1917 Февраль ↔ Октябрь. Две революции — два проекта

— правая партия Союз 17 октября (октябристы, в основном торгово-промышленная буржуазия),

— буржуазно-либеральный Прогрессивный блок,

— Конституционно-демократическая партия (Партия народной свободы — кадеты),

— две социалистические партии — РСДРП (меньшевики) и социалисты-революционеры (эсеры).

Надо только определиться с процессом, который не обозначен: возникновение Советов. Совет рабочих и солдатских депутатов был создан 27 февраля. Сначала он состоял лишь из интеллигенции, потом в него начали входить представители рабочих и особенно много солдат. Авторитет Совета опирался на идеи, лозунги и постановления собраний, но главное, что за Советом стояла пока что огромная толпа, в сознании которой ее интересы осознавались как причины и следствия, вызревали цели и характер действий.

Сначала победители-революционеры Февраля считали Советы вспомогательной союзной структурой, оказалось, что Временное правительство могло существовать только при поддержке массы населения (особенно солдат), а представителем этой массы стал Совет. Правительство, не имея собственных «мощностей» власти, было вынуждено все обещать и потакать «толпе».

Либералы и меньшевики не поверили в прогнозы Ленина в Апрельских тезисах (а многие из победителей на них не обратили внимания). А он сказал: Советы — ключевой элемент будущей государственности, несовместимой с проектом Февраля, который в тоже время служит инкубатор, в котором быстро растет эмбрион Октябрьской революции. И это для всех кадетов, меньшевиков и эсеров стало эмпирическим фактом — а если бы они изучались реальность в рамках рациональности, не было бы Гражданской войны.

Если это так, то Советы со всеми их атрибутами лучше рассмотреть в главе о проекте Октябрьской революции, но учитывая, что этот эмбрион зародился и вскармливался в лоне Февральской революции.

Будем говорить о Феврале. Деятель масонства меньшевик А.Я. Гальперн писал об активе этой коалиции и об основе их соединения: «Очень характерной для большинства членов организации была ненависть к трону, к монарху лично за то, что он ведет страну к гибели… Конечно, такое отношение к данному монарху не могло не переходить и в отношение к монархии вообще, в результате чего в организации преобладали республиканские настроения, можно сказать, что подавляющее большинство членов были республиканцами, хотя республика и не была зафиксирована догматом организации».69

Но ненависть к монархии — производный фактор, у каждой из партий были разные основания для этой ненависти. Разрушение монархической государственности было средством достичь разные цели с разными временными перспективами, даже и с конфронтацией с вчерашними союзниками. Все эти политические силы договорились выступить в одном строю потому, что ликвидация монархии и установление буржуазно-либеральной демократии (пусть в среднесрочной перспективе) представляли для всех благоприятные условия для движения к своим целям.

В.В. Кожинов, который собрал и изучил основную литературу о российского масонства во время Февральской революции, пишет: «В нем слились воедино влиятельные деятели различных партий и движений, выступавших на политической сцене более или менее разрозненно. Скрепленные клятвой перед своим и, одновременно, высокоразвитым западноевропейским масонством, эти очень разные, подчас, казалось бы, совершенно несовместимые деятели — от октябристов до меньшевиков — стали дисциплинированно и целеустремленно осуществлять единую задачу. В результате был создан своего рода мощный кулак, разрушивший государство и армию».70

Понятно, что такой конъюнктурный политический союз партий с разными целями и векторами движения не мог иметь стратегического проекта, но такую операцию, как молниеносная ликвидация государственности огромной империи, моментальное разрушение институтов сословного общества и отношений собственности, по своим масштабам и последствиями можно назвать катастрофический проект. В этом проекте и не предполагалось, что после взрыва его осколки и взрывные волны соберутся воедино и пойдут по тернистой дороге к светлому будущему. Особенность этого проекта как раз в том, что конструкторы этого взрывного устройства знали, что их заряд после взрыва породит новые проекты, силу и вектор которых будут нельзя предугадать и тем более контролировать.

Деятели буржуазии и либеральной интеллигенции и не собирались запускать революционный процесс. Большинство их предпочитало дворцовый переворот. Партии, которые вошли в революционную коалицию, по-разному объясняли их цели своим сторонникам. Иногда эти объяснения были похожи на оправдания, что несовместимо с мобилизующим проектом.

Так, Керенский утверждал, что монархия сама распалась: «Революция — скорее, результат полного банкротства царизма, чем следствие радикальной идеологии или народного восстания». Милюков уверял: «Произошла самоликвидация старой власти», мол, «невиноватая я, он сам…».

Кадет Маклаков уверял: «Мы не хотели революции во время войны… У нас было опасение, что эта задача — устроить революцию во время войны переменить государственный и связанный с ним общественный строй, произвести эти потресения и благополучно довести войну до конца, — выше сил какого-то ни было народа».71

А.И. Гучков в марте 1917 года на собрании военно-промышленных организаций заявил: «Этот переворот был подготовлен не теми, кто его сделал, а теми, против кого он оказался направлен: заговорщиками были представители самой власти».72

Говорили также, что революция сама опередила заговорщиков, и либералам пришлось взять власть в свои руки. Как говорил Гучков, деятели Февраля считали, что «после того, как дикая анархия, улица, падет, после этого люди государственного опыта, государственного разума, вроде нас, будут призваны к власти. Очевидно, в воспоминание того, что… был 1848 г.: рабочие свалили, а потом какие-то разумные люди устроили власть».

Гучков потом признал, что это представление было «ошибкой». Но и сам он не понял, что произошло. Да, «дикая анархия свалила царя», и вроде бы она «призвала к власти» кадетов и октябристов — а в действительности царя свалила не «улица», а Госдума, генералы и организованные солдаты и рабочие. Но главное — солдаты, рабочие и крестьяне за полгода определились и создали власть и государственность совсем другого типа, а не Временное буржуазно-либеральное правительство — как и пытался объяснить российским либералам немецкий либерал Вебер. Надо было вникнуть, что такое был «архаический общинный коммунизм»! Во многом из-за непонимания культуры масс деятели Февраля и не могли разработать дееспособный проект.

В действительности приготовление структур для дворцового переворота (который стал революцией), началось уже после революции 1905 г. Одной из программ было возрождение российского масонства с помощью главных западных лож, а в 1912 г. — учреждение Великого востока народов России (ВВНР), политической организации, которая служила «подпольем» элите политических диссидентов под защитой международного иммунитета.73

В ноябре 1913 года на совещании октябристов Гучков заявил о невозможности реформировать царский режим. По его словам, «глубокий паралич государственной власти» довел до того, что у страны нет «ни государственных целей, ни широко задуманного плана, ни общей воли». В этом состоянии октябристы, «вынуждены отстаивать монархию против монарха, церковь против церковных иерархов, армию против ее вождей, авторитет власти против носителей этой власти». И вывод: «Россия на пороге новой революции».

С началом I Мировой войны массовое сознание стало меняться, и кадеты опасались, что революция теперь была бы «несчастьем для России», потому что верх могут взять не либералы, а «крайне левые», которые «первыми утопят кадетов, а затем и умеренных социалистов». Еще в 1912 г. правый кадет Изгоев рассуждал примерно также: «Если реакции не будет положен предел, если конституционных сил России окажется недостаточно для мирного государственного преобразования, то большевизм, несомненно, будет победителем и загонит ликвидаторов [партии большевиков] в задний угол». А сразу после осуществления Февральской революции в кадетской печати излагалось высказывание Милюкова, что революция, якобы, была сделана, чтобы «успешно завершить войну».74

Эсеры с 1912 г. и позже придерживались такого прогноза: цели назревающей революции — достижение политической свободы, национальное самоопределение, которые и позволят произвести социально-экономический переворот («закладка кирпичей в фундамент будущего здания социализированного труда и собственности»). Правда, ближе к 1917 году эсеры стали говорить, что революция будет одновременно и «демократической, и социальной, и политической».75

Как проект это принять трудно. Именно поэтому, объединяя в своих рядах слишком разные в идеологическом плане силы, штаб революции и Временное правительство взяли на вооружение принцип непредрешенчества. Такой несовместимый состав правительства заведомо не мог принять крупное принципиальное решение. Поэтому политики этой коалиции говорили, что через какое-то время власть перейдет к Учредительному собранию, оно и представит проект устройства новой России. Даже объявить Россию республикой они не решились, хотя съезд партии кадетов 25 марта 1917 г. единогласно высказался за «демократическую парламентскую республику». Судя по многим наблюдениям очевидцев, в Учредительное собрание мало кто верил — и прежде всего, само Временное правительство.76

Временное правительство за всё время своего существования так и не созвало Учредительное собрание. Даже меньшевистская газета «Свободная жизнь» заявляла, что созыв Собрания отложено правительством на «страшно длинный срок, какого не знала ни одна европейская революция».

Конечно, все отдельные партии, готовившие и осуществившие Февральскую революцию, имели свое кредо, в разной степени разработанные, которые можно включить в интегральный образ этого предприятия. Исходные программные представления этих партий были заложены в ходе революции 1905-1907 гг., но в ходе реакции, реформы Столыпина и в годы войны всем им пришлось корректировать свои доктрины, передвигаться в идеологическом спектре от левого терроризма до реакционных правых позиций. Мы кратко изложим устои истоков и сдвигов к моменту Февральской революции и до Октября. Но главное, надо прежде всего разобрать основание договоренности между правыми силами, либералами и социалистами (даже радикальными), свергнуть сообща монархию и учредить в России либерально-буржуазную государственную систему по западным образцам.

Эту договоренность трудно объяснить потому, что волнения крестьян с 1902 г. и затем революция 1905-1907 гг. наглядно показали, что это лишь предварительный взрыв возмущения огромных масс — как говорили, тогда возникло «межклассовое единство низов». В то время действовал Всероссийский Крестьянский Союз, в организации его активно участвовали эсеры, на них надеялись. Туда стекались наказы и приговоры крестьян.

Т. Шанин делает обзор выступлений делегатов двух съездов 1905 г., на которых было достигнуто общее согласие относительно идеального будущего. Он пишет: «Крестьянские делегаты продемонстрировали высокую степень ясности своих целей. Идеальная Россия их выбора была страной, в которой вся земля принадлежала крестьянам, была разделена между ними и обрабатывалась членами их семей без использования наемной рабочей силы. Все земли России, пригодные для сельскохозяйственного использования, должны были быть переданы крестьянским общинам, которые установили бы уравнительное землепользование в соответствии с размером семьи или “трудовой нормой”, т.е. числом работников в каждой семье. Продажу земли следовало запретить, а частную собственность на землю — отменить».77

Эти наказы публиковались в газетах, о них знали и эсеры, и меньшевики, и кадеты. Их содержание внятно и осознанно отвергало либерально-буржуазную государственность и соответствующее либерально-буржуазной модели жизнеустройство для крестьянства. К работе первой Госдумы крестьяне проявляли большой интерес. Шанин пишет: «Англо-саксонский парламент, в котором его члены, однажды избранные, вольны действовать, как они считают нужным, поразил бы российских крестьян как явно несуразный. Опыт общинного самоуправления учил их иному. Депутату ясно говорилось, что он должен передать на словах… Власти и особенно Дума должны были быть поставлены в известность о крестьянских трудностях и нуждах — отсюда приговоры и петиции».

После спада революционной волны, во время реформы Столыпина, тоже не было признаков сдвига крестьянства к либерально-буржуазному строю. Наоборот, за годы I Мировой войны и крестьяне, и рабочие изменились качественно — они пополнились поколением уже организованной, грамотной и вооруженной молодежи. Как могли в этих условиях кадеты и социалисты предлагать этой огромной и радикальной массе «раскрестьянивание» по-английски? Молодым промышленникам и предпринимателям простительно — еще А. Смит предупреждал, что эгоизм homo economicus часто толкает его к иррациональным решениям, а от маститых опытных марксистов это было трудно ожидать.

Историк Ф.А. Гайда объясняет это так: «Либералы были уверены в своем приходе к власти в будущем (об этом свидетельствовал европейский опыт); вера в историческую закономерность ослепляла, мешала учитывать реальные обстоятельства, во многом снимала вопрос личной ответственности».78

Важную роль играли масоны во взаимодействии Временного правительства с Петроградским советом, и им политики Февраля верили. Гальперн рассказывает: «Значительная доля работы в этот период выпала на меня, так как все основные разговоры с Советом рабочих депутатов, то есть с Чхеидзе, в этот период вести приходилось мне. Часто Керенский, узнав о каком-либо решении Совета, просил меня съездить в Таврический дворец. Я ехал и говорил, причем тот факт, что Чхеидзе был братом, сильно облегчал мне задачу, я мог говорить с ним совсем просто: “чего кочевряжитесь, ведь все же наши считают это неправильным, надо исправить и сделать по-нашему”… Большую роль играли братские связи в деле назначения администрации 1917 года на местах. Да это и вполне естественно: когда вставал вопрос о том, кого назначить на место губернского комиссара или на какой-нибудь другой видный административный пост, то прежде всего мысль устремлялась на членов местных лож, и, если среди них было сколько-нибудь подходящее лицо, то на него и падал выбор».

Хотя выступление солдат 27 февраля было стихийным, активность масонов с первого дня революции очень велика. В.И. Старцев в комментариях к документам масонов пишет: «И проведение Н.С. Чхеидзе председателем Петроградского Совета рабочих депутатов, а других масонов — членами его Исполкома, и формирование корпуса эмиссаров Временного комитета Государственной думы, и создание самого Временного правительства, а также нажим на П.Н. Милюкова с целью немедленного провозглашения республики в ночь на 3 марта 1917 г. — все это показывает энергичную деятельность членов Великого Востока народов России с 27 февраля по 3 марта 1917 г.».79

После Февраля в ложу «Истинные друзья» был принят эсер Б.В.Савинков. В мае 1917 г. из 66 членов ЦК партии кадетов 11 были масонами. Масонами были и некоторые комиссары Временного правительства. Так, кадет и депутат Госдумы, а потом комиссар правительства в Одессе Л.А. Велихов писал: «В 4-й Государственной думе я вступил в так называемое масонское объединение, куда входили представители от левых прогрессистов (Ефремов), левых кадетов (Некрасов, Волков, Степанов), трудовиков (Керенский), с.д. меньшевиков (Чхеидзе, Скобелев), и которое ставило своей целью блок оппозиционных партий Думы для свержения самодержавия!».

К Октябрю 1917 г. в России активно действовали 28 лож системы ВВНР. Сразу после Октябрьской революции большинство масонов присоединилось к белому движению, видные масоны входили в белогвардейские правительства. В РСФСР масонские организации были запрещены.

Эту веру, что посредством таких интриг удастся возглавить процесс революции, подтверждали участники и наблюдатели. Суханов писал, что после провала «последних попыток составить “единый фронт” царизма и буржуазии против “народной революции”», была избрана тактика «стать во главе ее». Лидеры меньшевиков и эсеров, в начале волнений опасались провокации, но когда взбунтовался гарнизон, они тоже присоединились к кадетам.

Этот мотив в какой-то мере присутствовал, это видно по откровениям авторитетных кадетов (см. «Вехи» и «Из глубины»). Но из множества воздействий на решение кадетов и социалистов в смуте конца 1916 г., на мой взгляд, главным была иррациональная вера в пророчество Маркса, облаченное в форму теории. В то время методологию науки не преподавали, и гуманитарии верили теориям, как Откровению, хотя многие ученые предупреждали, что теория — всего лишь инструмент, который может помочь изучить какой-то конкретный предмет, но вовсе не все.

Сам же Маркс определенно предупредил: «Теория осуществляется в каждом народе всегда лишь постольку, поскольку она является осуществлением его потребностей».80 На это не обратили внимания. Это тем более странно, что кадеты и меньшевики штудировали доступный в России «Капитал», где Маркс указал, почти грубо: «В том строе общества, который мы сейчас изучаем, отношения людей в общественном процессе производства чисто атомистические ». То есть, его теория прилагаема только обществу индивидов, уже проваренных в котле капитализма.

В главе 1 были приведены некоторые постулаты из учения Маркса, а здесь уточним главный их смысл, на который опирался проект Февральской революции.

Уже в «Коммунистическом Манифесте» Маркс и Энгельс так определили состояние Западной Европы: «Производительные силы, находящиеся в его [общества] распоряжении, не служат более развитию буржуазных отношений собственности; напротив, они стали непомерно велики для этих отношений, буржуазные отношения задерживают их развитие; и когда производительные силы начинают преодолевать эти преграды, они приводят в расстройство все буржуазное общество, ставят под угрозу существование буржуазной собственности».81

Позже, в «Капитале», Маркс пишет: «Монополия капитала становится оковами того способа производства, который вырос при ней и под ней… Она взрывается… Капиталистическое производство порождает с необходимостью естественного процесса свое собственное отрицание. Это — отрицание отрицания… Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют».82

Сказано вполне ясно: капитализм в Западной Европы дошел до критической точки и задерживает развитие производительных сил. Вот-вот должна быть пролетарская революция. Но есть задержка: в своем предисловии 1893 г. к «Манифесту» Энгельс пишет, что «духовное развитие массы французских рабочих не достигло еще того уровня», при котором могла произойти социальная революция. Не достигло еще. Значит, России, отставшей от Франции, как раз дается время пройти через горнило капитализма. Большая удача! Февральская революция позволит России успеть на поезд.

Энгельс всем рекомендовал повременить с социальной революцией. В 1890 г. он советовал всемерно способствовать развитию капитализма: «В настоящее время капитал и наемный труд неразрывно связаны друг с другом. Чем сильнее капитал, тем сильнее класс наемных рабочих, тем ближе, следовательно, конец господства капиталистов. Нашим немцам, а к ним я причисляю и венцев, я желаю поэтому поистине бурного развития капиталистического хозяйства и вовсе не желаю, чтобы оно коснело в состоянии застоя».83

Вот пример диалектической логики: «Чем сильнее капитал, тем ближе, следовательно, конец господства капиталистов»! Для кадетов убедительно, а крестьяне и рабочие решили подождать только до октября.

Кадетские теоретики и политики приветствовали Февральскую революцию как славную, общенациональную и сверхпартийную. Выступая 3 июня 1917 г. на совещании членов Государственной думы, Милюков, отвечая на им же поставленный вопрос: какова «наша» революция? — заявил: «Она есть революция национальная, революция всенародная, т.е. она объединяет в себе все классы и все общественные группы и ставит перед собой задачи, которые должен осуществить весь народ, которые только весь народ и осуществить»84.

Это очень странное заявление: как могло общество, раздираемое многими противоречиями и разделенное несколькими проектами развития, совершить катастрофическую революцию с неизбежной гражданской войной, в едином порыве всей нацией! Всем было очевидно, что эта революция — эпизод в огромном процессе, в котором «все классы и все общественные группы ставят перед собой задачи» вовсе не одинаковые, а даже антагонистические.

Легальный марксист кадет Струве писал (1905 г.): «Понятие социальной революции как теоретическое понятие не только лишено значения и бесцельно, но прямо-таки ложно. Если “социальная революция” должна означать полный переворот социального порядка, то она не может быть в наше время иначе, как в форме продолжительного непрерывного процесса социальных преобразований». Такие рассуждения воспринимались как демагогия.85 М.И. Туган-Барановский, легальный марксист, экономист и кадет, сразу после Февраля 1917 года заявил, что эта революция является не только политической, что доказывали либеральные политики, но и социальной. Это было очевидно!

Кадеты оценивали Февральскую революцию только как политическую, создающую необходимые условия для строительства капитализма и демократии как всенародный проект — без социальных преобразований? Как это можно объяснить? Какой же это проект? Это сразу отшатнуло населения от Временного правительство, ибо люди ждали сдвигов в социальных отношениях, сразу с появлением Временного правительства.

Уже 3 марта 1917 г. Валерий Брюсов написал стихотворение «В мартовские дни». Там сказано:

Приветствую Свободу… Свершился приговор… Но знаю, не окончен веков упорный спор, И где-то близко рыщет, прикрыв зрачки, Раздор.

Подавляющее большинство населения ждало, что революция наконец-то разрешит «веков упорный спор», от раздора невмоготу. Для этого требовался общественный договор — о социальных правах и политических. Объявив, что Февральская революция — исключительно политическая, Временное правительство сразу потеряло социальную базу.

В.М. Чернов в своих воспоминаниях позже пишет о кадетах, меньшевиках и эсерах, собравшихся в коалиционном Временном правительстве: «Над всеми над ними тяготела, часто обеспложивая их работу, одна старая и, на мой взгляд, устаревшая догма. Она гласила, что русская революция обречена быть революцией чисто буржуазной и что всякая попытка выйти за эти естественные и неизбежные рамки будет вредной авантюрой… Соглашались на все, только бы не переобременить плеч трудовой социалистической демократии противоестественной ответственностью за власть, которой догма велит оставаться чужой, буржуазной».

С.В. Тютюкин писал так: «Идеалом кадетской интеллигенции была западная демократия и сублимированный, облагороженный, по выражению Ленина, буржуазный строй, очищенный от всех пережитков средневековья и превосходящий своей свободой и правопорядком самые смелые мечты русских капиталистов. В итоге своеобразной визитной карточкой кадетов стал интегральный европеизм и ориентация на западную политическую культуру».

Такой евроцентризм заведомо привел проект Февральской революции к фундаментальным провалам, ее вожди опирались на опыт буржуазных европейских революций, в то время как массивные общности российского населения имели ряд мировоззренческих представлений принципиально отличных от европейских, картины мира Запада и России быстро расходились после раскола христианства на православие и католицизм, и еще быстрее, после Реформации. Прогноз вождей Февраля ход политического процесса был ошибочным по ряду главных пунктов. Первый пункт — поразительное непонимание рациональности, ценностей и образа будущего подавляющего большинства населения России и, прежде всего, русского народа — конкретно, в первой трети ХХ века.

В частности, Временное правительство ошибалось в представлении отношений населения с новой властью. Ближайший соратник Керенского и очень влиятельный деятель революции В.Б. Станкевич писал (1920 г., Берлин) о Феврале: «Масса… вообще никем не руководится, она живет своими законами и ощущениями, которые не укладываются ни в одну идеологию, ни в одну организацию, которые вообще против всякой идеологии и организации…

С каким лозунгом вышли солдаты? Они шли, повинуясь какому-то тайному голосу, и с видимом равнодушием и холодностью позволили потом навешивать на себя всевозможные лозунги… Не политическая мысль, не революционный лозунг, не заговор и не бунт, а стихийное движение, сразу испепелившее всю старую власть без остатка: и в городах, и в провинции, и полицейскую, и военную, и власть самоуправлений. Неизвестное, таинственное и иррациональное, коренящееся в скованном виде в народных глубинах, вдруг засверкало штыками, загремело выстрелами, заволновалось серыми толпами на улицах».86

А с самого начала во Временном правительстве сложился тандем: кадеты-интеллектуалы были носителями идеалов западной демократии и буржуазного строя, а предприниматели были люди дела и действия, причем они дистанцировались от прежнего поколения русских предпринимателей. Они отвергали устаревшую монархию и патерналистские отношения «хозяина» и «работника».

В.П. Рябушинский говорил, что на рубеже ХIХ-ХХ вв. в России появился феномен «кающегося купца», испытывавшего раздвоенность души: «Старый идеал “благочестивого богача” кажется наивным: быть богачом неблагочестивым, сухим, жестким, как учит Запад — душа не принимает». Вместе с тем в России возник тип «западного» капиталиста, чуждого внутренней рефлексии: «Его не мучает вопрос, почему я богат, для чего я богат? Богат — и дело с концом, мое счастье (а для защиты от недовольных есть полиция и войска)»87.

Лидером «молодых» московских капиталистов был П.П. Рябушинский. Эта группа имела большие политические амбиции. Их проект был ясен, П.П. Рябушинский его сформулировал так: «Нам, очевидно, не миновать того пути, каким шел Запад, может быть, с небольшими уклонениями. Несомненно одно, что в недалеком будущем выступит и возьмет в руки руководство государственной жизнью состоятельно-деятельный класс населения».

Лидер октябристов (правых) Гучков тоже изложил свои убеждения: «Я никогда не разделял взглядов старых славянофилов и не разделяю взглядов современных социалистов, которые ждали и ждут от России какого-то спасительного слова, какого-то откровения миру. Я думал, что и мы пойдем обычным путем экономического, политического и социального развития, как это делается в других странах» (см. там же).

Меньшевики приняли этот проект (скрепя сердце)88 — ничего не поделаешь, Маркс дал им завет! Эсеры присоединились за компанию (левые эсеры потом вышли из партии). В истории революций такой отрыв авангарда революционеров от подавляющего большинства активированного народа не имеет прецедента. Уравнительность, особенно свойственная «крестьянскому коммунизму», была ядром мировоззрения общинного крестьянства и рабочих, связанных сильной механической солидарностью. Но именно эта уравнительность рассматривалась Марксом едва ли не как главное препятствие на пути исторического прогресса. Эта изощренная марксистская конструкция и была основой позитивного проекта коалиции кадетов, меньшевиков, эсеров и октябристов в 1916-1917 гг. Они считали, что этот проект будет реализован, если удастся свергнуть монархию и распустить империю. Это странно!

Такой радикальный разрыв с большинством особенно удивляет тем, что недавно произошла революция 1905-1907 гг., которая была для политических партий ценным экспериментом и дала знание, которого не имели ни Маркс и Энгельс, ни буржуазия Запада. В начале этой революции все либеральные и социалистические политики, включая Ленина, считали, что Россия втягивается в буржуазно-демократическую революцию. Так утверждало учение Маркса и опыт западных революций.

В момент написания книги «Развитие капитализма в России» (1899) Ленин следовал тезису о неизбежности прохождения России через этап господства капиталистической формации. Отсюда вытекало, что и назревающая русская революция, смысл которой виделся в расчистке площадки для прогрессивной формации, должна была быть революцией буржуазной.

В 1907 г. Ленин еще писал: «Все с.-д. убеждены в том, что наша революция по содержанию происходящего общественно-экономического переворота буржуазная. Это значит, что переворот происходит на почве капиталистических отношений производства, и что результатом переворота неизбежно станет дальнейшее развитие именно этих отношений производства».89

Главным противоречием, породившим русскую революцию, марксисты считали в то время сопротивление прогрессивному капитализму со стороны традиционных укладов (под ними понимались община, крепостничество — в общем, «азиатчина»). Исходом революции в любом случае будет «чисто капиталистическое» хозяйство. Трудящиеся, якобы, заинтересованы лишь в том, чтобы это произошло быстрее, чтобы революция пошла по радикальному пути, по пути превращения крестьян в фермеров и рабочих («американский путь»).

В предисловии ко второму изданию «Развития капитализма в России» (1908 г.) Ленин дает две альтернативы буржуазной революции: «На данной экономической основе русской революции объективно возможны две основные линии ее развития и исхода:

Либо старое помещичье хозяйство… сохраняется, превращаясь медленно в чисто капиталистическое, “юнкерское” хозяйство… Весь аграрный строй государства становится капиталистическим, надолго сохраняя черты крепостнические… Либо старое помещичье хозяйство ломает революция… Весь аграрный строй становится капиталистическим, ибо разложение крестьянства идет тем быстрее, чем полнее уничтожены следы крепостничества».

То есть, считалось, что вся сельская Россия в принципе станет капиталистической, и на это нацелена русская революция. Напротив, народники и А.Н. Энгельгардт в своих «Письмах из деревни» старались показать, что это невозможно, причем именно в принципе, по неодолимым причинам. Структура капиталистического уклада в фазе империализма создает на периферии анклавы современного производства, окруженные массой хозяйств, ведущих натуральное или полунатуральное хозяйство.

При этом Маркс исключал возможность для незападных культур обучения капитализму, осмысления его опыта и опережающего преодоления капиталистических форм жизнеустройства. Для Маркса социалистическая революция становится оправданной лишь после того, как капитализм довел до конца разрушение прежних укладов (прежде всего, крестьянской общины).

Признаки развития этой системы-кентавра (центр — периферия) отметил и сам Маркс. Он пишет в «Капитале», что западный капитализм везде ведет к архаизации хозяйственных укладов периферийных стран: «Кэри обвиняет Англию, конечно, не без основания, в том, что она стремится превратить все остальные страны в исключительно земледельческие, а сама хочет стать их фабрикантом. Он утверждает, что таким путем была разорена Турция, ибо там “собственникам земли и земледельцам никогда не разрешалось” (Англией) “укрепить свое положение путем естественного союза плуга с ткацким станком, бороны с молотом”…

Европейские государства… насильственно искореняли всякую промышленность в зависимых от них соседних странах, как, например, была искоренена англичанами шерстяная мануфактура в Ирландии».90

Предвидения о буржуазном характере русской революции не сбылись у всех на глазах. Революция 1905-1907 гг. свершилась, а капиталистического хозяйства как господствующего уклада не сложилось. Именно урок революции 1905-1907 гг. заставил Ленина пересмотреть представление о смысле русской революции.

Попытка консервативной капиталистической модернизации, предпринятая Столыпиным, была разрушительной и вела к пауперизации большой части крестьянства. Это была историческая ловушка, осознание которой оказывало на крестьян революционизирующее действие. Поэтому сразу после февраля 1917 г. столыпинская реформа была прекращена Временным правительством «как несостоявшаяся».

Очередное коалиционное правительство 8 июля выпустило Декларацию, где пообещало «полную ликвидацию разрушительной и дезорганизующей деревню прежней землеустроительной политики». Но министру земледелия Чернову удалось провести лишь постановление «о приостановлении землеустроительных работ», посредством которых проводилась столыпинская реформа. Запоздалое постановление — крестьяне уже переключились с погрома помещичьих усадеб на погром «раскольников» (хуторян).91

Размахивать лозунгами космополитов и западников во времена смут и революций в России неразумно, а в годы Мировой войны тем более. Вот, Пришвин описал в дневнике 1 марта 1917 г. такую сцену: «Рыжий политик в очках с рабочим. Рыжий:

— Так было везде, так было во Франции, так было в Англии и… везде, везде.

Рабочий задумчиво:

— А в России не было.

Рыжий на мгновенье смущен:

— Да, в России не было. — И потом сразу: — Ну, что же… — и пошел, и пошел, вплоть до Эльзас-Лотарингии».

Даже последователи Маркса на Западе признавали своеобразие революции 1905-1907 гг., ее несводимость к формуле «буржуазной революции». К. Каутский писал о первой революции: «Русская революция и наша задача в ней рассматривается не как буржуазная революция в обычном смысле, не как социалистическая революция, но как совершенно особый процесс, происходящий на границах буржуазного и социалистического обществ, служа ликвидации первого, обеспечивая условия для второго и предлагая мощный толчок для общего развития центров капиталистической цивилизации».

Россия в начале ХХ века могла обеспечить средствами для интенсивного хозяйства лишь кучку капиталистических хозяйств помещиков (на производство 20% товарного хлеба). Остальное — горбом крестьян на трехполье. В 1910 г. в России в работе было 8 млн. деревянных сох, более 3 млн. деревянных плугов и 5,5 млн. железных плугов. Те формы феодальной эксплуатации (отработки), которым посвящена значительная часть книги Ленина, были уже не пережитками крепостничества, а продуктом симбиоза с капитализмом. Капитализм был возможен в России только вместе с этой «азиатчиной». Любая попытка уничтожить ее посредством буржуазной революции или реформы вела не к капитализму, а к уничтожению капитализма.

Вот что пишет философ начала ХХ века К. Ясперс в работе «Истоки истории и её цель»: «Западный мир с самого начала — со времен греков — конституировался в рамках внутренней полярности Запада и Востока. Со времен Геродота противоречие между Западным и Восточным миром осознается как исконная и вечная противоположность, являющая себя во все новых образах… И таким шифром, проходящим сквозь всю историю Запада, является противопоставление: Азия — Европа».92

Потому в России и началась мировая революция крестьянских стран, пытавшихся избежать втягивания их в периферию западного капитализма. Это было всемирно-историческим событием, как бы к нему не относиться.

Остался без ответа вопрос: как могли ученые и философы в интеллектуальной партии кадетов оставить без внимания урок первой революции? Были интенсивные дискуссии о смысле этой революции в РСДРП между меньшевиками и большевиками, были определенные и отчетливые признаки того, что молодые крестьяне и рабочие из нового поколения будут более радикальными, чем в 1905 году. Более того, было очевидно, что огромная армия, призванная из этого поколения для I Мировой войны, будет еще более антибуржуазной, чем в 1905 г.

Выехав на фронт через месяц после революции (5 апреля 1917 г.), военный министр Гучков был поражен тем, что генералы подумывали о том, чтобы вступить в партию эсеров, тогда самую популярную. Он писал: «Такая готовность капитулировать перед Советом даже со стороны высших военных, делавших карьеру при царе, парализовала всякую возможность борьбы за укрепление власти Временного правительства».

Какие основания были предполагать, что Февральская революция вдруг приобретет либерально-буржуазный характер и убедит общество начать строительство капитализма? Тем более, начать строительство капитализма во главе с правительством, в котором господствовали социалисты, революционеры и либералы из легальных марксистов! Понятно, почему уже летом люди, независимо от политических позиций, стали подозревать, что дело неладно.

Подойдем к проекту Февраля с другой стороны. Допустим, что в турбулентной среде политической системы России начала ХХ века кадетам, октябристам и меньшевикам было трудно распознать сигналы общностей возбужденного населения, уровень шума был высок. Удивляют эсеры, логику их выбора трудно понять, но факт — они вошли в либерально-буржуазную коалицию, выдвинули наверх Колчака (партия эсеров мобилизовала сотни своих членов для агитации за него на кораблях, и он же расстрелял группу депутатов Учредительного собрания от эсеров).

Но кадеты имели привилегию получать консультации непосредственно от Макса Вебера, ведущего социолога того времени. Это отступление для нас, граждан постсоветской России, крайне актуально. Труды Вебера о русской революции («русские штудии») в наш научный оборот ввел А.С. Кустарев (А. Донде) — историк, политолог, исследователь наследия Вебера.

Кустарев пишет: «В 1905 году началась русская революция. Макс Вебер одним из первых понял, насколько происходящее в России важно для мировой истории. Он бросил все свои занятия и занялся Россией. Стремительно выучил русский язык, вошел в контакт со своими русскими коллегами — среди них виднейшие русские либералы Петр Струве и Кистяковский, экономисты-статистики Кауфман и Святловский и др. — и написал две работы… В сущности, две книги. Переизданные вместе в 1990 году в полном собрании сочинений Вебера, они занимают том объемом около 750 страниц. И сегодня этот труд представляет собой самый большой компендиум хронографических, статистических и морфологических деталей, дающих вместе общую характеристику состояния российского общества на 1904-1906 год».93

Прежде всего, Вебер указал на очень важные изменения капитализма начала ХХ века. Для ортодоксальных марксистов и либералов обычным было считать, что русская революция произошла «слишком рано» — не созрели для нее еще предпосылки, слаба была буржуазия, не созрела почва для демократии. Это представление устарело, оно не учитывает фазу «жизненного цикла» всей капиталистической формации, прежде всего Запада, следовать которому пытались и либералы, и меньшевики.

Изучая, события в России, М. Вебер приходит к гораздо более сложному и фундаментальному выводу: «слишком поздно!». Он утверждал, что успешная буржуазная революция в России уже невозможна. И дело было, не только в том, что в массе крестьянства господствовала идеология «архаического аграрного коммунизма», несовместимого с буржуазно-либеральным общественным устройством. Главное заключалось в том, что российская буржуазия оформилась как класс в то время, когда Запад уже заканчивал буржуазно-демократическую модернизацию и исчерпал свой освободительный потенциал. Вебер считал, что буржуазная революция может быть совершена только «юной» буржуазией, но эта юность неповторима. Россия в начале ХХ века уже не могла быть изолирована от «зрелого» западного капитализма, который утратил свой оптимистический революционный заряд и занимается организацией дополняющей экономики на периферии Запада.

А. Кустарев пишет: «Самое, кажется, интересное в анализе Вебера — то, что он обнаружил драматический парадокс новейшей истории России. Русское общество в начале ХХ века оказалось в положении, когда оно было вынуждено одновременно “догонять” капитализм и “убегать” от него. Такое впечатление, что русские марксисты (особенно Ленин) вполне понимали это обстоятельство и принимали его во внимание в своих политических расчетах, а также в своей зачаточной теории социалистического общества. Их анализ ситуации во многих отношениях напоминает анализ Вебера».

Надо только удивляться, что к сходным выводам Вебер и Ленин пришли, исходя из разных философских посылок.

Уже в 1906 г. Вебер предвидел, с каким трудностями столкнется реформа Столыпина. Он подчеркивал, что коммунистический радикализм возникает именно там, где экономические условия существования крестьянства лучше всего (в среднем), то есть где понятия «состоятельность» и «бедность» становятся бытовой реальностью, а это происходит там, где повинности крестьян меньше всего. Таким образом, при аграрной реформе в России возникает дилемма: или социальное расслоение деревни, которое обрекает людей на голод и создает условия для бунта — или усиление общины. При этом Вебер указывал, что при капиталистической реформе села идеи архаического крестьянского коммунизма будут распространяться в сочетании с идеями современного социализма. Так оно и произошло в ходе становления большевизма.

Вебер указал особенность российского общества и государства, важную и для либералов, и буржуазии: «Власть делала все возможное, в течение столетий и в последнее время, чтобы еще больше укрепить коммунистические настроения. Представление, что земельная собственность подлежит суверенному распоряжению государственной власти (искоренявшей, кстати, частное право на всякое другое “нажитое” добро), было глубоко укоренено исторически еще в московском государстве, так же как и община».

Кустарев поясняет: «Если это так, то негативное отношение власти и ее подданных к частной собственности не было привнесено в русское общество большевиками, на чем так упорно настаивали и сами большевики, и антикоммунистическое обыденное сознание, имеющее очень хорошо оформленную “академическую” ипостась. Можно думать, что эта особенность есть типологический определитель “русской системы”, а не свидетельство ее “формационной” или “цивилизационной” отсталости».

Вебер предполагал, что крах царского режима на фоне усиления «коммунистических настроений» может привести «к чему-то совершенно небывалому, но к чему именно — предвидеть невозможно». Крах царского режима привел к СССР, а не к западному капитализму.

Исторически в ходе собирания земель в процессе превращения «удельной Руси в Московскую» шел обратный процесс — упразднение зачатков частной собственности. Некоторые историки именно в этом видят главный результат опричнины Ивана Грозного: владение землей стало государственной платой за обязательную службу. Современный автор Р. Пайпс пишет: «Введение обязательной службы для всех землевладельцев означало… упразднение частной собственности на землю. Это произошло как раз в то время, когда Западная Европа двигалась в противоположном направлении. После опричнины частная собственность на землю больше не играла в Московской Руси сколько-нибудь значительной роли».94

Ничего этого интеллектуалы Февраля не учли.

Главное противоречие программы кадетов Вебер видел в том, что они стремились ослабить или устранить тот барьер, который самодержавие ставило на пути развития либерального капиталистического общества. Вебер предвидел, что при этом через прорванную кадетами плотину хлынет мощный антибуржуазный революционный поток, который сделает идеалы кадетов абсолютно недостижимыми. Либеральная аграрная реформа, которую обещали кадеты, «должна замедлить развитие западноевропейской индивидуалистической культуры».95