Всё началось, когда он умер

Через полчаса она будет уже в общежитии. А он останется лежать на кровати один-одинешенек.

— Я не подряжалась проводить ночь с его останками, — почему-то вслух прохрипела Катя. И заплакала. — Старый ты дурак, старый ты жмот, — чуть слышно приговаривала она. — Я лучше тебя, я всегда была честнее и порядочнее тебя. Вот сейчас я созову шайку твоих таинственных друзей, оставлю ключ под ковриком на лестнице и уйду. Нет, не оставлю, еще обчистят квартиру. Скажу, что зашла по твоей просьбе измерить давление. Что ключ ты сам мне дал на случай, если не сможешь подняться и открыть дверь. Запомни, меня привела сюда профессиональная добросовестность. Ну, пусть желание заработать стольник, в добросовестность теперь никто не поверит. В конце концов, не убила же я тебя, не обворовала мертвого. А взяла только свое. Пусть убедятся. И они, они, которым ты меня показывать стеснялся, займутся тобой как подобает. Кто вас, высоколобых, знает, может, вы и хороните друг друга по-своему.

Катя бросила сумку на пол и открыла записную книжку Андрея Валерьяновича Голубева. Игорь Петрович никогда не жил в квартире с приписанным ему телефоном. Каменщиков Антон, Ленуся, Самойлов О. Г., Юляша и все остальные по алфавиту могли быть только духами, уверяли Катю в трубку чьи-то сердитые голоса. Девушка схватилась за телефонную книгу. Точно, фамилии с номерами не совпадали. Опешившая, растерянная Катя села рядом с сумкой. Значит, Андрей выдумал себе друзей? Всех до единого? Он сочинял их истории и рассказывал Кате на ночь вместо сказок. Он имитировал их визиты. Он был абсолютно одинок. Как же она раньше не догадалась? При ней он за эти месяцы всего раз подходил к телефону. И разговаривал с этим, как же его, а, Василием. Точно, с Василием! Катя, уже не щадя рвущихся от быстрого перелистывания страниц, терзала книжку. Вот он, Василий, Вася, Васенька, не на букву В, а просто в угол последнего листа забился. Катя обреченно крутанула диск.

— Василий, — осторожно позвала она.

— Да, — ответствовал немолодой мужской голос. — Если вам, девушка, Иру, то она в кино с Галей.

— Мне вас! — полоумно завопила Катя. — Андрей Валерьянович умер!

— Жаль, надо же, жаль, — промямлил Василий. — Получается, на работу завтра не ждать?

Катя спрашивала не стесняясь. Василия хватило на три коротких ответа. Потом он, не дожидаясь никаких просьб, швырнул трубку. Но она узнала, что Андрей Валерьянович классно клеил обои еще сегодня утром и днем. А до пенсии вроде бы работал токарем высшего разряда.

«Боже мой, я, оказывается, не отличаю рабочего от начальника, одинокого от семейного и удачливого в дружбе, — думала Катя. — Как же я буду жить? Меня ведь любой облапошит, по миру пустит, загубит. И останется собой и мной очень доволен. Андрей меня не обижал, он выдумывал, а не врал. Но следующий „приятель“ может быть сознательным лжецом. Хотя что с меня взять? Зачем трудиться обманывать? — опомнилась Катя. Закрыла глаза и сцепила потные пальцы. — Дура, дура, дура, — твердила она себе. — Поделом тебе, дуре. Труп старика в полном твоем распоряжении. Ты с ним спала, он тебя кормил и одевал целых три месяца. Позор, дикость, ад. Он мог бы оставить тебе прекрасное жилье. И все тобой восхищались бы, завидовали бы тебе. А теперь ты — всеобщее посмешище. Тебя только ленивый не надоумит, что надо было самой беспокоиться о дарственной. Корчила из себя бессребреницу? Давай теперь, вывози телевизор, видак, гравюры, фарфор, хрусталь. Хватай все ценное, а если ничего не понимаешь в вещах, хватай подряд и сматывайся отсюда без оглядки. Только тогда тебя поймут. Ты заслужила вознаграждение. Хоть раз не зевай. Осознай, он совсем одинок, он и живой-то никому не был нужен, а мертвый тем более. Завтра же чужие загребущие ручонки растащат все, пристроят в свои норы. Ты же какая-никакая наследница. Именно, никакая. Господи, расскажи я об этом кому-нибудь, в психушку определят».

Катя без труда поднялась, но, словно потеряв способность ориентироваться в знакомом пространстве, поволоклась в спальню. Андрей Валерьянович уже мало напоминал спящего. Она закрепила бинтом щетинистый подбородок, едва касаясь, обтерла влажной губкой тело и, с усилием сведя руки и ноги, связала запястья и щиколотки. Она что-то неразборчиво говорила ему — не попрекала, не осуждала, просто жалела. Плакала. Потом, не взглянув на часы, позвонила Анне Юльевне Клуниной. Рассудила трезво: доктору с ней еще работать и работать, доктору она еще пригодится, значит, можно и побеспокоить. Заспанная Анна Юльевна никак не могла взять в толк, кого Катя убила с целью завладеть жилплощадью и имуществом. Затем, очнувшись после чашки залитого холодной водой растворимого кофе, разобралась, что Катя подружилась с Голубевым, зашла к нему на огонек, а он недавно умер. И ни далеко, ни рядом, кроме сумасшедшей медсестры Трифоновой, у него никого нет. Назвав Катю остолопкой, Анна Юльевна велела ей запереть чужой дом и возвращаться в общежитие. «Завтра я пошлю тебя к нему официально, тогда и поднимешь шум», — сказала она. Девушка поклялась, что ни шагу не сделает от мертвого друга. «Тогда вызывай „Скорую“», — устало предложила участковый терапевт Клунина. «Не хочу, пусть спокойно полежит», — ответила Катя.

— Сама там не окочурься, — пожелала Анна Юльевна и простилась до утра.

Она долго ворочалась, понимая, что надо бы ехать к несчастной этой Катьке, привести ее в чувство пощечинами, отправить труп, куда следует и забрать девочку к себе. И когда уже решилась сбросить мягкое одеяло, заснула крепчайшим сном. Катя тоже окунулась в забытье в комнате на диване. Ей ничего не снилось. Ни живой, ни мертвый он ее, усталую, не тронул.

Вскрытие подтвердило обширный инфаркт. Наличные, которые Андрей Валерьянович предназначал «на Катю» и «на хозяйство», ушли на кремацию, урну для праха и плиту, очередную в скучной стене колумбария. Никто не спрашивал, кем приходится покойному хрупкая девушка в черном шарфике на светло-русых волосах. Платила и ладно. Квартиру Голубева сразу опечатали, но Кате еще долго казалось, что она может вернуться туда, открыть дверь своим ключом и жить себе как жила. Хорошо, хоть баул, собранный в вечер его смерти, она успела закинуть в общежитие. И еще пять тысяч из бумажника снова переложить в кошелек. С ними и осталась до скудной своей зарплаты.

Девчонки в комнате терпели, терпели, а потом спросили хором:

— Что, твой тебя на камни кинул?

— Еще как, — подтвердила Катя.

— Не он первый, не он последний. Все они одинаковые, — утешили Катю и пообещали вечером разделить ее печаль за бутылкой.

«Не болтать мне здесь больше о социальной справедливости», — улыбнулась Катя вслед разбегавшимся по своим делам соседкам.

Анна Юльевна вопросов не задавала. Попросила только никогда впредь не дружить с пациентами. Катя равнодушно кивнула. Она вообще стала тихой и рассеянной. Андрея Валерьяновича забыла быстро. Их история была не из тех, какими наставляют дочерей или слегка травят ревнивых мужей. Только его призыв, одно из семян небесплодного одиночества, сначала прилипший к душе, а потом накрепко вросший, Катя Трифонова повторяла многим: «Двигайтесь! Удача и счастье даже в сказках не навещают лежебок. Удачу и счастье надо искать, за ними надо походить». Но у самой Кати Трифоновой на путешествия, даже короткие и недальние, то денег не случалось, то сил, то настроения.

Часть 2

Любовь как любовь

1

Прошло четыре года, два из которых Катя Трифонова не заметила. Потому что гостила в аду. Договориться с собой насчет потерянного жилья оказалось не просто, но все же удалось: ну, стали его окна чужими, как миллионы других в городе, хоть разбей лоб об стенку, не вернешь. Драматизма, как пару в бане, поддала смерть Андрея Валерьяновича. В этом слоистом мутном горячем испарении терялась реальность. И начинало мерещиться, будто шанс стать хозяйкой его квартиры она упустила из-за своей порядочности. А если бы старик прописал любовницу, оформил на нее завещание и жил-поживал еще лет двадцать? Впадал в маразм, невыносимо ревновал, капризничал? Попробуй тогда ему не угоди, сразу крики о лишении наследства. Катя такого не вытерпела бы, ушла. Так что безликая тупая смерть была виновата в ее бездомности. Точка.

Но девушка ставила многоточие, чем выписывала себе пропуск в котел с кипящей смолой. Черт с ней, с квартирой. Как быть с собой? Она умела ждать. Внушала себе: обстоятельства должны сложиться, чтобы жизнь изменилась. Но была не готова к тому, что в единственный нужный момент ей, именно ей, справедливой и душевной, не повезет. Если так бывает, то добиваться своего и выносить все можно годами, погрязая в неудачах и принимая их за естественное человеческое существование. Чуда не будет. Никакого. Никогда. Терпение и труд, безусловно, перетрут, но не ситуацию — а тебя. И объяснить все удастся, и привыкнуть, и, наверное, даже смириться. А поднатужившись, гордиться тем, что «бедная, но честная». Только жить не получится. Если вдруг когда-нибудь она заживет в лучшем, чем голубевский, доме, можно будет потупиться и сладко бормотать: «Господь тогда испытывал неразумную девчонку, учил, зная, что не оставит милостью». А если нет? Что она скажет людям тогда? Хотя какая разница! Кому интересно, почему эта нищая убогая бабка стала такой? Наверняка сама виновата. Катя Трифонова впервые ощутила богооставленность и поняла: это — худшее состояние.

И все мирные договоры с собой пошли под хвост тому черному коту, вестнику грядущих бед. Общежитие не лучшее место для впавшего в лютую тоску человека. После работы Катя часами моталась по улицам и думала, думала, думала. Она то проклинала Голубева за медлительность в жизни и торопливость в смерти, то каждый день бегала в церковь и жгла свечки за упокой его вечной души. То грозила Богу маленьким бледным кулачком, вопрошая: «За что? Неужели тебе жалко крошку удачи за веру мою? Сам же говорил, что обращаться к Тебе надо, войдя в дом свой и заперев дверь. И пожалел для меня дома. Или это опять символ? Ты имел в виду погружение в себя? Тогда что делать на земле, если приткнуться некуда, а у Тебя все не про сей мир? И почему Ты другим помогаешь, а мне нет?» То молилась ночь напролет под храп соседок и унылые звуки их возни на одинаковых койках. Просила прощения и заклинала: «Только не бросай меня, Господи, а то я совсем одна».

Ей было так плохо, что она хотела умереть. Дело это житейское, особенно в молодости, когда року еще предъявляют ультиматум: или так, как мне надо, или никак. Но и тут Катя не обходилась без претензий и вывертов. Физически человек представлялся ей совершенством. Чтобы из двух невидимых половых клеток такое развилось! И угробить даже себя, никчемную, казалось преступлением. Да и с какой стати? Люди живут, им кто-то помогает, утешает, заботится о них. А ты одна исстрадалась, одна надорвалась, да еще к собственной гибели все сама приготовь и сама же осуществи? Даже убить некому. Ну, знаете, это уже слишком.

Плюс ко всему, чем дольше она себя изводила, обзывая ничтожеством, тем явственней вызревал в ней протест — ложь. Хорошенькое дело: честно работаешь, в долг не берешь, людей своими горестями не обременяешь, стараешься не унывать — и ты еще и дрянь? Выносишь мирские гадости день за днем, выносишь, чтобы потом себя уничтожить? И этот самый мир даже не узнает, что ты жила и страдала. А узнав, равнодушно бросит: «Сумасшедшая». Нет, благополучные, жестокие и наглые твари, муки — аванс, вносимый за грядущие радости. К сожалению, платишь его против воли. Но те, кому дозволено авансом, и есть Божьи любимцы. Лучше уж пострадать до того, как все образуется и настанет счастье, чем потом терять. В жизни обязан быть баланс плохого и хорошего. А иначе какой в ней смысл?

Так девушка пятилась к норме. Именно «обратный ход» пугал ее больше всего. Наслушалась, что из депрессии надо выходить, но не предполагала, что можно назад. Только много ли людей способны двинуться вперед из настоящих мучительных переживаний? Такие уникумы, часто сами того не замечая, меняют направление. И прут в неведомое со всеми вытекающими. А Катя, отступая, была в безопасности. И когда ощутила худой спиной привычный заборчик под названием «нам чужого не надо», грустно, но без отчаяния подумала: «В этой жизни мне ничего никогда не перепадет даром. И не дастся легко. А я мечтала встретить парня, который будет меня содержать и баловать из любви. Вот идиотка-то. Если несчастливая, то сиди и не верещи».

Это брезгливое стародавнее «не верещи» она повторила себе раз десять. «Идиотка» — раз сто. И вновь запротестовала. Что, остальные умные? Добрые? Порядочные? Как бы не так! Ха, посмотрела бы она на любую бабу, узнавшую, что квартира отойдет государству. И если бы ему, душителю вольной волюшки. На самом деле ее отхватит чиновник из управы и либо подарит своей доченьке, либо продаст за миллионы. А дипломированная медицинская сестра Трифонова переваривает эту чудовищную несправедливость как медленнодействующий яд. И терпит всю боль и весь ужас отравления. Она не верещит, а принимает беду с достоинством. Только отныне пусть при ней какая-нибудь рожа осмелится заикнуться о своих мелких неудачах. Пусть рискнет здоровьем. Даже то, что людей терять горше, чем собственность, не прокатит. Потому что Катя вмиг лишилась и заботливого мужчины, и жилья. Кто еще способен выстоять? Не война, между прочим, не скажешь себе, что таких много.

Анна Юльевна приглядывалась к ней, иногда принюхивалась, что неимоверно бесило гордую страдалицу. И однажды в кабинете с глазу на глаз доктор сказала:

— Я вижу, что с тобой творится что-то неладное. Не хочешь говорить, молчи дальше. Но знай: если начнешь выпивать, я буду тебя презирать.

— Почему это? — вмиг разъярилась девушка, которая в общаге уже несколько месяцев не упускала случая приложиться к бутылке. Там, если целенаправленно искать компанию, спиртное не проблема. Клунина же казалась ей шпионкой вражеских сил — тех умников, у кого все нормальненько и душа не болит.

— Потому что ты умная и сильная.

Этот жалкий пряник был грубо отвергнут:

— Напугали бабу пенисом! Да так, как я сама себя презираю, вы не умеете.

— И не упоминай при мне мужской половой орган. Я тебе не подружка, — рассердилась Анна Юльевна. — Ополоумела, да?

— Почему ополоумела? — Катин голос сделался плаксивым. — Может, уже совсем.

— Не-ет, милая, еще не совсем. Потому что по-латыни назвала, а не по матушке. В общем, Екатерина, ты порядочный человек. Тебя явно в семье воспитывали. Так что хватит пересекать границы собственной личности. На чужой территории — смерть.

«Нет у меня больше личности», — хотела признаться Катя. Но сдержалась. И тем же вечером убедилась: одно дело самой себя презирать, другое — знать, что окружающие этим грешат. Посмотрела в рюмку, вспомнила разговор и ушла, не сделав и глотка. Но мысленно зло выговаривала: «Что, доктор, лишили последней капли самообмана? Думаете, я теперь буду уважать себя за отказ от алкоголя? Но это же мелочь по сравнению с тем, за что я себя целиком не уважаю. Вникните: полное общежитие девок, и ни одна в моей ситуации не осталась бы без квартиры. Волчицы! Уж как-нибудь объяснили бы старику, что молодая женщина воспринимает его только в комплекте с завещанием на ее имя. А я? Выгибалась, заносилась, умом кичилась, твердостью характера. И не справилась с пенсионером». Но это был уже слабый отзвук терзаний. Повод горько бормотать: «Ах, Анна Юльна, Анна Юльна, зачем же вы так жестко… Подобрали бы слова… Пожалели бы сначала».

Но именно Клунина спасла гордячку не только вовремя брошенной угрозой презрения. Она совершила поступок, не оставив раздражавшую ее Трифонову в поликлинике. Через пару лет после смерти Катиного пенсионера Ангелина Ивановна Новикова стала главным врачом. Коллектив сначала пошептался, мол, обеспечила ей должность не яростная любовь к больным, а конверт с деньгами мужа, врученный начальству. А потом все сплетники наперегонки кинулись поздравлять. Заведующей отделением вновь назначили не Анну Юльевну, а молодую самоуверенную докторшу со стороны. В сущности, Клуниной было не лучше, чем ее медсестре. Но если в Катю за все ее страдания еще не влюбился красавец миллиардер, то надежной труженице Анне Юльевне позвонил бизнесмен из много лет лечившегося у нее семейства. Передал наилучшие пожелания от родителей, которые и в Америке не встретили специалиста лучше. И пригласил терапевтом в свою новую московскую клинику: «Надо пройти тест и собеседование с моими зарубежными партнерами, но, думаю, вам это труда не составит». Не составило. В отличие от Ангелины Ивановны, знания и умения доктора Клуниной впечатлили иноземных коллег. И тогда она вдруг подумала: «Катька!» И спросила:

— Не нужны ли вам хорошие медицинские сестры?

— Вы рекомендуете?

— Я полагаюсь на нее не первый год.

— Пусть зайдет к менеджеру, подбирающему средний медицинский персонал.

Катю Трифонову уговаривать не пришлось. Она даже не обиделась на то, что «ее доктор» искала работу в то время, как она грозилась поднять бунт против назначения «черт знает кого на Анны Юльевны должность». Порывалась, как обычно, демонстративно не здороваться с Новиковой.

Явившись на собеседование и вообразив, что «пришлась буржуям ко двору», девушка сочла себя вправе заявить:

— Я хотела бы стать операционной медсестрой. Тест готова написать сейчас. Практике быстро обучусь возле хирурга.

Впервые в жизни она не услышала в ответ: «Мало ли кто что хочет». А то и: «Не борзей, Трифонова». Ее просто усадили за компьютер. Когда отлично справилась с вопросами, дали еще — на психологическое соответствие. Результатов пришлось ждать два дня. А на третий Кате разрешили учиться в операционной. Анне Юльевне хитрушка решила не говорить об этом до поры. Доктора не проведешь, сообразит, что ради эффектной готовности немедленно разделаться с тестом она вызубрила сестринский учебник по хирургии. На всякий случай, конечно, но все равно как-то предательски выглядело.

Они триумфально уволились «по собственному». Оказалось, что непробиваемая Ангелина Ивановна Новикова очень уязвима. Она настолько растерялась, что спросила: «Где же я найду опытного врача и сестру?» А потом опустилась до уговоров, дескать, после того, как выработаете ставку, мы вас часами в платном кабинете не обделим. Но обе еретички усмехнулись и небрежно ответили: «Спасибо, не надо». Жаль только, что Клунина запретила своей медсестре рассказывать, куда уходят. А уж кто только и как к ней не подкатывал. Но девушка держалась. Наконец, когда забрали трудовые книжки, она дала волю чувствам:

— Ой, доктор, у нас же зарплата теперь будет по сравнению с их кутарками! И никаких полутора ставок! Это же сказка, сказка, сказка!

— Какая? Остынь, — строго велела Анна Юльевна. — Меня лично взяли с испытательным сроком. Тебя, надо полагать, тоже. Начинаем с нуля. Придется доказывать, что чего-то стоим, как одержимым. И, кстати, не обольщайся насчет коллектива. Он везде одинаков.

— Ну, Анна Юльевна, дайте помечтать.

— Екатерина, ты, главное, не фантазируй, что где-то деньги с неба валятся. Вариант «они делают вид, что нам платят, мы делаем вид, что работаем» исключен.

— Да ладно вам, справимся. Если уж за их «делают вид» не халтурили, то за настоящее как-нибудь отпашем по совести. Только… Вы не сердитесь, что молчала… Им нужны молодые сестры в хирургию… Мне предложили… Я согласилась переквалифицироваться…

Катя врала и прятала глаза. И лишь тогда сообразила, участковый врач Клунина и пациент Голубев в ней неразлучны. При виде Анны Юльевны ей теперь всегда будет грустно. Необходимо было сменить обстановку полностью. Но ведь доктору такое не ляпнешь. Она-то хотела, чтобы в новых условиях рядом была старая помощница. В принципе для себя старалась. Но какое это имеет значение, если на радостях про свою Трифонову не забыла? Не побоялась речь о ней завести? На щеки девушки неожиданно выползли две слезинки благодарности и вины:

— Спасибо вам огромное! Извините меня, но…

— Я все понимаю. Ты права, надо было соглашаться на хирургию, — перебила Клунина немного беспечнее, чем следовало бы, по мнению Кати. О том, что Анну Юльевну давно тяготит ее мрачность и рассеянность, что некто жизнерадостный рядом устроил бы ее больше, она не догадывалась. — Там наверняка и оплата выше. Но, признаюсь, я не ожидала… По-моему, ты мягковата для операционной. Сосредотачиваться не умеешь, витаешь где-то.

— Мне показалось, что именно это — мое. Знаете, вот стол, на нем больной под наркозом, рядом врач. И я вкладываю ему в руку то, что приказывает. Одним словом! «Зажим… Скальпель…» Я исполняю молниеносно, не рассуждая. Проходит час за часом. Вот работа, на которой думаешь только о ней. Или совсем не думаешь. И трепаться не приходится. А то у нас в кабинете я обо всех начинала размышлять, сравнивать их с собой, с вами, переживать. Мне же не лечить, вот и отвлекалась, — призналась Катя. Но сразу опомнилась: — Конечно, скорее всего, я это выдумала для самоуспокоения, когда услышала, что переучиваться нужно.

Анна Юльевна посмотрела на нее странным долгим взглядом. То ли старалась запомнить внешность, то ли проникнуть в душу. Катя испугалась, что наболтала лишнего и сейчас будет уличена во вранье. Но та лишь улыбнулась и сказала:

— Бог с тобой. Давно порываюсь тебе объяснить… Наверное, или сейчас, или никогда. Жизнь — штука рутинная на девяносто процентов. И со скукой каждый борется сам. Кто-то по натуре взбадривается от страха и придумывает себе всяческие несчастья. Кто-то — от удовольствия, поэтому воображает, что счастлив.

— Пессимист и оптимист, да? — заинтересовалась Трифонова.

— Не совсем. Первый думает: «Меня никто не понимает, мой удел — одиночество». Второй: «Меня никто не понимает, значит, манипулировать мной не удастся, свобода». В таком роде. И, как ни странно, выдумщики своих горестей устраиваются лучше выдумщиков своих радостей. Явно более успешны, но продолжают клясть судьбу.

— Вы намекаете, что на самом деле у меня нет поводов для тревог? Что все замечательно?

— Я открытым текстом говорю: и те, и другие заигрываются. Одни начинают упиваться реальными поражениями. Другие отказываются замечать настоящие победы. Это к тому, что собственный характер необходимо контролировать самой. Иначе чужие люди этим займутся. И довольно грубо.

Клунина, в сущности, предупреждала, что отныне никто не будет защищать девушку от начальства, как делала она, беся Новикову. Ангелина Ивановна искренне не понимала, зачем конфликтовать с руководителем из-за вялой нелепой медсестры. Разве что та молчит о каких-то жутких пороках врача. Но представить себе Анну Юльевну в роли алкоголички, наркоманки, извращенки любого толка было сложно. Выходило, что Трифонова оказывалась банальным поводом выразить недовольство заведующей ей в лицо. Что ж, Новикова в долгу не оставалась.

Катя же подумала, что Анна Юльевна все-таки разозлилась на нее за отступничество и просто хотела уязвить. Обыкновенное непонимание пошло обеим на пользу. Анна Юльевна выбралась из прошлого, как осужденная из колонии — на свободу с чистой совестью. Она верила в то, что предупрежденный наполовину спасен. Хотя в глубине души и знала, что наполовину — не считается. А Катю Трифонову ее слова избавили от привкуса предательства, который возник из-за отказа работать с хорошим человеком. Честно говоря, обеим стало гораздо легче.

После первой же зарплаты операционная медсестра сняла комнату у темпераментной старушки. Кипела она во дворе, ярким «глаголом» вбивая в понаехавших хорошие столичные манеры. А дома была милейшим тихим созданием. Народ делила любопытно — нужен Москве или паразит. Независимо от места рождения. Молодая девушка из хирургического отделения была городу просто необходима. Более того, нуждалась в полноценном отдыхе. И частенько поздними летними вечерами Катя слышала в открытую форточку зычный крик: «Потише там, на скамейке! Дайте выспаться медицинскому работнику!»

Соседки по общежитию и не догадывались, что Трифонова работает в частной клинике. Поэтому накрытый стол и чемодан у двери ввергли их в растерянность и тоску. Подобное состояние Катя испытала днем раньше. Пять женщин наряжали шестую на какую-то вечеринку. Хватали из общей небольшой кучки то юбку, то блузку, спорили, подходят друг другу или нет, заставляли мерять. Она увидела свой топ и босоножки. Сто раз пыталась им внушить, что нельзя брать тряпки отсутствующих. Те сами могут ворваться, чтобы наскоро переодеться, а не во что. Бесполезно. Но Катя даже не рассердилась напоследок, потому что вспомнила: ее бабушка жила в общаге году в шестидесятом. Маме уже не довелось, зато у нее подружки оттуда были. И обе рассказывали о таких сборах с умилением.

Бабуля учила внучку жить в куче, расписывая своих общажниц. Они были такими же, будто не покидали всем чужих стен, просто меняли имена. Не изменились их дружбы и свары, будни и праздники. Тогда Катя смеялась. И даже радовалась, что древний опыт применим как новенький. А тут вдруг представила: вот заходит ее сухонькая невысокая бабушка и деловито включается в украшение обладательницы шанса на нормальную жизнь. И никто не замечает, что она на полвека старше, что морщиниста и с трудом двигается. Галлюцинации ужасней у Трифоновой никогда не было. Время, замкнутое в неустроенность, бедность и желание поспособствовать чужому счастью, чтобы свое нашлось, остановилось. «Завтра меня тут не будет», — напомнила себе Катя и лишь поэтому не завопила.

Когда причесанная, накрашенная, разодетая и забитая тьмой советов девушка шагнула к вероятному избавлению от общаги, а прочие разбрелись, возле Трифоновой задержалась Алла Павловна. Ничего хорошего это не сулило. Ученая дама растолстела и окончательно махнула на себя рукой. Зато повадилась указывать другим направление к благополучию. Обшарпанный такой столб с ржавой табличкой, на которой стерлись буквы. Любой при виде него разворачивался в противоположную сторону.

— Ты такая невеселая ходишь, — поделилась впечатлением Алла Павловна. — И уже давно. А молодость случается раз в жизни, извини за банальность. Начни выбираться в пир, мир и добрые люди, не кисни здесь. Я тебе сто раз говорила: не твое это место, погубит оно тебя.

— Было бы с кем выбираться и к кому… — мирно ответила Катя. — А просто так шляться глупо.

— Если сиднем сидеть, никогда не будет. А выйдешь, сразу познакомишься. Запишись на какие-нибудь курсы. На бальные танцы, на восточные. На йогу — это модно. И не дорого, раз так много объявлений.

— Не хочу. Туда наверняка ломанулись те, кто много воображает о своих чарах и талантах. Противные стервы.

— Катя, так нельзя. Не желаешь к ним, запишись волонтером в какое-нибудь общественное движение. Только прибейся к ровесникам.

— Алла Павловна, я целыми днями вожусь с больными людьми за крохотную зарплату. Вы серьезно думаете, что бесплатно помогать несчастным по выходным — это то, чего мне не хватает? Нет, благодарю.

— Но нужно же тебе где-то встретить молодого человека! Его надо активно искать.

— Не хочу.

Катя вздрогнула от слов «активно искать». Андрей Валерьянович Голубев случайно нашелся. И печальный конец их истории — тоже случайность. А если бы она его вычисляла по медицинским карточкам, изобретала повод заглянуть, соблазняла, и потом такой облом? Невезуха, венчающая отсутствие усилий, — это одно. И совсем другое, когда она, проклятущая, эти усилия гробит. Хватит о неудачах, сил нет. Интересно, победы вспоминаются так же часто, как провалы? И с кем и на что играть, чтобы выиграть и гордиться собой? Вот если к обычной бездомной медсестре как-нибудь когда-нибудь прибьет какого-нибудь мужчину. Тогда грянет жизнь не на черновик — набело, и они вдвоем решат, на какие курсы записываться и с кем общаться.

Трифонова не собиралась мстить разбередившей душу женщине. Просто знала, что предстоит только одна ночь в общежитии, и не смолчала:

— Я тоже выскажусь, не обижайтесь. Идите-ка вы домой. Не кисните здесь. Не ваше это место, оно вас погубит.

В глазах Аллы Павловны, светлых, чуть навыкате, вмиг появился избыток влаги. «Я всего лишь вернула ей ее же слова, — неприязненно подумала Катя. — Значит, она мне такое говорить может из лучших побуждений, а самой невыносимо больно слушать? Придется». И Катя не остановилась:

— Правда, у вас есть однокомнатная изолированная квартира. В ней даже втроем просторнее и спокойнее, чем в здешнем гадюшнике. А дочка с зятем неплохо растянули медовый месяц. Года на четыре? На пять? Теперь пусть зарабатывают себе на жилье. Взрослые люди. Наглые люди. Выдворили хозяйку…

— Не смей! — крикнула героическая мать. — Мне никто не запрещает возвращаться. Я сама тяну время ради счастья своего ребенка. Тебе не понять.

— Куда уж мне. Если вы не обманываете, если они действительно не врезали новых замков и не гнали вас с порога кулаками, то почему вы еще мрачнее, чем я? Почему бросили читать и начали есть все подряд? Почему не накручиваете волосы на бигуди, гардероб запустили? Тут ведь есть и прачечная, и гладильня. Потому что совершаете подвиг. А его никто не ценит. Ни родные, ни наши. Как будто каждая мама обязана уйти из дома после дочкиной свадьбы. Так вот, я ценю. Поэтому и говорю вам: «Хватит, Алла Павловна. Возвращайтесь. И мешайте, активно мешайте домашним своим присутствием. Жить в тесноте семьей не легче. Как бы труднее не оказалось. Тоже подвиг. Вашим с вами неохота будет толкаться, станут искать выход. И найдут, и переедут быстренько, не волнуйтесь. Они молодые и вдвоем. Признайтесь, наконец, что вы не сильнее всех. Да, еще… Не позорьте дочь, не являйтесь распустехой. Почистите туфли, отутюжьте юбку и блузку, завейтесь, накрасьтесь влегкую. Интеллект и ухоженность зрелой женщины действуют на молодых мужиков как команда „Фу“. Так что зять сразу поймет, где его место в вашей квартире. На коврике у порога. Да, да, „интеллект и ухоженность зрелой женщины“ — ваша фраза, хотя концовка у нее была другая. Тут не я одна научилась кудряво выражаться благодаря вам. Девки пристойную речь впитывают как губки. Спасибо».

Реакции на свою то ли отповедь, то ли проповедь Катя Трифонова не видела: договорила и ушла, не оглянувшись. Ей было неловко. Потому что напоследок она решилась передать Алле Павловне слова своей бабушки. Мягкий вариант. Та интересовалась окружением внучки и быстро решила житейскую задачку, с которой кандидат наук и доцент не справилась: «Вот неразумная! Дала бы детям месяц помиловаться и вернулась, была бы лучшей матерью и тещей на свете. А теперь они волю узнали. Начнет тенью ходить, в кухне на полу спать и все равно останется кругом виновата. Но надо идти назад и хозяйничать крепко, иначе на пенсии ей и общежитие станет не по деньгам. Будет бомжевать. Или додумается до греха и, чтобы у молодых под ногами не болтаться, залезет в петлю». «Мне ее стойкость нравится. Может, стоило объяснить, что не я это предлагаю, а семидесятилетняя женщина, которая давно разочаровалась в людях? — гадала Катя. — А то еще оскорбится».

Однако следующим вечером Алла Павловна желала ей удачи как ни в чем не бывало. Только ела очень много, пила водку и не смотрела на людей. А девчонки расчувствовались по-настоящему.

— Катька, ты особенная! — сообщали ей на разные лады. — Так недолго с кем-то встречалась два года назад, а он тебе сапоги, сумку, платье, колечко и цепочку золотую подарил. И ведь ты не ревела, когда перестала у него ночевать. Значит, сама с ним порвала. А нас все обирают, прежде чем бросить. Теперь, видно, решила на мужиков не ставить. Сама нашла хорошую работу. А нам только зарплату снижают и грозят увольнением. Вроде тихая, не суетишься, с места не двигаешься, а тебя вверх несет. Умная ты. И очень везучая…

Минут через пятьдесят тосты иссякли, и соседки увлеченно загомонили про общежитские дела. Катя встала, принесла из холодильника добавку колбасы, потом огурчиков, затем сока. А когда на нее, хлопотавшую, перестали оглядываться, бесшумно вытянула из-за двери легкий чемодан и удалилась на другой конец города. Она ничего не чувствовала, будто двигалась по подземке мысленно. Собственное равнодушие было главным итогом ее жизни в тот момент.

«Вот оно — проклятье упущенного шанса, — лениво думала Катя Трифонова. — Месть судьбы за пренебрежение ее даром, за то, что не впилась в Голубева зубами и не выгрызла завещание сразу». Недавно на экзамене ее признали небездарной. Она такая и есть. Рано или поздно должны были встретиться нормальные люди и оценить. Теперь будет больше денег. Но за них все нервы вымотают. И если копить на первый взнос по ипотеке, а потом гасить долг с огромными процентами, ее существование не будет райским. Годам к пятидесяти расплатится за однушку. Великолепная перспектива. Девчонки в общаге иззавидовались сапогам и цепочке. Молодец, раскрутила кого-то, заслужила. Но поведай она им, что упустила, безжалостно издевались бы. Комнату сняла? Заживет в чистоте и покое? Да что это по сравнению с домом Голубева! В общем, то, что должно быть упоением переменами, стало горечью. Как она была бы счастлива, не прибейся в свое время к Андрею Валерьяновичу. Работа в частной клинике — ею бредили все знакомые медики. Прощание с общежитием — мечта каждого, кто хоть на час там задержался и не успел напиться до скотства. Катя летала бы, напевала шлягеры и строила великие планы.

И, лишь очутившись на улице в другом конце Москвы, она поняла, что до ее бывших мест работы, жительства и сожительства полтора часа езды на маршрутке и поезде. В ее власти никогда больше их не увидеть. Бескрайний город врачевал разлуками и спасал цейтнотами. Миллионы людей искали в нем себя и выбирали друг друга. Из нее действительно ничего не выйдет, если ей не удастся соответствовать этому масштабу. И еще есть мир, в котором эта громада не единственная. «Ой, а скоро Луну и Марс обживать начнут, держи в голове на случай, если Землю перерастешь», — усмехнулась про себя Катя Трифонова, сообразила, что выздоровела, но радости почему-то так и не ощутила. Вернее, прежней безумной радости, когда точно знаешь, что все у тебя будет хорошо, так хорошо, как тебе сейчас и вообразить не удастся. Она взрослела на собственных глазах, но не догадывалась об этом.

2

— Зажим! Еще зажим! Сушить! Сушить!!!

Катя Трифонова ловко подавала стерильные тампоны. Надо же, мелкие сосуды давно прижигают лазером, чтобы не кровили, а рык хирурга, требующего металлические прищепки и куски марли, часто и вдруг раздается в операционной. Такая работа — чинить больного изнутри — сплошные неожиданности. И справляться с ними необходимо мигом.

Медики — народ циничный, как все профессионалы, точно знающие устройство тех, кем они занимаются. Имеющие дело с неодушевленными предметами страдают меньше, потому что не так быстро лишаются веры в человека. Им все кажется, будто тот справится с вещью, когда приспичит. Врачи же усмехаются: с собой должен справляться, а это в отношении большинства маловероятно. В общем, своим на вопрос, как ей новое занятие, Катя могла честно ответить: «Блаженствую». И никто от нее не отшатывался в суеверном ужасе, представив, что его усыпленное распоротое тело вызывает у молодой женщины наслаждение. Коллеги понимали, не о внутренностях речь, а о чистой, слегка разреженной атмосфере спасения жизни человека, когда сам человек не мешает. Это, очнувшись от наркоза, он поначалу будет глядеть на спасителей с благоговением. А потом начнет рассказывать, что ему не то вырезали, гады, за его же деньги. И самое мерзкое — не пришили того, что сделало бы его молодым и беспечным. В этом смысле богатые мало чем отличались от неимущих. Отношение к тем, кто помогал вернуть здоровье, формировала только культура, а не содержимое бумажника. Но Катя с недужными теперь почти не общалась. Она истово служила хирургу, готовя операционную к священнодействию и вкладывая в его руку нужный инструмент. Такое участие в исцелении оказалось как раз по ней.

Частная клиника с идеальным порядком, обеспеченные больные и их вежливые родственники смягчили ее жесткий норов, как горячий кофе — сухарь. Несправедливость мироустройства, конечно, продолжала грызть бунтарку волчьими зубами. Но оказалось, что если ты не твердокаменная, а хотя бы пластичная, то тебе не так больно. Однажды миллионер вдруг ломанулся за грань граней после долгой удачной операции, и сестра Трифонова искренне зашептала его бесчувствию: «Миленький, хороший, не уходи, пожалуйста. Доктор все сделал как надо. Не думай, что за границей есть врачи лучше. К тому же не доехал бы ты до них. Тебя на стол еще вчера надо было класть. Сегодня еле успели. Но успели, поверь. У тебя же все есть — интересное дело, роскошная квартира, громадный загородный дом, семья, возможность путешествовать. Чего не живется-то, а? Живи себе и живи. Разве тебе на тот свет торопиться? Нищие вон за этот цепляются, калеки, бомжи». И сердце пациента забилось, будто откликнулось на эти горячечные напоминания.

Катя соображала, что, пока уговаривала мертвеющего человека, доктора его реанимировали. Но все равно было странно и приятно. Тогда она смущенно приняла свои увещевания за жалость к напрасно трудившимся девять часов врачам. Но через неделю яростно заспорила со своей квартирной хозяйкой. Та утверждала, что «богатым в человеческих условиях на дорогих лекарствах и недомогать и помирать легко».

— Перестаньте! Им тяжелее! — кипятилась девушка. — Они в курсе, что свои платиновые карточки в гроб не возьмут. Все ели-пили, везде жили-были. Но у них такие огромные планы, столько знаний. Поймите, тысячами людей руководят, из миллионов долларов миллиарды делают, а с собственным правым или левым боком никак не договорятся. Палата в клинике, которая для вас невиданные хоромы, для них — убогий сарай.

— Их лечить прибыльнее, вот и защищаешь, — усмехнулась старуха.

— Защищаю? — озадачилась Катя. И согласилась: — Похоже. Самой непривычно. Я раньше таких в глаза не видела и рассуждала как вы. Но вот поработала с ними… Давайте считать, что болеть и умирать всем одинаково.