Всё началось, когда он умер

— Он ее ненавидит и презирает, милая.

— Заврался ты, Андрей. Но я тебя поняла. Если уж импотент — неблагодарная скотина, то нормальный мужик в сто раз наглее.

— Катя, не ровняй ты пенсионера с импотентом, и все у нас будет отлично, — мягко попросил Андрей Валерьянович.

Но девушка ничего не могла с собой поделать — солидный возраст был уродством. Ведь связью с ним она даже перед девчонками не могла похвастаться. И инвалид по возрасту должен был это понимать. Стол, дом, удовлетворение женских прихотей любого рода — плата за то, что до него снизошли, предпочли его более молодым и современным. Его одного — многим! Мало ли что с Андреем случится, старик ведь, как ни хорохорься. Разве плохо иметь под боком медика, способного оказать экстренную помощь и обеспечить профессиональный уход? На свою грядущую дряхлость работает, все честно.

Если бы о подобных рассуждениях узнал Андрей Валерьянович, он признал бы их логичными, верными, но прогнал бы мыслительницу к чертовой матери. Однако Катя озвучивала не все, что приходило ей в голову. Да и не основательными приходами это было, а, скорее, краткими набегами. Зато разглагольствовать о том, что люди пожилые погрешили как молодежи и не снилось, она позволяла себе вдоволь.

— Ты требуешь, чтобы я ушел в монастырь? — осенило однажды Андрея Валерьяновича. — Или аскетствовал в миру, одобряя любые твои выходки? Тебе только квартира нужна?

— Перестань! — закричала Катя. — Я никогда не спрашивала тебя о прежней семье или семьях. Я не пытаюсь выяснить, разведен ты или вдовец, сколько детей, внуков, племянников ждут, когда ты загнешься, чтобы воевать за наследство. Я даже не интересуюсь, приватизирована ли твоя квартира. Цени!

— Ценю, вот это ценю, — быстро признался Андрей Валерьянович и посмотрел ей в глаза.

В глазах ее сияла ярость, несовместимая с ложью кому-нибудь, кроме самой себя. Андрей Валерьянович сначала подумал о шампанском, а затем понял, что и так развеселился. Дело в том, что он никогда не был женат. И детей не наплодил — не беременели от него женщины. Так что надеждами на завещание его последняя неукротимая дурочка и могла бы тешиться. «Ладно, получишь ты от меня когда-нибудь королевский подарок и не помянешь лихом своего старого Андрюшу. Ну а вариант сюрприза ты сама выбрала, когда не стала спрашивать, выяснять и интересоваться», — мысленно пообещал Кате Андрей Валерьянович. И она, будто уловив что-то, расслабленно повисла на его шее:

— Давай прекратим этот меркантильный разговор. Я довольна и возможностью отдыхать здесь от общаги. Отъедаться. Отсыпаться. Любить тебя. Это правда.

Андрей Валерьянович вознаградил ее чувствительность: достал бумажник и выдал деньги на сапоги, как и собирался еще до ссоры. Катя сухо поблагодарила. Урод вел себя надлежащим образом. Чудной, милый, щедрый ее урод. «Как странно, — подумал Андрей Валерьянович. — Где-то дают женщине на хлеб, где-то на обувь, где-то на машину. Будущие покупки разнятся в цене и качестве, но смысл один: мужик дал, баба взяла и истратила. И ощущения у всех дающих и берущих примерно одинаковые. И неизвестно, почему мне стало так тоскливо. Не жалко ведь для девочки ничего».

К родителям в этот отпуск Катя не поехала. Написала, что поучится на курсах повышения неведомой квалификации. Они не ждали телефонных звонков — дочке приходилось экономить каждую копейку. Общежитскую койку Катя тоже не бросила. Просто приходила к Андрею Валерьяновичу два раза в неделю и оставалась ночевать. Остальное время шлялась по магазинам, пристраивая по мелочи отпускные, и выговаривалась в пятиместной комнате на общественно-политические темы. Она не сразу заметила, что ее внимательно слушают. Раньше сразу велели бы заткнуться: соседок после работы хватало только на обсуждение сериалов. Катя решила, что пробудила самосознание народа. Но в женщинах бродило любопытство и желание подкараулить и не вспугнуть ее откровенность про их, про девичье. Потому что, призывая кары на головы правителей, она вытаскивала из сумки дорогую косметику. Или уходила в китайских тапочках, грозясь выступить на первом попавшемся митинге или примкнуть к близким ей по духу пикетчикам, а возвращалась в хороших импортных туфлях. Ну не на улице же такие за сочувствие идеалам раздавали.

Соседки очень быстро разобрались в Катином новом расписании и наловчились сдавать ее койку, пряча на ночь хозяйкино постельное белье. Они осторожно подшучивали и расспрашивали, но скрытная Трифонова объясняла лишь, что вроде бы подцепила на крючок собственной неординарности одного типа. Это они и сами поняли. Что не жмот, тоже. Сгоряча решили: он активист какой-нибудь партии и клюнул на Катькину политическую жилку, чем бы та ни была на самом деле. Единомыслие сближает. Спаривает даже, ведь и партийцы, и нравственно зрелые гражданки — люди, не животные. Но женщинам была нужна история, описание внешности и интерьера, цитаты. Катя же в чащобу подробностей никого вести не собиралась. Изредка угощала вином, конфетами, фруктами, вклинивая праздники в их вечные водочно-колбасные будни. И они как могли премировали ее — разрешили трепаться в надежде, что все равно проболтается о личном. Только Алла Павловна устроила некрасивую сцену, окончательно подорвав веру народа в облагораживающее воздействие научного труда на женскую личность.

— Ужаснулась бы, изменила бы свой образ жизни, пока не погрязла, пока не поздно, — вопила Алла Павловна. — Ты не базарная торговка, а медицинская сестра. Выйди замуж…

Базарные торговки ее впервые выматерили и объяснили, что стоят на торжище плечом к плечу не с занюханными кандидатами, как она, а с докторами наук. Две самые неразвитые и пошлые, с точки зрения Аллы Павловны, девки предъявили красные университетские дипломы, а слова «математическая лингвистика» едва не лишили ее сознания. Она упомянула Бога и была проинформирована о том, что тут все веруют и в церковь ходят чаще, чем по кабакам. У Аллы Павловны серьезно поинтересовались: кто она такая, чтобы поучать их? У нее иномарка, дворец, валютный счет в банке? Ее носит на руках шикарный муж? Любит дочь? Уважает зять?

— Не смей изводить Катьку, — грозно велели в сущности спивающиеся недорогие шлюхи высокоморальной интеллектуалке. — Из нашего дерьма выбираются с двухсотой попытки. И за каждую из наших, кто преуспел, мы рады, слышишь, завистница жалкая? Водочки примем, выровняем в себе все потенциалы и радуемся, будто за себя.

— Я полагала, что она не ваша, — горько призналась Алла Павловна.

— По бабской принадлежности, по одинокому тарану с житухой — наша, — уверили ее.

— Пусть будет как вы говорите, — сказала Алла Павловна. И вдруг дернулась всем телом и заплакала: — По этим критериям и я вам не чужая.

Сразу после проявленной слабости в чужие жестокие глаза бросился ее безобразный самодельный начес, слишком теплая и темная для июльской жары юбка и отросшие, скопившие в углах уличную грязь ногти на толстых волосатых ногах.

— Да тебе до нас еще расти и расти, — сообщили ей.

«Опускаться и опускаться», — хотела поправить их Алла Павловна, но вовремя опомнилась. Все равно скоро возвращаться домой. Общежитское начальство уже «вспомнило», что она «не ведомственная». А денег на новую взятку у нее, в отличие от этих разношерстных сук, не было.

Катя опрометью выскочила из комнаты в самом начале разборки. Ей было так стыдно перед Аллой Павловной и за Аллу Павловну. И ни выбрать, ни примирить в себе это она не могла. Вновь приключилась с ней беда, которую Анна Юльевна Клунина определяла длинно и скучно: «От Трифоновой правды не добьешься». А какой правды? Анны Юльевниной? Аллы Павловниной? Правды вообще для Кати не существовало.

Андрей Валерьянович Голубев тоже с тревогой наблюдал за Катей. Такого прихотливого и причудливого отношения к людям он еще не встречал.

— Андрюш, я полпалки колбасы откромсала, девчонок угощу! — крикнула ему из кухни Катя.

— Пожалуйста. А какой сегодня праздник?

— Никакого. Наоборот, все на мели и голодные. Жалко же. Я тут обжираюсь, а у них штаны и юбки на ходу падают.

Андрей Валерьянович, пребывая в умилении от Катиной сердечности, через несколько дней кинулся к бутылке хорошего сухого вина, неожиданно возникшей в холодильнике и не оказавшейся миражом. Но был свирепо остановлен:

— Не трогай! Это для баб из общаги, чтобы не возникали из-за койки. Приезжей родственнице, видите ли, приткнуться некуда! Только на мое место! Указывать они мне повадились, где, когда и сколько раз ночевать.

И наконец, уходя как-то утром с коробкой конфет, Катя беззастенчиво ворчала при Андрее Валерьяновиче:

— Корми их, тунеядок, для поддержания добрососедских отношений, только бы не нагадили тебе со скуки. Сволочи прожорливые. Сами и хлеба на общий стол не выложат. Зато у каждой баксы в трусах зашиты.

Надо ли говорить, что и колбаса, и вино, и конфеты покупались на деньги Андрея Валерьяновича. Но он только добродушно усмехался — невольная благотворительность, женщина подает что-то ближним во спасение мужской души. Одно волновало его по-настоящему — добрый ли Катя человек.

— Я тебе пакостила? Нет. Значит, для тебя — добрый, — учила его Катя.

— Милая, каждый, разбираясь в другом человеке, силится выяснить одно: можно ли рассчитывать на сегодняшнего ангела завтра.

— Силиться можно. Можно рассчитывать и просчитываться. Все можно. И главное — всем, — щедро допускала Катя и замолкала.

Однако ни добрую, ни злую молодую любовницу на пенсию еще никому содержать не удавалось. За три года благоустройства своего дома Андрей Валерьянович вызвал уважение у мужиков из независимой ремонтной бригады, к помощи которых прибегал в особенно сложных случаях. Там объединились только профессионалы его возраста, распростившиеся с одним и тем же строительным управлением. Их презрение к «мастерам» из ближнего зарубежья было столь велико, что даже в качестве подъемных механизмов они использовали своих сыновей и внуков. Получив от таких людей настойчивое приглашение к совместному труду, Андрей Валерьянович назвался отделочником и, кряхтя поначалу, полез в кузов мелкого бизнеса. До появления Кати он подменял заболевших или единственного специалиста, обладавшего не навыком, а даром божьим, который мог клеить обои на мокрую корявую стену, и они держались лет двадцать, и которому прощали редкие, но меткие запои. Теперь приходилось работать ежедневно с утра до обеда. Деньги были. Свободное время оставалось. Здоровье не страдало. Мастеровые оплачивали скорее его вкус и талант прекратить колебания заказчика, вроде «синий, нет зеленый, нет, розовый», чем мышечные усилия на стремянке. Андрей Валерьянович нравился своенравным мужикам еще и потому, что не курил и легко обходился без разговоров по душам.

Катя не спрашивала, где он проводит первую половину дня. Обязанности жены ее не прельщали. Наоборот, она сонно приветствовала его сборы «по делам», распластавшись между накрахмаленными в прачечной простынями и предвкушая утро наедине с собой. Добросовестный труженик воображал, что она спит до полудня, после того как закрывал входную дверь. А Катя, не помедлив и минуты, вскакивала с кровати, включала телевизор или музыкальный центр, варила кофе, лепила себе пышные рукава и воротники из пены в широкой ванне, вымазывалась с головы до ног кремом, напевала. Потом с час моталась голой по квартире: то съест сладкого, то пороется в шкафах, то потанцует перед зеркальной стеной в прихожей. Наконец, она одевалась и уходила. Чистые ванна и раковина, убранная посуда, застеленная постель — в отношениях к местам общего пользования чувствовалось мудрое воспитание коллектива. Мест индивидуального пользования Катя не знала. Она уехала из дома слишком рано, еще до того, как родители поняли, что дочь иногда нуждается в одиночестве. И теперь лишь играла в эти самые места, когда оставалась в квартире Голубева одна.

Так, забавляясь ощущениями, Катя Трифонова и взяла однажды с резной полочки возле телефона записную книжку Андрея Валерьяновича. Ее страницы были непривычно густо испещрены именными символами множества каких-то людей: Алешка, Борис Львович, Ленуля, Котов, Самойлов А. Г., Татьяна Геннадиевна, Юляша… Она знала, что Голубев не пользуется сотовым телефоном. Объяснял он это незатейливо: доступность связи разучит людей беречь друг друга. «Человек испытал обиду, удивление или восторг и немедленно сообщил об этом всем знакомым. Что хорошего? Сам быстро избавился от ощущения, стоило только им поделиться. Не обдумал, выводов не сделал. Других выдернул из их личного настроения и состояния. Я уж не говорю о том, что работать помешал. Нельзя так, — занудствовал мудрец. — А пока до стационарного аппарата доберешься, вникнешь, кому именно нужно рассказать и как или вовсе к трубке не прикоснешься». — «Ретроград! — клеймила девушка. — Во всем у тебя китайские церемонии. Наверное, один на всем белом свете радуешься, что письмо из Москвы в Москву две недели идет. Тебе все люди — чужие. А друзьям надо отдавать впечатления и эмоции как только, так сразу. В конце концов, если они заняты, пошлют подальше». «Пошлют-то пошлют, да уже выйдут из себя. Им заново придется сосредотачиваться», — упорствовал Андрей Валерьянович. И своей вредностью только подтверждал Катины подозрения: ему не от кого ждать звонков и некому звонить. И вдруг сюрприз — длинный перечень контактов. И вся толпа народу, как ее старик, прежде чем контактировать, «обдумывает и делает выводы»? И без сотовых обходится? Сектанты какие-то. С ума сойти!

Катя тоже пару раз, когда еще не было денег на скромный мобильник, покупала красивые блокноты с безукоризненно ладными буквами алфавита на гладких страницах. В первый она занесла ориентиры одноклассников, сокурсников из медицинского училища и ребят из туристского клуба, с которыми ходила в однодневный поход за приключениями. Вскоре три-четыре телефонных номера и адреса запомнились наизусть, а остальные оказались ненужными — с людьми либо ничего не получилось, либо получились одни неприятности. Стоило Кате открыть блокнот, как настроение портилось. Чтобы хитро оправдать стремительный уход из своей жизни большинства знакомых, Катя втиснула под нынешним стародавний адрес тетки, перечеркнула его и сделала пометку: «Переехала». Целую страницу извела на сведения о прабабушке, чтобы признаться затем крупно по диагонали: «Умерла». Не помогло. Катя вымарала самые неприятные ей с некоторых пор фамилии, и экземпляр почти художественной продукции полиграфического комбината стало противно брать в руки. Тогда Катя сожгла в дачной печке свой первый рукописный учебник человеческих взаимоотношений. И напрасно. Прошло бы время, захватив с собой подробности нанесенных ей обид, и Катя смогла бы найти в блокноте статистику эффективности своих знакомств. Листала бы страницы и видела бы, сколько непереносимого удалось перенести, сколько нестерпимого вытерпеть, сколько незабываемого забыть.

Вторую книжку Катя купила, устроившись на работу. Светло-голубая бумага, изображавшая внутреннюю сущность темно-синей кожаной обложки, заставила Катю раскошелиться. Все, что невзначай может тронуть человека, в конечном счете заставляет его раскошеливаться. В общежитии девушка, тщательно соблюдая правила каллиграфии и чистописания, доверила красивому приобретению адреса и телефоны родителей, родственников, Анны Юльевны и поликлиники. Получилось мало, но в огромном городе новые сведения должны были покрыть странички частым узором на радость готовой любить, дружить и просто знакомиться со всеми подряд Кати. За год роскошная записная книжка ни разу не понадобилась. Поликлиника оказалась удобнейшим местом, где в случае нужды Катю мог найти каждый. Но никто не приглашал ее к себе, не предлагал звонить. А сама она, спросив пару раз: «Как с вами связаться?» — получала уклончивый ответ: «Я забегу к вам на работу, когда буду рядом». И после этого прекратила любопытничать.

— Катенька, — сказал Андрей Валерьянович, проникшись сочувствием к печальной участи двух блокнотов, — ты ежедневно можешь понадобиться тьме-тьмущей людей. Но нужны ли они тебе? По-моему, нет.

— Нужны, Андрюшенька, нужны на равных условиях, — размягчилась до ласки Катя.

Она возжелала безвозвратно втянуть в себя какую-нибудь мудрость, совет, объяснение, наконец. Ведь у него была такая записная книжка!

Но Андрей Валерьянович не собирался продолжать душещипательную беседу. И девушка растеклась прямо ему под ноги морем нежности и любознательности:

— Андрюшенька, хороший мой, ведь их только бесплатные уколы заботят. Или курс физиотерапии за поддельные французские духи. Или консультация Анны Юльевны за скромный тортик. Частники рекомендуют, а они из экономии тащатся к нам: Клунина подтвердила, что лечение назначили правильно, Трифонова договорилась с девчонками из процедурного. Наши, поликлинические, тоже берут, но не дорого.

— Это нормально, рыба ищет где глубже, а человек — где дешевле, — опрометчиво покинул твердую почву загадочности Андрей Валерьянович. — Правда, для большинства «дешевле» и «лучше» — синонимы. А ты проси номера телефонов на случай, если тебе понадобятся их услуги. Не продиктуют, гони в шею. Или назначай невыгодную им цену.

— Андрей, — снова съежилась и отвердела Катя, — я говорю не о деловых контактах.

— Но других не бывает, Катенька. Люди сходятся только с полезными для души и тела людьми. Не надо стесняться просить. Не надо жадничать, когда отдаешь. А если наловчишься обосновывать требования и получать безвозмездно, преуспеешь во всем.

«Чертов атеист, — обозвал себя Андрей Валерьянович, — ведь с ребенком разговариваешь. Ну хоть намекни на высший суд. На то, что не все деловиты до беспредела в этом мире». Но он промолчал. Двусмысленность его высказывания о пользе как обязательном условии сближения погубила Катин порыв к искренности. Девушка обратила внимание Андрея Валерьяновича на телевизионного ведущего, и развязный извращенец умело овладел обоими, не сходя с экрана.

В другой раз Андрей Валерьянович умудрился за пару минут доказать Кате, что давеча делился не собственным опытом и этим рецептам достижения успеха не очень-то следовал. Он обмолвился, что всю жизнь испытывает благодарность к одному человеку. Рассчитывал на вопросы, но получил издевательский ответ:

— Много же ты занял, если до кончины нужно расплачиваться.

— Милая, я получил помощь не взаймы, — возмутился Андрей Валерьянович. — Благодарность — духовная категория, в отличие от оплаты.

— Да ну? То-то ты десятилетиями добром своего святого поминаешь. Одним только чистым чувством сто раз подарок отработал. Умные люди ценят слова: «Век буду за тебя молиться». Только не верят. Просящему надо взять, а дающему дать. И если второму не приспичит по каким-нибудь личным мотивам облагодетельствовать, ничегошеньки первый не получит.

— Он сам предложил! Я не смел рассчитывать на его поддержку! — возопил уничтоженный развенчанием «своего святого» Андрей Валерьянович.

— Тем более. Ему это тогда было нужнее, чем тебе. Повезло, что ты подсуетился. Не понимаешь? Ну, вовремя попался на глаза. А то кто-то другой получил бы все. Ты же назавтра и кивка не удостоился бы. Наверное, как раз перед вашей встречей он кого-нибудь обобрал до нитки или обидел до смерти. Вот и поправился тобой, как алкаш утренней рюмкой. Этот тоже начинает видеть свои вчерашние безобразия в приемлемом ракурсе после опохмела.

— Катька, а ведь ты не выживешь, — ужаснулся Андрей Валерьянович. — Тебя соплеменники растопчут. Их надо хвалить, подбадривать, оправдывать вслух.

— Идиот, — припечатала Катя. — Да любой из них предпочтет рубль твоей старомодной моральной поддержке.

— Это теоретически, — постарался не обижаться на «идиота» Андрей Валерьянович.

— Нет, Андрей. Запад вон давно осознал, что пособия неудачникам надо платить, трудоустраивать в соответствии со склонностями, а не в церковь загонять.

После этих слов Катя сникла и запросилась спать. Утешать ее привычным мужским способом Андрею Валерьяновичу ни в голову, ни в другое место не пришло.

В постели Катя мысленно порассуждала о том, что подонки не могут существовать без так называемых порядочных людей. Кого тогда они будут обманывать, обворовывать, унижать, спаивать? Тех, кто то же самое проделывает с ними? Это — вечная война нервов, а человеку свойственно расслабляться. Поэтому надо, чтобы у того, за чей счет ты преуспеваешь, существовало табу на подобные твоим действия. Иначе придется неустанно совершенствоваться в жестокости, а это по силам единицам. Какой мелкий разжиревший пакостник свяжется с заведомым мерзавцем и садистом? Большинство струсит.

Катя давно решила, что никогда не будет порядочной, в смысле «униженной и оскорбленной». Тем сильнее не нравилось ей поведение Андрея Валерьяновича. Делает из нее кретинку! Чтобы человек с такой записной книжкой давал советы, как достичь полного одиночества, и представлял их патентованными средствами для достижения популярности среди знакомых? Наверное, Катя просто не вписывалась в его компанию, которая осенью съедется в город с курортов. Надо бы побольше разузнать об этих людях и постараться соответствовать. А то морочит ей голову деловыми контактами с Ленусей или Юляшей! Со скромным желанием стать своей в обществе друзей и подруг Андрея Валерьяновича Катя и заснула. Хозяин приютившего ее дома запоздало испытал другое желание, но так и не добудился спорщицу.

Катя Трифонова не расспрашивала Андрея Валерьяновича Голубева о его прошлом, потому что в отношениях с любовником надежно оперлась на свой медсестринский опыт. Другого у нее пока не было. Вот Анна Юльевна Клунина — лучший доктор в поликлинике — предпочитала выслушивать жалобы больного пять минут, затем три минуты пугать его вопросами, подразумевающими краткие однозначные ответы. И для участкового приема это по-божески, потому что некогда разговаривать — очередь в коридоре громадная. За отведенное благодушным терпением доктора время на треп пациент успевал, мимоходом бросив: «Голова болит, кашляю сильно», уведомить медиков о вымирании родных от рака, пожаров и всяческих аварий, о неверных мужьях и женах, неблагодарных детях, крохотной пенсии, маленькой зарплате, начальнике — сволочи последней — и продавщице из молочного отдела в гастрономе возле дома — хамке. Никогда люди не говорили о вкрапленных в их жизнь наслаждениях, ну хоть о ванне горячей с мороза, не упоминали что-нибудь приятное. Так и Катя предоставила Андрею Валерьяновичу право на пять минут. Он им не воспользовался. И уточнять в течение своих трех минут Кате было нечего. Знала бы Анна Юльевна, как медсестра использовала ее экспресс-метод сбора анамнеза! Наверняка, усмехнувшись, отметила бы, что предложение раздеться звучит в двадцатом кабинете все-таки после беседы.

Андрей Валерьянович в первые дни близости воспринимал Катю как идеальную слушательницу. И для начала поведал, как на маевке в шестидесятом году ухитрился трахнуть незакомплексованную деревенскую деваху, сидя у общего костра со стаканом самогона в руке. И как совратила его подростком на печи пришедшая в гости родная тетка. После чего Катя гадливо дала ему пощечину и заявила, что ее такие воспоминания не возбуждают. Андрей Валерьянович сообразил: любой эпизод из его жизни может девушке не понравиться. Дожил! Это юное циничное создание может плюнуть ему в глаза за выстраданное или одарившее ликованием. И он позволил ей думать про него все что угодно. Поэтому и жили оба настоящим. А вскоре стали уважать друг друга за сдержанность. Ибо избежали хотя бы проблем, вызванных откровенностью — этой единственной плодовитой дочерью доверчивости.

Андрей Валерьянович почти привык к умолчаниям. И вдруг однажды Катя, кивнув на его записную книжку и презрев вступление, спросила:

— Антипов — это кто?

Увлекательные вечера у них наступили. Голубое небо посерело и провисло, будто сглазили его за лето миллионы придирчивых взглядов. Уже постоянно предлагали друг другу почаевничать. И не тянуло к траве и деревьям. Зато хотелось купаться так, как хочется только весной и осенью, когда еще рано или уже поздно. Андрей Валерьянович как раз дорассказывал до Каменщикова Антона.

Этот Антон, связанный с Андреем Валерьяновичем, разумеется, делами, ехал себе несколько лет назад в машине по городу. В какой? В иномарке, он же не самоубийца, отечественному автопрому не доверяет. А знакомая журналистка Андрея Валерьяновича (на букву Ш, до нее еще не добрались в кратком курсе мифологии) брела по улице и плакала. Завтра надо было представить статью в многотиражную газету. Как она добивалась этого шанса, сколько вытерпела! Статья была написана от руки, ибо портативная машинка сломалась, а на компьютер журналистка еще не заработала. Вообще-то ей раньше везло. Вот, дотянув до последнего в мечтаниях о чуде с доставкой на дом, она и пошагала в итоге по друзьям, тоже пишущим, до невозможности щедрым, душевным и современно оснащенным, одолжить на ночь электронное средство.

И тут удача вильнула хвостом. Кто-то сам работал и собирался предаваться этому сладостному занятию до рассвета; кто-то невесть где развлекался, оставив изнервничавшихся собак хрипло лаять за запертыми дверьми; кто-то валялся пьяным, и родня не желала расставаться с единственной ценной вещью в доме, благословляя в кои-то веки свинство хозяина. Она готова была набрать свой текст и в гостях, но никто не пригласил, у всех в квартирах было перенаселение. Несколько часов поиска немало открыли девушке о приятелях, но закрыли траурным шлагбаумом путь к славной карьере. Она была не настолько юна, чтобы притащить в редакцию рукопись в буквальном смысле этого слова. Тогда возле ее дома и остановилась иномарка, как во сне.

Впрочем, не снилось журналистке такое. Безликий атлетичный мужчина, бывало, заезжал в ее грезы. Но щуплый рыжий парень с напрочь сожранными безжалостным кариесом передними зубами — никогда. Но именно этот неприятный с виду тип и заинтересовался причиной ее нескрываемых слез. Пуганая журналистка благоразумно попыталась миновать преграду в виде машины. Но по причине плохого зрения и излишков влаги в глазницах девушка, осуществляя обход лакированной дверцы на безопасном, как ей чудилось, расстоянии, наткнулась на нее, проклятую, взвыла от боли и остановилась. Потом с мыслью: «Хуже уже не будет» — плюхнулась на манящее и нормальных, и сумасшедших сиденье, на котором пылко живописала приключившуюся с ней беду. И не только. Что-то неясное даже ей самой она ему втолковывала и без передышки курила его сигареты. Якобы она с младенчества отдавала людям последнее с чувством незамутненного доверия к себе, ну, не могла иначе. А узнав из Библии, что к этому надо неустанно стремиться, преодолевая то, чего в ней не было, начала страдать. Отдавала по-прежнему, но все ей мнилось, будто теперь она пытается заслужить этим какие-то небесные милости. Она опустилась до счета достойных поступков… Эх, да что говорить, не было в жизни счастья.

Когда она решилась преодолеть уютное притяжение машины, некрасивый мужчина взял ее за основательно искусанный в его шикарной исповедальне локоть:

— Можно я вас осчастливлю?

— Нельзя, иначе я свихнусь, — честно ответила она, ибо богатый любовник и батрачество на цепкую журналистику сочетаются лишь в больном воображении.

— Я все-таки попробую, — неуверенно сказал он. Потом окреп голосом до безумных женских надежд: — На заднем сиденье — две пишущие машинки Olivetti для моего офиса. Одну возьмите. Сейчас компьютерами оснащаемся, это добро подешевело в разы, и я не удержался, взял. Пусть девочки учатся печатать.

Позже журналистка измученной душой не кривила: она хотела, чтобы он предложил ей секс. Хотела забыть о статье навсегда. Редактор представлялся монстром. Друзья, приклеившиеся к своим компьютерам, — упырями. Кроме того, ей вдруг показалось невозможным перепечатать рукопись за несколько часов. Как он вытолкал ее из средства передвижения, как сунул в руки нетяжелую коробку, она не помнила. Долго совсем ничего не помнила. Очнулась по примеру всех баловней судьбы, никогда, впрочем, не оставляющих действенных забот о здоровье, внешности и карьере, со своей родной уже газетой в руках и желанием потратить гонорар на дурацкое сентиментальное объявление: «Низкий поклон человеку из синей иномарки от женщины из весенней тьмы».

Андрей Валерьянович своего мнения по поводу этих россказней не навязывал. Зато Катя, помня собственные усталые блуждания по бульварам во всякие времена года, свои моления об отзывчивом владельце хоть какой-нибудь колымаги, радостно вскрикнула:

— Есть, есть в мире справедливость! Когда очень страдаешь и очень хочешь, обретаешь!

Андрей Валерьянович рассеянно тепло улыбнулся, и Кате стало ясно, что улыбка предназначалась не ей, а всем его друзьям, с которыми постоянно что-то случалось-приключалось. Вроде и трудились они, обеспечивая себе достаток, и детей растили, и любовью занимались, и ели, и мылись, и спали. Но как-то непостижимо для Кати были растянуты их сутки. Они успевали читать серьезные книги, пить шампанское на презентациях, вернисажах, премьерах, наматывать километры, труся по дачным дорожкам в наушниках, пропускающих лишь звуки изысканной классической музыки из японских плееров. И в то же время этих несуетливых господ что-нибудь, то веселое, то печальное, но всегда захватывающее, настигало в ресторанах, лифтах, на улицах и даже дома. Не чета полумертвой после второй смены Кате, которой было необходимо отложить до утра абсолютно все, особенно мысли. А ведь ей недавно стукнуло всего двадцать три года.

Катя знакомила с персонажами записной книжки Андрея Валерьяновича общежитие и поликлинику. Внимая ей, светлела даже мрачная Алла Павловна. И Анна Юльевна отрывалась от карточек, чтобы вздохнуть: «Бывает же такое. А тут живешь как животное. Лишь бы день без несчастья и ночь без кошмара». Да, друзья-приятели Андрея Валерьяновича Голубева и в опытных женщинах не вызывали гнусных эмоций вроде зависти и ненависти, точно сказочные персонажи, заслужившие невероятное счастье умением покоряться чуду.

5

Ясным сентябрьским утром, когда Катя спала в общежитии, Андрей Валерьянович дома переложил голову со своей нагретой подушки на ее холодную и подумал: «Пусть уж девочка ночует постоянно, пусть уж живет». В конце концов, за несколько месяцев их близости Катя ничего страшнее дискомфорта внести в его быт не смогла. «Оформлю-ка я ей дарственную на квартиру», — великодушно прикинул Андрей Валерьянович. После этого он не поплыл в зыби щекочущих душу предположений о форме выражения Катей благодарности, а сел рывком, ощутив противный зуд в позвоночнике. Потом спина откровенно заныла. Затылок компанейски отозвался своей болью на чужую боль. И из непривычного утреннего страдания вдруг выскользнула мысль: «Сколько стариков молодые родственники оставляют без крова. Сколько нынче охотников и охотниц за жильем. Не сдохнуть бы под забором, глядя в освещенные окна своей квартиры».

Голубев поздравил себя. Он понял, что действительно стар. Катю, ничего толком о нем не знавшую, вечно растрепанную неведомыми сквозняками, циничную, отзывчивую, умную, глупую, но прежде всего молодую, сильную и здоровую Катю, Андрей Валерьянович, оказывается, боялся. Сейчас, в накатившей отстраненности, его не волновали ее оргазмы, тонкое голое тело и блаженно разглаженное лицо с запертыми на непрочные крючочки ресниц глазами. Только позавчера его, по-юному разошедшегося в ласках, Катя спихнула с кровати и смущенно хихикнула: «Что ты вытворяешь, старый дурак». Ничего нового для нее он не делал. Просто секунда у девочки выдалась злая. Пожертвовала физическим наслаждением, безумица, лишь бы обидеть, заставить закрыться в ванной и не отзываться на ее явно глумливые вопли: «Андрюшенька, с тобой все в порядке?» «Натрахаешься еще, милая, без удовольствия, пожалеешь и себя, и меня, — предрек было мысленно Андрей Валерьянович. Но горько поправился: — Нет, только себя».

Упрямо стремясь распорядиться собственностью, он решил жениться на Кате и заставить ее хоть отработать уют и комфорт. Однако новый страх: «Отравит медичка, не дрогнет», — вспугнул завещательный раж. Боль в позвоночнике и затылке тем временем прошла. И образ Кати Трифоновой словно остался без плаща злокозненности и привиделся в коротком открытом сарафане неопытности. Да, такой девочке стоит подарить квартиру. Но почему сегодня? Завтра, послезавтра, через год… Куда он заторопился ни с того ни с сего? Катя уже недели две выклянчивает золотую цепочку. Вот ее можно вечером преподнести. Не станет он отказом в такой мелочи мстить любовнице за недостаточную сексуальную искушенность. Обзывается что матерая бабища, а коленки порой сжимает как школьница. Ладно. В конце концов, старым дураком можно назвать только близкого мужчину. Причем рискуя вылететь на улицу в течение получаса.

И Андрей Валерьянович, сделав размашистую зарядку, чувствительно выскребя щеки бритвой, взбодрившись под контрастным душем и позавтракав творогом с абрикосами, отправился на работу. День будто пробежал мимо него, да еще и неслышно, на цыпочках. По пути домой Андрей Валерьянович недоверчиво косился на поднявших воротники плащей прохожих — ему было жарко. Первым делом он распахнул окно в спальне. Затем разделся и улегся в постель. В холодильнике доходило положенные до дегустации сутки мясо с черносливом, и Андрей Валерьянович решил, раз уж обед есть, поспать до Катиного появления. Ему не сразу удалось осуществить задуманное. Задремал, но было очень душно, он мучился, возился, как ребенок, сбивая простыню и одеяло, то бугря, то распластывая подушку. Вдруг от окна подуло ветерком. Наконец-то! И сразу Андрею Валерьяновичу начала сниться какая-то красочная невнятица, нелепица, несуразица. Потом терпимо, но неприятно свело руки и ноги. Видимо, лежал неудобно. Андрей Валерьянович Голубев не знал, что уже никогда самостоятельно не изменит позы. Что он умер несколько минут назад.

Катя Трифонова в это время тряслась в трамвае, словно сгоняла вес на тренажере. Жира на ней не нарастало, так что лишнее она сбрасывала изнутри. С души, наверное. Вдруг вагон, ощутимо дрогнув, остановился. Водитель открыл переднюю дверь и вышел. Катя сразу вспомнила смешное длинное слово «вагоновожатый» и улыбнулась. Тут издерганные вечерние пассажиры услышали негромкие, но кошмарные стенания, заставившие в такт себе вибрировать кишечники, запустившие механизм возникновения спазмов во всем, что находится в человеческих грудных клетках и шеях. Мужчины, стоявшие ближе к окнам, подтянулись на поручнях, словно любопытные обезьяны. Женщины, сидевшие возле этих окон, поспешно отвернулись. Многие зажали уши. Вой продолжился, и вынести его можно было, только заглушив воем собственным. Сотня человек замолчала, а один жалостливо и громко сообщил:

— Только ухо рыжее видно, лохматое такое. Дворняга. Стаями же бегают по городу, стаями. Людей загрызают, движению транспорта мешают.

Водитель, пересиливая себя, наклонялся к колесам, всплескивал руками и беззвучно шевелил губами.

— Ну, поехали уж, сучара! Не вытащишь теперь, смотреть надо было! — заорал грязный пьяный мужик на задней площадке. — Люди, как собаки, каждый день околевают. Вперед давай!

И все, даже плакавшие, согласно закивали, дескать, дозадави ты животное, пусть отмается и затихнет. Бледный пожилой человек вернулся в кабину и двинул трамвай по многочисленным просьбам трудящихся. Люди зажмурились, потом открыли глаза, потом загудели понемногу, заворчали, заговорили. «Не было другого выхода, сынок», — клялась рано постаревшая мать своему сыну-подростку, который, замерев, смотрел на нее вытаращенными глазами и с открытым ртом. «Не было, не было», — вторили ей женщины. «Да не нойте вы! Недавно еду на работу: наш трамвай баба ведет и встречный тоже баба, — хохотнул мужчина, поделившийся до этого наблюдениями о рыжем ухе. — Вдруг между остановками обе как вкопанные встали, высунулись в окна и давай визжать: „Кыш, брысь“. Мы глянули, а по рельсам собачонка кругами бегает, будто хвост свой потеряла. Они переходящих дорогу умоляют: „Прогоните ее как-нибудь“. Еле тронулись».

Кате удалось сдержать слезы. Катя сказала себе, что она медик. Что много мужества и героизма нужно людям, пользующимся общественным транспортом, да и просто живущим на земле. И зверям. Катя неумело помолилась о собаке. И заставила себя переключиться на Андрея Валерьяновича, который в отличие от дворняги был еще жив-здоров и вел себя как последняя скотина. Ведь давно пора было познакомить ее со своими чудесными друзьями. Можно подумать, она не замечала, что в ее отсутствие в доме бывали гости: фужеры в ряд были не задвинуты, мельхиоровые ножи и вилки вызывающе блестели среди темных ложек. Стесняться ее Андрей не мог: двадцатитрехлетней женщиной старик должен гордиться и хвастаться. Иначе сожительствовал бы с ухоженной тетенькой, которой полтинник стукнул. Они теперь такие породистые, такие привлекательные бывают. Заумных разговоров Катя своим вдумчивым молчанием тоже не испортила бы. Что она, враг себе и Андрею? Вот научится беседовать, тогда и осмелится. Между прочим, кое-какой опыт общения с интеллектуалами у нее имелся: поболтают, поболтают о загробной жизни, мировой политике, искусстве, а потом по очереди начинают отводить медсестру в сторону и, упомянув фамилию какого-нибудь профессора, у которого лечатся, оповещают о своей изжоге. Нет, не в Кате причина. Это друзья могут сказать об Андрее нечто, не предназначенное для ее навостренных органов слуха. Напрасно она не интересовалась его биографией. Ведь, пока не расспрашиваешь о личном, человек такой, как тебе хочется. Стоит дать ему повод разоткровенничаться, и он таков, каков есть.

Но теперь, кажется, пришла пора ругаться. Почему Андрей ни разу не предложил ей совсем к нему переехать? Где и кем он до сих пор работает? К станку так по утрам не рвутся. Да и окружение у него интеллигентное. Катя-то сразу его раскусила, хоть и не подала вида. Точно был руководителем на каком-нибудь огромном заводе. А теперь консультирует частную компанию и гребет денежки за бесценные знания. Или продает начинающим давние и благодаря аккуратному использованию сохранившие рабочее состояние связи. Такая обстановка в квартире создается годами непрерывного благополучия. И поесть, попить он умеет. Те магазинные котлеты, которыми он угощал ее при знакомстве, были не привычной пищей. Просто всякие тошнотики напоминали ему детство, сам сказал. А когда Андрей поздним вечером устраивался на диване в атласной стеганой куртке, надевал тонко оправленные очки, открывал твердый черный томик Шекспира, закуривал «Мальборо» и дым сигареты смешивался с паром над золотистой кофейной чашкой, он был похож на аристократа или банкира из кинофильмов. Живьем Катя таких господ не видела, но ведь те, кто снимает, должны отвечать за достоверность образов. Катя побаивалась его в минуты этой похожести и начинала замечать, что сама она в кресло плюхается неуклюже, сок прихлебывает шумно, читает эротические романы и ерзает, словом ее присутствие всегда звучное и беспокойное.

Андрей никогда не делал ей замечаний. К чему бы это? Да уж не к добру! Люди и тех, кто им до лампочки, норовят воспитывать. А те, в ком они заинтересованы, просто обречены выслушивать нравоучения. И еще одна беда — семья. Вот навесит он ей завтра на шею золотую цепочку, приколет к воротнику обещанную еще раньше цепочки брошку с жемчужинкой и скажет: «Катенька, жена завтра возвращается из Европы. Не приходи больше. Отъелась, приоделась, и хватит». Очевидно, поэтому он и не сводит ее с компанией, подлец! Нет, надо все-все выяснить. Хватит изображать из себя сиротку, довольную любой малостью, трахающуюся со здоровым, бодрым, но ведь пенсионером. Чего ради? Практики? В конце концов, она знакомых парней-ровесников из-за него забросила. А скольких упустила, не познакомилась? Это ему торопиться некуда. Не на кладбище же!

Катя вылетела из трамвая и побежала к дому, так ей не терпелось начать допрос. Она привычно отперла дверь своим ключом и обнаружила Андрея Валерьяновича в постели. Не задумываясь, включила свет и дернула одеяло с упреком: «Дрыхнешь?» Она не вскрикнула. Не заревела. Даже не испугалась. Она сохранила к покойникам детсадовское любопытство: какой он, мертвый? Вяло пощупала руку Андрея Валерьяновича, тупо и внимательно осмотрела лицо. Разочарованно подумала: «Так и не поговорили по душам». Прикрыла остывающее тело с головой и пошла в кухню. Сварила кофе, неторопливо выпила и раздраженно пробормотала: «Чушь какая-то». Однако встать со стула, дойти до спальни и еще раз полюбоваться на эту чушь не решилась.

Оценить собственное положение Кате труда не составило. Пожилой человек умер, похоже, от инфаркта. Во сне улизнул из жизни, везунчик. Молодая женщина, участковая медсестра, кстати, входит в его квартиру… А ведь соседи так и не успели догадаться об их связи, думали, она ему уколы делает. Господи, завтра же надо Анну Юльевну вызывать… Нет, «Скорую», и немедленно…

«Нет, немедленно соберу свои вещи и уйду, — пугливо завертелась на табурете Катя. — А утром под каким-нибудь предлогом заскочу, заставлю слесаря взломать дверь и словно впервые увижу труп». Она крадучись отправилась за своей зубной щеткой, тапочками, халатом и косметикой. В шкафу нашла новое платье, явно предназначенное ей. В ящике стола — счета из ювелирного магазина за цепочку и брошь. Катя пошарила в секретере и наткнулась на коробочки с этими украшениями. Она тщательно изучила бумаги Андрея Валерьяновича и убедилась в том, что он не вел дневниковые записи. Маленький сейф, встроенный в секретер, был заперт. В снятом перед смертью костюме Андрея Валерьяновича Катя обнаружила бумажник с пятью тысячами и фигурный ключ. Деньги она выложила на стол стопкой. Легко открыла металлическую дверцу и извлекла два конверта, надписанных «На Катю» и «На хозяйство», в каждом из которых таилось по пятьдесят тысяч, договор владельца приватизированной двухкомнатной квартиры Голубева с жилконторой и паспорт. Документ она захватила в кухню. Катя листала его долго-предолго. Ей становилось все хуже и хуже. Ибо отметок о браке и детях не было. Может, когда-то он становился мужем и отцом, но явно покончил с семейными обязанностями до получения последнего, бессрочного паспорта, то есть почти двадцать лет назад. Одинокий старый владелец квартиры — мечта всех здравомыслящих женщин из общежития.

— Как же ты мог, Андрюша?! — воскликнула Катя. — Оставил меня в общаге на веки вечные. Зачем тебе теперь эти квадратные метры, именно эти? А я была бы тут счастливейшим человеком на свете. Я молилась бы за упокой твоей души честно и серьезно. Я ухаживала бы за твоей могилой до собственной смерти.

Она вздрогнула и затихла. Ужас медленно скручивал ее внутренности в тугой жесткий жгут: Кате послышался шорох в комнате. Она мгновенно представила себе развороченный секретер, пакет с платьем, футляры с драгоценностями, деньги из бумажника, конверты и документы из сейфа на столе. Сейчас войдет ехидный, хорошо выспавшийся Андрей, поукоряет и велит убираться навсегда. От страха Кате захотелось в туалет. Она заставила себя шевельнуться. Прислушалась. И, приволакивая левую ногу, выбралась из кухни в коридор. Заглянула в комнату, там никого не было. Катя поползла по стенке дальше, боязливо приоткрыла нужную дверь — унитаз гостеприимно пустовал. Дергаясь, как припадочная, бормоча нежные увещевания шутнику Андрюшеньке, Катя начала продвигаться к спальне. Неподвижное тело Андрея Валерьяновича лежало под одеялом.

— Не пугай меня, Андрей, — жалобно попросила Катя. — И прости. Конечно, ты не собирался умирать. Просто я невезучая. Горемычная. Злосчастная.

Но простить его не удавалось. Парит там в вечности, ласточка недоделанная, а она в реальности, во времени плачь, дрожи от испуга и решай, что делать. Все-таки мог он, мог заранее о ней позаботиться. Оскорбленно поджав губы, Катя еще раз медленно обошла квартиру. Почти спокойно сложила свои вещи и деньги в самую большую и дорогую сумку Андрея Валерьяновича. Надев цепочку и приколов брошь, кинула туда же футляры. Застегнула молнию. Сожгла счета из ювелирного и опустевшие конверты. Заперла сейф, закрыла шкафы и ящики, вернула бумажник в карман пиджака, вымыла турку и чашку. Потерла ладонями лицо, тряхнула головой, расстегнула молнию на сумке, достала пять тысяч и вернула их в бумажник мертвого хозяина.

— Это твое, это — не на хозяйство и не на Катю. Спасибо за все, Андрюша, — горьким шепотом сказала она и пошла к выходу.