее удерживало. Наверное, она была еще слишком молода для того, чтобы самой себе признаваться в глупости. Зато, как случается только в молодости, когда даже неприятности — это шанс получить желаемое, и усталость от обломов еще не лишила энергии, яростные мечты исполняются.

Началось с того, что хозяйка, явно успокоенная тем, что благодаря нехватке денег на сильные лекарства ее печень будет целее, чем у олигарха, решилась доверить жилице квартиру:

— Катерина, у меня сестра родная в Белгороде заболела. Муж умер, сын непутевый, ухаживать некому. Месяца три надо при ней побыть. Собиралась тебе отказать от комнаты, да. Но, гляжу, человек ты надежный, не обворуешь. Свою я запру, а остальное пространство в твоем распоряжении. Думала плату увеличить, но лучше Журавлика на тебя оставлю. Вдруг мне там не до него будет. Еще неизвестно, как тяжело сестра хворает. Она ведь по телефону всегда бодрится. Песик неприхотливый, ты добросовестная, справишься.

Чтобы отдохнуть от ее настороженного присутствия в доме, Катя и с крокодилом гулять согласилась бы. Журавлик — маленький голенастый двортерьер с короткой рыжеватой шерстью — проблемой не являлся. Старушка в любую погоду часами торчала во дворе — но без него: боялась, что убежит. Он и не рвался, дрых себе в прихожей. Так что борьбы с собачьей вольницей не предвиделось. Кормила его пенсионерка дешевыми сухариками из зоомагазина, уверяла, что он малоежка, не разорит. Сделка обещала быть выгодной. И Катя энергично закивала, покусывая губы, чтобы скрыть довольную улыбку.

Получилось забавно. Когда она сняла эти двенадцать метров, у четвероногого приятеля хозяйки клички не было. Он радовался обращению: «Эй, дурень». Медсестра не удивилась. Знавала в совершенстве владеющую русским матерным языком даму, которой сын оставил на полгода роскошную догиню Нефертити. Отказать ему мама не смогла. Но выражала недовольство уходом за шестьюдесятью килограммами счастья, обращаясь к ним: «Ферти, б… ты этакая». В итоге вернувшийся сын получил чудо, которое бежало к каждому, кто нецензурно упоминал продажных женщин. Насмешив старуху этой историей, Катя и предложила назвать ее собачонку Журавликом. Кто бы мог подумать, что для себя старалась?

Натура у покладистого с виду метиса оказалась сволочная. Как только хозяйка, рассеянно потрепав его по загривку, шагнула с чемоданом за порог, Журавлик громко, визгливо залаял. И не прекращал суток трое. Он подло опрокидывал миски с сухим кормом и водой. А когда нянька прибегала с тряпкой и веником, рычал на нее и щерился. На улице мелкая зловредная тварь бросалась на крупных собак. Приходилось хватать скандалиста на руки, в которые он, ловко изогнувшись, впивался мелкими острыми зубами.

— Крохотка, я понимаю, она тебя бросила. Но почему ты на мне злобу вымещаешь? Ты ведь уже понял, я буду с тобой, нам обоим деваться некуда, — увещевала Катя.

Но этот враг себе открыто подличал, не желая сдаваться. На четвертый день переставшая высыпаться медсестра забежала после работы в супермаркет за йогуртом. Тут смутная идея остановила ее возле мясного прилавка. Изучив ассортимент, она обрадовалась недорогим говяжьим ребрышкам. И, выбирая, долго испытывала терпение продавщицы. Та, однако, и черной широкой бровью не вела: неторопливо доставала из лотка и показывала товар со всех сторон. А три женщины равнодушно безмолвствовали в очереди и не убили капризную покупательницу, когда в итоге ей взвесили одно ребрышко из двадцати. Потом Катя сама себе удивлялась. Ее неимоверно раздражали московские привереды. Люди разного пола, возраста и достатка ухитрялись сравнивать пару одинаковых на вид кусков минут по тридцать, чтобы в итоге не соблазниться ничем. Не одну Трифонову, многих провинциалов бесила эта разборчивость явно небогатых столичных аборигенов. Ну взяли то, что сверху глянулось, и пусть следующий тоже никого не задерживает. И вот, пожалуйста, сама уподобилась. Просто забыла обо всех и обо всем, кроме своего шкурного интереса — раздобыть Журавлику самую легкую косточку, щедро покрытую мякотью, и подешевле. Она больше не испытывала неловкости перед томящейся очередью. Ее ждали в этом отделе, она подождет в другом. И впервые будет уважать их право за малые, но единственные свои деньги не хватать то, что удобно сунуть им торгашу, а брать что нравится.

Песик уже охрип, шкура вокруг глаз была мокрой от слез, но лаял он безостановочно. Катя прошла в кухню, буян вбежал следом, норовя укусить за лодыжку. Резкий поворот, наклон, и возле черной мочки собачьего носа оказалась бледная кисть, цепко державшая самую вкусную и самую недоступную еду. Журавлик всхлипнул, замер, как фарфоровая статуэтка, и наступила тишина. Катя даже испугалась, не довела ли псину до инфаркта. Потом солидно и кратко разъяснила, что хамить и безобразничать нельзя. Не спеша достала миску, положила в нее угощение. Еще чуть-чуть помедлила, будто раздумывала, не сожрать ли ребрышко самой. Присмиревший хулиган тонко горестно взвыл. Мучительница усмехнулась и опустила посуду на истертый линолеум. Журавлик схватил мясо и кинулся в свой угол в прихожую.

Через час он неслышно приблизился к сидящей в компании телевизора девушке, виляя довольно куцым хвостом. Улегся к правой ноге, мечтательно вздохнул и заснул.

— Вот так, дружок, — сказала Катя, не ожидавшая столь быстрой победы. Думала, не один раз бунтаря прикармливать надо. — Я тут вспоминала, пока ты наслаждался. Веришь, шла отчитывать недобросовестного пациента, но тоже сломалась на горячих домашних котлетах. Ох, какие котлеты Андрей жарил! Словами не передашь. Будешь хорошо себя вести, как-нибудь побалую. Фарш, оказывается, не такой уж и дорогой. Нам с тобой граммов триста хватит? Хватит. Так, как Андрюша, я не смогу. По его рецепту все делала, но на выходе — мамины котлеты, хоть тресни. Чудно, правда? Кстати, заметь, я наелась и убралась в общагу, а не плюхнулась возле тапочек кормильца сразу. По тебе видно, что отныне ты — мой раб. Ни в чем не ослушаешься, как миленький. А я, даже когда стала жить в его квартире, позволяла себе и недовольство выражать, и требовать много чего. Без наглости, конечно, но обид не глотала. Потому что я — человек, а не животное!

Гордый тон заставил Журавлика оторвать морду от лап. Он тревожно взглянул на Катю, но быстро уронил отягощенную счастьем голову. Только вечером при слове «гулять» нашел в себе мужество пробудиться.

Трифонова часто повторяла, что женщина — существо, зависимое от мужчины. Эмоционально прежде всего. Он творец ее настроения, как не крути. Материальные взаимоотношения лучше не обсуждать — это пот, кровь и слезы рекой. От них человечество отдыхает только во время войн, как ни кощунственно это звучит. Разговоры на тему, кто за чей счет живет, Катя пресекала дежурной фразой: «И слушать не буду. Как бы там исторически ни складывалось, оба хороши, только детей очень жалко». Собеседницы, бывало, вздрагивали и забывали обидеться.

Так вот, эта самонадеянная умница годами твердила, что если мужчина для женщины — наркотик, то он ее, болезную, обязан холить и лелеять. Да, есть любовники-знахари, к которым бегают не столько за новизной, сколько за ощущением, будто можешь кого-то выбирать и что-то менять. Есть героини, которые, чувствуя, что теряют достоинство, способны бросить унижающих типов и вытерпеть ломку без поддерживающей дозы. Но в основном бабы склонны терпеть и ждать. Идеальный мужик по Трифоновой должен был все время стараться облегчить любимой жизнь. Пусть у него мало что выйдет, но старание зачтется ему наверняка. А за все, что сделано ради себя, а не ради нее, даже если она этим тоже пользуется, благодарности он никогда не дождется. Яснее говоря, женщину нельзя ограничивать. Она не станет требовать норковую шубу, если мужчина заработал только на полиестровую куртку. Но хоть этого добра у нее должно быть столько, сколько попросит. А еще лучше не вынуждать ее просить. Пусть распоряжается всем.

Казалось бы, при этаких убеждениях, да при дворняжьей солидарности Кате легко было начать пичкать Журавлика мясом. Дело не в том, какого пола живое существо. А в его неспособности самостоятельно налить себе воды из крана и принести из магазина еду. Но на практике Катя сурово заявила:

— Ребрышко будешь получать раз в неделю. Наверняка ведь когда-то и сухой корм был в радость. А потом стал в тягость. И с деликатесами то же получится. Нет, баловать тебя я не намерена.

Катя сообразила, что вредный Журавлик был прав. Милая женщина принесла его домой, где было тепло и сытно. Он ее боготворил. И вдруг появилась чужая. Она посягала на их территорию, но хозяйка запрещала возмущаться. А потом исчезла. Наверняка без козней захватчицы не обошлось. Пес оказался в ее власти. Она стала подменять любимицу — кормила, гуляла. Но и орала на него, и газетой шлепала, и на улице зажимала под мышкой, когда он часами не желал затыкаться или хотел выпустить пар в битве с другой собакой. Больше некому было заставить его молча выносить несправедливость и горе. Дворянин взбунтовался по-настоящему. Он был готов погибнуть, облаивая и кусая источник своих бед. Не успел, самозванка дала ему мяса. Мяса! Прекрасное новое божество. Старое таких чудес не творило.

После булгаковского «Собачьего сердца» поразмышлять за непородистого пса у нас может каждый. А Катя еще и много общего нашла в своей и Журавлика судьбе. Но ей в голову не пришло дать ему то, чего ей не досталось. Вместо того чтобы дать ему мяса и накормить до отвала, Катя прочитала ему лекцию вроде тех, которыми регулярно воспитывал ее Андрей Валерьянович. Мол, никогда не пытайся получить все быстро и сразу, девочка. Это такая же трагедия, как и не получить ничего. Ну зачем тебе третьи сапоги? Разве фабрики прекращают существование? Нет, во множестве ежедневно разрабатывают новые модели и шьют обувь. Купим в следующем году, а в этом носи свои две пары с удовольствием. Как она злилась на престарелого любовника за нравоучения. Была уверена, что ему просто жалко денег. А теперь повела себя как он и не заметила этого. Более того, свято верила в то, что действует во благо неразумного зверя.

Один раз — случайность, два — закономерность. По поводу выгула Катя довела до сведения Журавлика:

— Тебе необходимо общение с воспитанными домашними собаками. Тоскуешь в четырех стенах один целый день. Потом слоняешься по надоевшему двору полчаса. Взбесишься от такого режима. Мне самой уже невмоготу. Значит, вечером идем на площадку. Во-первых, масса впечатлений по дороге. Во-вторых, будешь играть с чистыми здоровыми животными. Найдешь себе друзей, а если повезет, и невесту. В стае ты не выжил бы, зато под присмотром людей никто не обидит.

Это было прямое цитирование Анны Юльевны и Аллы Павловны. Тоже внушали: общежитские хамки — не для тебя, ступай в безопасные места к ровесникам с пристойными увлечениями. А она сопротивлялась. А она доказывала, что быть лежачим камнем в текучей воде здорово. Но тут пожелала добра меньшему брату, и оказалось, то, что ей смерть, ему — самое то. Если бы у Кати были время и силы думать, она, глядишь, признала бы, что сама себе враг. Но, испугавшись своих недавних мыслей — жить незачем, — резво вытащила Журавлика из квартиры.

Чтобы добраться до собачьей площадки, надежно огороженного лет тридцать назад куска земли с мощными деревьями, надо было всего-то пересечь пару дворов. Смеркалось, освещение было не ахти, но Катя разглядела в противоположном от входа углу какую-то женщину с таксой. И распахнула высокую сетчатую калитку, тихо призвав Журавлика вести себя как надо и громко здороваясь.

— Привет, привет, новенькие! — бодро отозвалась завсегдатайница. — У вас мальчик, девочка?

— Мальчик.

— У меня тоже. Для таксы он не очень агрессивен, так что не бойтесь. Поладят. Сколько вашему?

— Два года.

— Моему четыре. Да смелее же! Мики, встречай… Как зовут?

— Журавлик.

— Прелесть какая, — расхохоталась женщина. — Он и правда длинноногий. Будет здешней достопримечательностью. Встречай Журавлика, Мики.

По мере приближения Катя все сильнее ощущала беспокойство. Но когда разглядела любезную хозяйку нетипично миролюбивой гончей по кровавому следу, когда узнала, бежать было поздно.

— Ба, медицинская сестра, которая не держит камня за пазухой. Сразу вынимает и швыряет в лоб. Надо же, соседками оказались. А я всматриваюсь, кажется, знакомы, но без спецодежды никак не припомню…

— Взаимно, — уныло сказала Катя. — Если вы рассчитываете на извинения, то… Извините, не надо было при всех вам отвечать. Вы все-таки врач… Но я обиделась за Ирину Леонидовну. И не сдержалась.

— Ладно, перекипело уже. Может, и неплохо, что у вас нет задних мыслей. Только передние и сразу вылетают через рот. Глупо, в общем и целом, получилось. Мне лавры коллеги не нужны, я шутила. Просто удивилась, обрадовалась, похвасталась капельку. Обычная человеческая слабость. Вы моего юмора не поняли и обличили. Кстати, сами себя наказали. Все наверняка злорадствовали — так меня, стерву везучую, еще бы и хлеще не повредило. Это длилось несколько минут. Но теперь все знают, до какой степени вы не дипломат. Это навсегда. От вас будут отходить как можно дальше. Любая палка, которой замахиваешься, о двух концах. Да?

— Иногда мне кажется, что о ста.

— Как вас зовут, не напомните?

— Екатерина.

— Замечательно. Я — Ксения Ивановна, принимаю ваши извинения. Мы все хотим иметь дело с честными людьми. Но забываем, что они и про нас правду скажут. Если приятную, то ладно. А если нет, то клеветники и подлецы они. Смотрите, Екатерина, Мики показывает вашему Журавлику местность. Кажется, принял.

— А мог загрызть? — поежилась исполняющая обязанности хозяйки.

— Ушам не верю. Это вы меня спрашиваете?

Катя не выдержала и рассмеялась. Ксения Ивановна тоже. И сразу засобиралась:

— Мы уже давно здесь торчим. Пора домой. А вы обживайтесь. Надо полагать, теперь нам друг от друга деться некуда. Журавлик будет настаивать на полноценных играх. Обычно тут собак много, носятся как угорелые. До свидания.

— До свидания, — откликнулась Катя, с трудом скрывая облегчение.

Ксения Ивановна взяла таксу на поводок и направилась к выходу. На полпути обернулась:

— Екатерина! А кем вы работаете?

— Операционной сестрой.

— В бригаде с кем?

— С Серегиным.

— И как он вам?

— Талант! Умница! Слов нет, только положительные эмоции.

У Трифоновой почему-то сложилось впечатление, что ответы доктору были известны. Наверняка ведь поинтересовалась в ординаторской, кто так приложил ее. Смысл имело только выяснить, что Катя думает о Серегине. Но какой смысл?

Довольный Журавлик бегал от дерева к дереву и одержимо метил стволы. У Кати явно было время поразмыслить над ситуацией.

Три месяца тому назад она простояла за спиной обожаемого ею хирурга двенадцать часов. Волшебник блестяще провел сложную операцию. Некоторые разрушенные органы пациента необходимо было исключить из жизнедеятельности. Доктор сотворил такие остроумные, прочные и красивые соединения, что казалось, будто удаленных частей никогда не было и вообще не нужны они в этом теле. Больного заранее предупредили: если у него хватит мужества не пасть духом в тяжелые недели после операции и страшные месяцы реабилитации, он годы и годы сможет жить, работать, любить и получать от этого удовольствие. Более того, тогда не возбраняется молиться на себя самого. Немолодой, жестоко пытанный судьбой и бизнесом, волевой мужчина сумел довериться профессионалу и вступить в борьбу. Они вдвоем противостояли смерти. Человек держался отлично. Только пылавшие неведомой здесь требовательностью глаза и вдвое углубившиеся морщины намекали, чего ему это стоило.

Выздоровление шло быстрее, чем ожидали медики. Плоть преподнесла единственную неожиданность. Зато какую… Больной не мог встать и сделать шаг. Кто только его не обследовал! Созывали консилиумы. Изощренно терзали маститых невропатологов. Те клялись — ничто не мешает ему ходить, рефлексы в норме. Психиатры открещивались — не наш случай. Он лежал. А ему необходимо было встать и двигаться как можно быстрее. Не в психологии было дело, а в кровообращении той области, в которую вторгался хирург. Пока приглашенные светила-консультанты ломали головы, врач-физиотерапевт ежедневно занималась больным. Процедуры, обеспеченные электрическим током, сочетались с массажем и лечебной физкультурой. Руки доктора, Ирины Леонидовны, тоже излучали биотоки. Она упорно сражалась полтора месяца и ушла в отпуск по графику. А ее место заняла Ксения Ивановна из того же отделения. Уже на второй день она победоносно распахнула дверь ординаторской и сообщила хирургам: ваш уникум встал. Бродил по палате несколько минут, такое впечатление, что и не лежал в лежку. Я дала ему отдохнуть и еще раз подняла. Еле в кровать загнала потом.