Утешители

За три дня в Святой Филомене Каролина успела наглядеться на миссис Хогг. В первый же вечер она невольно подслушала ее слова:

– Здесь чего дают, то и ешьте. Иногда нам приходится принимать до ста тридцати паломников. Если все они разом потребуют чаю без молока…

Ее жертва – выздоравливающий от алкоголизма молодой адвокат – возразил:

– Но я всего лишь попросил не наливать мне в чай молока.

– Не важно, чего вы просите, важно, чего вам дают.

Потом все сидели в трапезной за натертым дубовым столом и в молчании поглощали жирный ужин, воплощающий монастырский уклад Святой Филомены. Челюсти едоков бесшумно работали в четком ритме: жуй-пауза-жуй-пауза-глотай-пауза-жуй. Сестра из соседнего монастыря читала вслух «святой текст», предписанный для трапез. Каролина узнала Послание апостола Иоанна. Она слушала, уперев взгляд в белую блузу сидящей напротив миссис Хогг. Вскоре ее мысли переключились на миссис Хогг и недавние пререкания о чае. Она начала внимательно ее разглядывать: костлявое лицо, коротко подстриженные седые волосы, ресницы отсутствуют, очки без оправы, маленький жирный нос, кончик которого дергался при жевании, неимоверно тонкая шея и чудовищный бюст. Каролина осознала, что уже какое-то время не сводит глаз с грудей миссис Хогг, и в тот же миг поняла, что под хлопковой блузой их соски выпирают темными пятнами. Судя по всему, на женщине не было лифчика. Каролина поспешно отвела взгляд – ее затошнило от этого зрелища, поскольку сама она была чопорной и ее плотские грехи отличались неизменной утонченностью.

То был первый вечер.

Теперь же шел третий день. В конце длинного коридора они свернули. Каролина глянула на часики. Миссис Хогг не отставала.

– Вас обратили Мандерсы. Они вечно кого-нибудь обращают.

– Нет. Меня, по крайней мере, они не обратили.

– Мандерсы – очень хорошие люди, – заявила, словно защищая их, миссис Хогг.

– Милейшие.

– Очень хорошие, – стояла на своем миссис Хогг.

– Не спорю, – согласилась Каролина.

– Тут и спорить не о чем. Почему же вы стали католичкой?

– По многим причинам, – ответила Каролина. – Их не так-то легко назвать, так что не будем это обсуждать.

– М-м… ваш тип мне знаком, – заявила миссис Хогг, – я распознала его в первый же вечер. Во многом вы все еще протестантка. Придется вам от этого избавляться. Вы относитесь к необщительной породе людей, а католики – люди очень общительные. Почему вы не хотите говорить о своем обращении? Обращение – это замечательно. Не говорить о нем – это не по-католически.

Старушенция была в своем роде занятным созданием. У Каролины словно камень свалился с души. Она хихикнула и снова глянула на часики.

– Мне пора.

– Благодарение начнется только в три часа.

– Но я приехала сюда за отдыхом и покоем.

– Но вы же не на реколлекции.

– Напротив, представьте, именно что на реколлекции. – Тут Каролина вспомнила, что в религиозных кругах под «реколлекцией» обычно понимают организованное мероприятие, а не удаление от привычных мирских забот ради обретения душевного покоя, и добавила: – То есть я уехала сюда из Лондона за отдыхом и покоем.

– Нынче утром вы долго разговаривали с тем молодым адвокатом.

Каролина ощущала нервное напряжение пополам с тайным удовольствием и решила уступить. Уделить миссис Хогг еще десять минут. Дождь внезапно забарабанил по окнам в полную силу. Каролина со снисходительным терпением обратилась к своей собеседнице:

– Расскажите о себе, миссис Хогг.

Миссис Хогг недавно назначили администратором по обслуживанию.

– Когда б не Вера, мне бы с работой не справиться. С шести утра до двух часов на ногах, потом в три, потом два часа перерыва до ужина, а там уже надо думать о завтраке. А сколько испытаний выпадают на мою долю! Тот молодой адвокат, с каким вы подружились, мне недавно сказал: «Я не пью чай с молоком». Вы его слышали? Иногда нам приходится принимать до ста тридцати человек. И если эти сто тридцать потребуют чаю без молока…

– Ну это же довольно просто устроить.

– А если каждый паломник потребует чего-то другого?

– Все разом? – спросила Каролина.

На лице миссис Хогг появилось такое выражение, что Каролина подумала: «Ее осенило, что я враг Веры».

Однако миссис Хогг взяла себя в руки: ее внутренний механизм был настроен на разговор.

– Расскажу вам, как я здесь оказалась, – это чудо.

Но у Каролины снова переменилось настроение. Утонченная выдержка уступила место стеснению в груди – щемящей боли от близости чего-то гнусного и непереносимого. Ее внезапно охватило острое желание почистить зубы.

– Так расскажите мне про это чудо, – произнесла Каролина с угрожающими нотками в голосе. – Расскажите со всеми подробностями.

«Ох уж эти чокнутые с их чудесами, – подумала она. – Ненавижу женщин, но из них больше всех – миссис Хогг. Опять у меня нервы на взводе. Очень важно выдержать несколько следующих бесконечных минут. Нужно следить за своими словами. Оставаться безучастной. Ни в коем случае не позволить себе сорваться».

– Значит, так, – приступила миссис Хогг. – Я никак не могла решить, ехать или нет в Бристоль к одной женщине, которая собралась рожать дома, – я ведь, знаете ли, дипломированная акушерка, хотя большей частью мне доводится служить гувернанткой. В свое время я два года проработала экономкой у одного священника в Бирмингеме. В тысяча девятьсот тридцать пятом его направили в Канаду, и на прощанье он мне сказал: «Что ж, миссис Хогг…»

– Ближе к чуду, – прервала ее Каролина и, чтобы загладить резкость, усугубила ее, добавив: – Наслушаться не могу про чудеса.

Про себя же она произнесла в утешение: «Малышка, завтра утром тебе придут письма из цивилизованного мира». «Малышка» – именно так она обращалась к себе в подобных случаях.

– Для меня, скажу я вам, – распространялась миссис Хогг, – это и было чудо. Я все колебалась, то ли подрядиться на это дело в Бристоле, то ли занять постоянное место на севере у одной глухой леди. А тут утром во вторник приходит письмо, что у дамы из Бристоля начались осложнения и ей пришлось лечь в больницу, там и будет рожать. Ее муж прислал мне недельное жалованье. А после обеда приходит другое письмо из другого места. Нет, ошибаюсь, оно пришло утром на другой день. Глухая леди скончалась. И осталась я без работы. Тогда я обратилась к Деве Марии: «Что мне теперь делать?» А Дева Мария ответила: «Возвращайся в Святую Филомену и подумай над этим». Я уже была в Святой Филомене на одной из больших реколлекций…

– Вы действительно слышали голос? – осведомилась Каролина.

– Голос?

– Ну, когда вы сказали «Дева Мария ответила», вы имели в виду, что она обратилась к вам вслух?

– Нет, конечно. Но Дева Мария всегда ко мне так обращается. Я спрашиваю – она отвечает.

– Как же вы тогда слышите ее ответы?

– Ко мне приходят слова, но вы, понятно, об этом мало что знаете. Тут нужен опыт духовной жизни.

– Откуда вы знаете, что слова исходят от Богородицы? – упорно добивалась ответа Каролина. Миссис Хогг вздернула верхнюю губу в непристойной улыбке. Каролина подумала: «Ей хотелось бы исступленно убивать меня в какой-нибудь долгой ритуальной оргии; она видит, что я худая, костлявая, острая на язык и люблю задавать вопросы; она видит, что я отъявленная правдолюбка; она видит, что я красива и хорошо одеваюсь. Возможно, она улавливает мою слабость, мое отвращение к человеческой плоти, когда тело берет верх над разумом».

– Я знаю, что это были слова Девы Марии, потому как они потом подтвердились, – продолжала миссис Хогг. – Я приехала в Святую Филомену и встретила леди Мандерс, она как раз была здесь в это время. Я объяснила ей мое положение, и она сказала: «А ведь здесь для вас и впрямь найдется работа, если захотите попробовать. Мы собираемся распроститься с администратором по обслуживанию, ей не хватает сил справляться с работой. Работа тяжелая, но Пресвятая Дева вам поможет». Меня взяли с испытательным сроком на месяц. Это было осенью, и уж как мне работа нравится – сказать не могу.

– Это было чудо, – заметила Каролина.

– Чудо, и самое настоящее. Что я приехала в то самое время, когда леди Мандерс захотела обновить персонал. На самом-то деле я приехала только затем, чтоб подумать над своим положением. Но могу вам сказать, что рассиживаться и думать у меня почти не бывает времени. Много работы. А я на первое место всегда ставлю свой долг. И работа мне не в тягость – помогает Дева Мария. Когда кухонная прислуга начинает ворчать, я им говорю: «За вас поработает Дева Мария». И она работает.

– В таком случае им и не нужно работать, – произнесла Каролина.

– Послушайте меня, Каролина, – сказала миссис Хогг. – Вам нужно поговорить со священником. Вы не понимаете толком католической веры. Вам нужно поговорить с отцом Ингридом.

– Тут вы ошибаетесь, – возразила Каролина. – Я как-то слышала его проповедь. Мне хватило и одного раза. А теперь мне пора.

Колокол созывал на Благодарение.

– К часовне в другую сторону, – крикнула вслед Каролине миссис Хогг, но та не ответила и поспешила прочь по коридорам с зелеными стенами.

Она пришла к себе в комнату и принялась методично и не спеша упаковывать вещи. Святая Филомена – чистый убыток, говорила себе Каролина. «Тем, кто многого требует от жизни, непременно приходится отметать какую-то часть жизненного опыта, как только они обнаруживают ее бесплодность».

Чемодан она уложила на «отлично».

«Я прекрасно укладываю чемоданы», – сказала она себе, мысленно составив эту фразу, чтобы закрыть доступ другим словам, другим мыслям, что так и лезли в голову. Три дня в Святой Филомене прямо-таки взывали об описании, но она не давала себе воли, забивала мысли бормотанием: «Туфли туда. Книги сюда. Футляр с гребенками в тот угол. Блузки кладем на постель. Рукава складываем. Вот так. Еще раз складываем. Это туда, это сюда. Грелка. Ничто не стучит. Распятие обернуто в вату. Памфлет Общества католической истины для чтения в поезде. Я делаю то, что делаю».

Таким путем она полчаса удерживала Святую Филомену под контролем. Этот способ она около года тому назад разработала в читальном зале библиотеки Британского музея, когда ее разум напоминал ночь Гая Фокса[3]: мысли петардами разлетались во все стороны, а в центре черные фигурки ряженых скакали вокруг пылающей груды хлама.

Каролина вошла в купе и села, забросив чемодан на полку. Он лег косо, выступая углом. Каролина встала и задвинула его на место. В купе она была одна. Немного посидев, она снова поднялась и расположила чемодан строго посередине полки, сверяясь с зеркалом, так чтобы с каждого края было одинаковое расстояние. Затем уселась в углу лицом к полке. Она застыла в неподвижности, отключив мысли. Время от времени какой-то частью ее сознания овладевала жестокая ясность, заставляя увидеть ярость, бушевавшую в другой части сознания. Это причиняло ей боль. «Насмешница побеждает», – заметила она про себя.

– Очень странно, очень странно, – сказала она. Проходившая в эту минуту по коридору женщина заметила, как она разговаривает сама с собой. «Господи Всемогущий, мое состояние становится заметным», – подумала Каролина.

Шок от того, что за ней наблюдают, принес некоторое облегчение. Боль в голове утихала, и Каролина принялась размышлять. «Есть ли у меня оправдания? Есть, черт возьми, и немалые». Тщательно и целенаправленно она начала вспоминать Святую Филомену.

На второй вечер она присоединилась к другим постояльцам в комнате отдыха и подумала: «Не забыть бы, здесь их нужно именовать паломниками». Она уже один раз попала впросак, назвав их постояльцами.

Так или иначе, их было восемь, не считая Каролины. Она сидела как вкопанная в поезде, который вез ее в Лондон, и по одному вызывала их перед своим мысленным взором.

В тот вечер она лишь урывками поглядывала на своих товарищей, но теперь, вспоминая о них, заглядывала им в глаза, рассматривала одежду, изучала даже кожу на лицах.

В ее памяти они возникали сначала поодиночке, затем сидящими полукругом перед камином; среди них она видела и саму себя.

Поезд с пыхтением спешил на юг, ее память не отпускала группу перед камином, а сама она повторяла про себя слова молитв, незаметно перебирая в кармане бусины четок, что благотворно влияло на ее манеру держаться, поскольку машинальное это действие удерживало Каролину от нервического подергивания. Она переставала говорить сама с собой и привлекать внимание окружающих. Группа перед камином в Святой Филомене возбуждала ее: в конце концов, она и в лучшие времена отличалась повышенной нервозностью.

В тот вечер в группе обсуждали, как в Англии третируют католиков. Это было излюбленной темой разговоров.

– Вы только представьте, в местечке, где живет моя мать, католиков не берут на работу в общественном транспорте.

– Ни одному ребенку из католиков не дали стипендии…

– Там сорок процентов католиков, но ни один…

Общеизвестно, поведала полная цветущая дама из Западной Ирландии, что католиков не принимают в Кембриджский университет.

– О нет, неправда, – мгновенно возразила Каролина.

– Там делают все возможное, чтобы изолировать католиков, – продолжала дама из Западной Ирландии.

– Не замечала, – сказала Каролина.

Молодой адвокат с ней согласился, но его свидетельство не вызвало доверия. Ирландская дама шепнула соседке:

– Бедный парень лечится от алкоголизма.

– Разумеется, – добавил адвокат, – в определенных кругах всегда имеется предубеждение.

Это восстановило его репутацию в глазах собравшихся.

– Взять хоть моего брата, когда в публичной библиотеке выяснили, что он католик…

По мере того как множился список злодеяний, дама из Западной Ирландии безостановочно приставала к Каролине. «Что вы об этом скажете?.. Вот ужас-то… Как вы это находите?»

– Я нахожу это странным, – ответила Каролина, вставая наконец, чтоб уйти.

Все это время миссис Хогг было и видно, и слышно. Она в свою очередь вставляла острые замечания, знала, что такое преследования, и часто награждала Каролину подозрительным взглядом.

Вспоминая эту сцену, Каролина возвратилась памятью к другому похожему сборищу у камина – ее еврейской родни и их знакомых, все они давно стали достоянием ее прошлого. Они вновь возникли перед мысленным взором Каролины. Устроившись полукругом, они предавались разнузданному смакованию выдуманных страданий: «Предрассудки!», «Оскорбление чистейшей воды!». Католики и евреи, подумалось Каролине, богоизбранные, влюбленные в трагический образ самих себя. А трагический лишь потому, что вызывает смех. Однако эти собравшиеся у камина мученики, евреи и католики, предстали в ее мыслях во всей их смехотворности. Каролина подумала, что неплохо бы дернуть стоп-кран и остановить поезд, чтобы стереть эти воспоминания. Но стоило ей подумать об этом, как она поняла, что определенно не сделает ничего подобного.

Однако в собственной жажде страдания Каролина намертво вцепилась в образы двух миров – того, что оставила много лет тому назад, и того, в который вошла совсем недавно. Она дергала и перебирала в кармане четки, пережевывая в острых, как зубы, мыслях воспоминание о рассевшихся перед камином лжемучениках, об их чудовищной несообразности по сравнению с мучениками истинными… оскорбительной несообразности.

Только в вагоне-ресторане Каролина снова вернулась мыслями к Джорджине Хогг. Эта женщина застряла у нее в голове, как комок в пищеводе, который не срыгнуть и не проглотить. До Каролины внезапно дошло, что она поедает свой ланч и одновременно вспоминает о трапезах в Святой Филомене, о том, как миссис Хогг жует в одном ритме с хорошо поставленными модуляциями голоса сестры-монахини, читающей Святое Писание: «Возлюбленные! Будем любить друг друга, потому что любовь от Бога… Кто говорит: “я люблю Бога”, а брата своего ненавидит, тот лжец… И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего»[4].

Каролина подумала: «Требования христианской религии чудовищно непомерны. Христиане, которые не понимают этого с самого начала, лишены истинной веры. Они нечестны, их наставники говорят как во сне. “Будем любить друг друга… возлюбленные, братия мои… брат ваш, ближние, любовь, любить, любви”, – они хоть понимают смысл собственных слов?»

Покончив с ланчем, Каролина осознала, что у нее раскалывается голова и перед глазами стоит миссис Хогг. Этим мечтательным трепачам на тему любви приходилось хоть раз сталкиваться лицом к лицу с миссис Хогг? Возвращаясь в свое купе, Каролина разминулась с супружеской парой, которая гостила в Святой Филомене, а сейчас направлялась в вагон-ресторан. Они входили в компанию собравшихся перед камином. Она вспомнила, что они собирались отбыть в этот день.

– Ой, мисс Роуз! Не думала, что вы так скоро уедете.

Сзади напирали пассажиры, так что Каролине удалось удрать.

– Меня срочно вызвали, – сказала она и поспешила прочь.

Супруги сообщили компании у камина, что обратились в католичество два месяца тому назад.

Их новообретенная вера находила выражение в грубых нападках на англиканскую церковь, служителем которой являлся отец женщины. «Когда мы отправились в Рим, папа был в ярости. Он, понятное дело, англокатолик. У них тоже святая вода, святые и все прочее, кроме Веры. Жуть!» Эта широкая в кости мускулистая спортивная женщина лет тридцати пяти остановилась в своем развитии на стадии школьной старосты-старшеклассницы. Ни лице ее были заметны волоски, нижняя губа изгибалась в слегка воинственной гримасе. Она была громогласнее мужа, но тот, мужчина с гладким худым лицом и младенчески розовой кожей, которая, казалось, еще незнакома с бритвой, тогда вечером у камина в Святой Филомене полностью поддержал жену. «Быть католиком замечательно в том смысле, что жить становится легко, – сказал он. – Спасение так просто, и можно вести счастливую жизнь. Все эти мелочи, ненавистные протестантам, вроде фигурок и медалек – все они помогают нам жить счастливо». Здесь он закончил, словно отбарабанил задание из школьного сборника упражнений, и поставил на этом точку. Он откинулся на спинку стула, протер очки и закинул ногу на ногу.

Эстафету подхватила дама из Западной Ирландии, выступив с предостережением: «Новообращенным еще многому предстоит поучиться. Обращенного легко отличить от того, кто в католичестве с колыбели. Разница дает о себе знать».

Адвокат-алкоголик в потертом синем костюме слабо улыбнулся Каролине и произнес: «Мне нравятся обращенные». Но его улыбка пропала, когда миссис Хогг улыбнулась другой улыбкой.

В Кру Каролина снова стала хозяйкой купе. Она начала размышлять о том, что миссис Хогг может легко превратиться в наваждение, в демона плотского ханжества, которое овладевало ею всякий раз, как она оказывалась в компании католиков или евреев, предающихся своим извращенным общинным утехам. Она стала думать о своей лондонской жизни, о работе, о Лоуренсе, которому должна отправить телеграмму. Его позабавит ее рассказ о Святой Филомене. Она похихикала, ее потянуло в сон, и, угнездившись в своем уголке, она заснула.