Помоги проекту - поделись книгой:
Я приказал обоим сесть и подождать. Когда прибежал четвертый, я строго спросил его, где он обнаружил мисс Закийю, но едва он стал бормотать что-то про площадь Оперы, двое предыдущих насторожились, и когда я заорал на них по-русски: «А ну, кыш отсюда, прохвосты!» — вся подлая троица резво пустилась наутек.
Оставался еще один. Он, как и уговаривались, явился ровно через час. Грустно разведя руками, заявил, что нигде не смог разыскать Закийю Азиз Галал, и получил от меня три фунта за честность.
Увы, то, что так хорошо получалось у Шерлока Холмса с лондонской рванью и у Остапа Бендера с московскими беспризорниками, у меня с моими каирскими шалопаями потерпело полное фиаско. Но эта история кое-как развлекла нас в нашем сидении, а тут вскоре и Мухин с Теткой объявились.
Им удалось выяснить, что автомобиль, сбивший дядюшку Сунсуна, не остановился, не был задержан и никто даже не успел записать его номер. Единственное, что сообщили свидетели — это был черный автомобиль, не то «мерседес», не то «БМВ», ехал он на полной скорости и сбил господина Хасана, когда тот выходил из своего автомобиля, припарковав его возле перекрестка улицы Шампольона и улицы Мааруф, то есть неподалеку от дома танцовщицы Закийи. Похоже, это было преднамеренное покушение на убийство, а Закийя Азиз Галал становилась еще более подозреваемой. Конкретно о ней удалось выяснить следующее: родилась в Александрии в 1964 году, родители ее умерли, когда девочке было шесть лет, воспитывалась у тетки, которая обучала ее искусству танца. В девятнадцать лет Закийя вышла замуж, но муж ее скончался через полгода после свадьбы. До середины прошлого года Закийя Азиз Галал танцевала в разных ресторанах Александрии, где однажды ее увидел господин Хасан Абдель Хуссейн и пригласил выступать у него на кораблике в Каире.
— Как же это — родители умерли, а он нам говорил, что она поехала в Александрию к больному отцу? — спросил Николка.
— Темнил что-то Хасан, — ответил Ардалион Иванович. — В общем, придется нам бросать жребий и кому-то двоим ехать в Александрию.
— Вот вы с Мухиным и поезжайте, — возмущенно сказал Старов.
— Я понимаю, тебе больше хочется с девочками развлекаться, — насупился главнокомандующий, — но мы все-таки бросим жребий. До возвращения в Москву здесь я командую.
Слава Богу, вечером Ардалион разрешил нам вместе с писателями посетить ночное плато Гиза и побывать на представлении «Звук и свет». Зрелище сие достойно восхищения, состоит оно в сочетании рассказа о событиях древнеегипетской истории, который доносится из мощных репродукторов, с чередованием освещений. Сфинкс и три пирамиды то ярко освещаются желтым или красным светом, то очерчиваются хрупким силуэтом, то становятся синими, фиолетовыми, зелеными. Все это, учитывая великолепную строгость и изысканность форм памятников на плато Гиза, чарует и завораживает, но нам с Николкой — особенно Николке! — было грустно, поскольку я вытащил сломанную спичку и завтра нам с ним предстояло пилить в Александрию.
Вернувшись с представления на плато Гиза, мы уселись в номере у Мухина и Ардалиона Ивановича и стали пить смирновскую водку. Вместо первого тоста Ардалион прочитал воззвание к богу Ка:
— О, всевидящий и влекущий нас по правильным путям, великий Ка! Ты, которому подчиняются все ибисы и кобры, все стрелы, пущенные наугад, и все реки, не знающие еще, куда бежать из своего истока и лишь интуитивно находящие свой путь к морю! Ты создал культуру и цивилизацию, которые никто не планирует, а лишь общечеловеческая интуиция творит их. Веди нас, Ка, и дай нам удачи в нашей охоте!
— Доброй охоты, Ка! — добавил Николка.
— А ну, Ка, давай, Ка, возьмем, Ка, да выпьем, Ка, — добавил я.
— Когда наступит полночь, — сказал главнокомандующий, — сходим еще разок прогуляться на улицу Шампольона.
— Может, нам вообще прочесать весь городишко, — возмущенно спросил Николка, у которого теплилась задумка заглянуть на чаек к киевлянкам.
— Этого не потребуется, — спокойно ответил Тетка.
Однако ближе к полуночи стали происходить такие странные вещи, что план похода под стены дома Закийи полностью провалился. Все, кроме меня, ни с того ни с сего начали советь. Я с удивлением смотрел на них, как они хлопают слипающимися глазами, и ничего не мог понять — выпили ведь мы всего одну бутылку! Без четверти двенадцать Мухин с очень вялым видом поднялся с кресла, еле-еле добрел до кровати, рухнул и моментально уснул.
— Что за черт! — пробормотал Николка. — Я почему-то тоже вот-вот вырублюсь. Ардалион, ты случайно ничего не подмешал нам в водку?
— Если и подмешал, то не я, а Федька, — таким же вялым, почти замогильным голосом ответил Ардалион Иванович. — Потому что я тоже валюсь с ног, а он, смотри-ка, ни в одном глазу.
— Да вы чего это, орлы, с ума посходили? — сказал я. — Это с одной-то бутылки?
Но дело явно было ни в какой не в бутылке, потому что еще через несколько минут Николка вытянулся в кресле, запрокинув голову, и уснул.
— Федор, Федор, Федор… — забормотал Ардалион Иванович, и побрел к кровати так, будто нес полный мешок песка из Ливийской пустыни, повалился на кровать и последнее, что он сказал, было: — Я должен навести порядок…
Он мощно засопел, а я принялся тормошить их каждого по очереди:
— Не спите, орлы боевые! Мужики, кончайте валять дурака! Николка, а Николка, а как же твои карамболины? Николай Старов! Я цыганский барон, у меня много жен… Мухин! Как вам не стыдно! Ведь вы же врач! Игорь Петрович, вставайте, вас ждут больные, у писателя Пупкина развязался пупок, а у критика Ангальт-Цербстского случилось чернилоизлияние. Где ваша клятва Гиппократа? А уж вам, Ардалион Иванович, должно быть больше всех стыдно. Впутали нас всех в эту авантюру, а сами… Эй, гражданин Дядька-Тетька! Вы собирались, кажется, идти брать штурмом танцовщицу Бастшери. Товарищ начальник, вставайте, вам звонит Иосиф Виссарионович, говорит, что вы должны получить с Федора Мамонина доллар за упоминание его имени. Ардалион, ты слышишь, что я говорю? Перестройка коснулась всех сфер нашей жизни. Застойные годы уходят. Красно-коричневые поддержали Саддама Хуссейна. Ардалион, ты что, не слышишь? Я уже наговорил тебе на сто долларов штрафа!
Зыбкая улыбочка чуть коснулась губ Тетки. Должно быть, ему снилось, что он заработал очередные полмиллиона, а может быть, танцовщица Бастшери сообщила ему, что клад Рамсеса Второго закопан у него на Преображенке под фанерным колоссом серпа и молота.
Но сколько я ни пытался уверить себя, что этот подлый сон троих моих товарищей всего лишь их глупая шутка, мне сделалось очень не по себе, и я подумал, а не обратиться ли мне за советом к Бабенко, только я не мог вспомнить его имя и отчество. Есть у меня эта проблема — я очень туго запоминаю имена и отчества людей. Сильнее не было доселе в моей жизни минуты, чем та, что последовала после того, как я, решив все же идти к Бабенко, вышел за дверь. Очарования, мучавшие меня позапрошлой ночью, вспыхнули с невероятной мощью, в голове все помутилось и поплыло, мир стал горячим, как полдень на плато Гиза, — в коридоре около двери нашего с Николкой номера стояла танцовщица Закийя Азиз Галал.
Глаза ее светились чудесным блеском, нога ее сделала шаг в мою сторону, рука ее вытянулась вперед и взяла мою руку, губы ее стали говорить какие-то слова на неизвестном мне языке — не по-английски и не по-арабски; произнеся длинную фразу, она опустила взор. Потупленные глаза ее в густых ресницах лучше всего подсказали мне, что бог Ка благоволит мне, и я интуицией угадал смысл сказанной мне фразы на неведомом наречии. Ниц предо мною потупились не глаза красивой женщины, а само ее желание взять меня, насладить меня и насладиться мною, моей жизнью и молодостью, которые она должна отобрать у меня.
В страстном порыве я обнял ее за талию, открыл дверь номера и провел туда мою Бастшери, и она не сопротивлялась, она прижималась ко мне своим мягким и горячим телом. Минуты полетели так быстро, что я не помню, как и когда я снял с нее сетчатое платье, не помню, что я говорил ей, а ведь я говорил ей что-то, чуть ли не на том же самом языке, на котором она обратилась ко мне в коридоре. Страстного моего желания было так много, что ни разу за всю ночь, ни единой секунды я не посвятил мыслям о страшной расплате, которая ждет меня под утро. Лобзания, которыми я осыпал ее всю с головы до ног, всю ее, лежащую в моей постели и сверкающую красотой и драгоценностями, не были подпорчены трусливым холодком, леденящим уста жертв. И я не помню, слышал ли я что-либо еще, кроме звуков, сопутствующих любовным усладам, кроме ее и моего голоса, изъяснявшихся на непонятном наречии. Сквозь ночь летели мы, как два крыла одной большой и красивой бабочки, порхающей среди высоко поднявшихся цветов или среди низко летевших звезд. Опущенных звезд и высоко взметнувшихся цветов было так много, что вся комната наполнилась их благоуханием и сиянием. Ресниц ли моей Бастшери касался я губами, мочку ли уха трогал языком, или снова и снова вторгался в горячее и сильное лоно, всякий раз все новые и новые цветы и звезды рождались во мраке нашей египетской ночи.
Угрюмый свет утра, забрезживший в окне, застал меня еще живым, еще жаждущим, но все же, чем больше светало, тем сильнее охватывал меня гнет смерти. Тяжкий, но счастливый сон постепенно переводил меня из ирреальной реальности в обыденность сновидения. Огнь, горевший во мне неиссякаемо в течение всех этих вихрем промчавшихся часов, стал гаснуть. Желанья предательски покинули меня, и я не помню, в какой миг и как я умер, в какой миг и как крылья нашей бабочки распались и осыпались.
Удовольствие седьмое
ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ
В любви всякий раз чуть-чуть умираешь…
Странно и дико было мне открывать глаза и смотреть на Николку, который, как видно, уже несколько минут тряс меня за плечо, уговаривая проснуться и выкрикивая страшную фразу о том, что завтрак через пять минут кончается. Когда я, наконец, встал, меня пошатывало. Умываясь, я медленно осознавал, что не умер, что череда «швед-поляк-австриец-русский» пока еще не получила своего последнего звена. Единственным объяснением факта моей внезапной жизни приятно было считать, что я полюбился Бастшери, и она решила забирать меня по кусочку.
— Что с вами случилось вчера такое? Какого хрена вы вчера все позаснули?
— Пес его знает, мистика какая-то. А ты-то как провел ночь?
— Похоже, что вся ваша жизненная энергия каким-то странным образом вчера перетекла в меня — я не спал всю ночь.
— Надеюсь, ты не приводил сюда кого-нибудь из наших девочек? Точнее, меня интересует, не соблазнил ли ты мою Ларису?
— Если честно, то мне она до лампочки Ильича.
— Доллар.
— Какой еще доллар?
— Как какой! За Ильича.
— Далеко пойдешь, Николай. Пора Ардалиону брать тебя к себе в дело.
Я подошел к своей тумбочке, но прежде чем открыть ее, чтобы достать бумажник с деньгами, замер не то в испуге, не то в изумлении. Ночное свидание с Бастшери только теперь обрело черты реальности. На тумбочке лежало доказательство — лист бумаги, на котором губной помадой были начерчены иероглифы:
Именно так, в два столбца и сверху вниз.
Мне почему-то казалось, а главное — хотелось, чтобы от Бастшери что-то осталось, но я ожидал, что где-нибудь в углу или под кроватью ждет меня закатившаяся бусина, или же целый браслет счастливым образом окажется забытым под подушкой. Но я никак не ожидал, что она оставит мне записку, причем — иероглифами.
— Так где там доллар-то? — спросил Николка.
— А почему ты решил, что штраф я должен платить тебе?
— Ну а кому же?
— Допустим, в фонд детей Кувейта.
— Что это у тебя? Упражняешься в иероглифике?
— Да нет, ночью познакомился с одной красоткой и она оставила мне свой номер телефона. Только я ни черта не понимаю в иероглифах. Кто бы мог подумать, что она задаст мне такую загадку. Прочти-ка, ведь ты же специалист.
Николка взял в руки записку, оставленную мне Бастшери, и запыхтел, напрягая все свои познания в древнеегипетском. Через две-три минуты он вернул мне ее со словами:
— По-моему, это какая-то абракадабра. Впрочем, после завтрака еще посмотрю как следует. Пошли скорее, а то останемся голодными.
Когда я вместе с друзьями спустился в ресторан, меня все еще пошатывало — Бастшери выпила изрядную дозу моей жизни. Ардалион Иванович заметил, что я бледен, как смерть, и поинтересовался, как я провел ночь. Я ответил, что это отдельный разговор, и поспешил насладиться завтраком. Обычно Николка жалуется, что ему с его ростом положено получать двойную порцию. На сей раз и я бы не отказался от двойной, а то бы и от тройной. Два яйца всмятку провалились в меня, как две горошины, изрядный кусок курицы с жареной картошкой и вкуснейшим соусом показался мне кусочком воробьятины. Любезный Ардалион Иванович, сославшись на отсутствие аппетита, предложил свою курятину не Николке, а мне, и я, прорычав что-то в сторону возмутившегося было историка, с удовольствием съел порцию главнокомандующего. Еда восстановила силы, и я даже засомневался, воспользовалась ли вообще Бастшери моей жизненной энергией. Что, если ей достаточно было выпитых шведа, поляка и австрийца, и со мной она просто позабавилась?
Самым трудным теперь было поведать друзьям о том, что со мною произошло прошедшей ночью. Мне совершенно не хотелось ни о чем рассказывать — я вообще не из той породы мужчин, которые любят хвастаться своими любовными похождениями, и считаю, что это вообще не достойно мужчины, каким бы героем в этой области он не был. Но в то же время скрыть мою тайну я тоже не мог. Что, если завтра она явится к Ардалиону и он, в отличие от меня, проснется не в Арабской Республике Египет, а в царстве Осириса? Поразмыслив, я решил, что расскажу обо всем только Ардалиону, а он уж пусть сам сообщит врачу и историку. До отъезда на экскурсию у нас было полчаса, и я попросил Николку попыхтеть еще немного над иероглифами, а Ардалиону Ивановичу сказал, что нам нужно немного прогуляться и поговорить кое о чем.
Мы вышли из «Индианы» и побрели по улице Сарайя в сторону Нила. Было упоительное теплое утро, когда, гуляя по южному городу, чувствуешь себя как бы внутри свежеиспеченного остывающего пирога с ароматной сладкой начинкой. Мы шли по тротуару, а рядом с нами по проезжей части таким же прогулочным шагом ехал верхом на верблюде почтенный старец в чалме и с серебряной бородой.
— Все-таки, до чего же я обожаю экзотику! — заметил Ардалион Иванович.
— Особенно, когда она переплескивается через край, — добавил я. — Ардалион, приготовься к тому, что я скажу тебе. То, что произошло с вами вчера, когда вы ни с того, ни с сего уснули, совершенно четко свидетельствует о воздействии гипноза со стороны Бастшери.
— У меня прорабатывается в мозгу этот вариант, — важно откликнулся Тетка. — Но какие у тебя есть доказательства для столь категоричного утверждения?
— Самые красноречивые. Эту ночь я провел с танцовщицей Закийей Азиз Галал.
— Оп-па! Врешь! Признайся, что это розыгрыш!
— Клянусь пирамидами. Заметь, что когда вы стали засыпать, у меня и намека не было на сонливость. Когда вы все рухнули, я долго пытался привести вас в чувства, потом решил пойти посоветоваться к Бабенко, а когда вышел от вас, она стояла прямо передо мной, взяла меня за руку и мы пошли в наш номер. Я был как завороженный. У меня и в мыслях не было, что утром я могу не проснуться. Это было просто восхитительно, мы предавались любви с полуночи до рассвета. Никогда в жизни я не был так крепок с женщинами. Да, ведь ты заметил, какой я был измотанный, когда спустился к завтраку. Вот тебе и еще одно доказательство. Непонятно только одно. Если Закийя и есть виновница гибели шведа, поляка и австрийца, то почему русский остался в живых?
— Потому, что русский, — улыбнулся Ардалион Иванович.
— Слушай, а может, она вообще не причастна к этим преступлениям? Может быть, кто-то специально подставляет ее, делает все так, чтобы на нее падало как можно больше подозрения?
— Не говори глупостей.
— Почему глупостей?
— Да потому что — откуда она узнала, где ты живешь, в какой гостинице и в каком номере? Неужели ты думаешь, что она так влюбилась в тебя в тот вечер, что выследила, куда мы пойдем, и узнала, в каком номере ты живешь, только ради того, чтобы подарить тебе тысячу и одну ночь?
— А почему бы и нет, черт возьми!
— Ну да, а сразу она не отдалась тебе только потому, что по плану у нее было попить австрийской кровушки.
— Перестань!
— Что перестань? Ничего не перестань. Совершенно очевидно, что ты должен был стать очередным трупом, но что-то сорвалось. И на старуху бывает проруха, особенно на такую древнюю, как наша Бастшери.
— Должен тебе заметить, что она вовсе не выглядела старухой и даже, напротив того…
— Ну еще бы, — усмехнулся Ардалион Иванович.
Мы добрели до набережной Нила и повернули назад.
— Ты думаешь, что все вы уснули вчера под воздействием ее гипноза? — спросил я.
— По-моему, это сказал ты. Но вообще, почему бы и нет. Хотя можно предположить, что кто-то сыпанул что-то во время ужина. Вполне вероятно, что кто-нибудь из официантов подкуплен ею.
— Нет, — возразил я. — Это грубо. Неужто она не может позволить себе маленький сеанс гипнотической магии? Интересно, что вам всем снилось?
— Я лично не помню ни крохи каких-либо снов. Спал, как убитый. Слушай, а ты не придумал все это, чтобы не ехать в Александрию?
— Да, я совсем забыл! Нам же теперь не нужно ехать ни в какую Александрию!
— Но и с писателями нам придется расстаться. Вечером они уезжают в Луксор, а мы останемся здесь. Ты готов побыть еще раз приманкой? Разумеется при условии, что мы придумаем, как избавиться от гипноза.
— Готов. И даже очень готов, — заверил я.
— Тебе придется рассказать Игорю и Николке о ночном свидании.
— Лучше ты. Кстати, Николка сейчас корпит над письмом, которое она мне оставила утром, когда уходила. Я спал, когда она исчезла.
— А почему Николке нужно его разгадывать? Там что, кроссворд? Шарада?
— Ну, разумеется! Разве могла она упустить шанс блеснуть знанием иероглифов?
— Неплохо бы, чтоб и Николка блеснул тем же.
Когда мы пришли в гостиницу, Николка обнаружился там в состоянии полного бешенства.
— Хоть убейте меня, но я никак не могу понять смысла этой проклятой надписи. С одной стороны, это как бы и египетские иероглифы, а с другой — они начертаны как-то не так, и сколько я не пытаюсь составить какое-либо складное изречение, получается полнейшая ахинея. Вот, посмотрите.
Мы взяли листы, на которых Николка пытался изобразить расшифровку надписи и удостоверились, что там была полная белиберда, типа: «Внемли о богиня любви вниз стремглав через река трудно трое запомни ключ тайны солнца соколиное у и мудрость…» и так далее.
— Да, советская школа египтологии, как видно, не самая лучшая, — проворчал Ардалион Иванович и за упоминание о советском расстался с долларом. Заведующим штрафной казной был назначен Мухин.
Ардалион попросил меня тщательно срисовать записку и сказал, что после сегодняшних экскурсий мы сходим в Национальный музей и попробуем найти кого-нибудь, кто расшифрует нам ее. Потом мне пришлось вкратце сообщить Игорю и Николке причину, из-за которой наша поездка в Александрию отменяется.
Чудесным образом смысл записки был открыт нам буквально через полтора часа, и не потребовалось идти в Каирский национальный музей. Дело в том, что первая из сегодняшних экскурсий была посвящена осмотру музея папирусов «Богиня ночи Нут». Нам показали процесс производства папируса, провели по залам, где были выставлены изумительнейшие работы на нем, правда, в основном современные, а под конец предложили купить у них любой из выставленных на продажу папирусов или, на худой конец, зя пять египетских фунтов можно было получить начертание на крошечном клочке папируса своего полного имени, выполненного в картуше иероглифическим письмом.
— Это как раз то, что нам надо, — сказал Ардалион Иванович. — Дай-ка мне твою амурную переписку.
Он взял у меня копию записки Бастшери и ушел с нею в одну из дверей, где находилась администрация музея. Через некоторое время, когда мы уже получили клочки папируса со своими именами, написанными иероглифами, Тетка появился в сопровождении молодого кучерявого араба и, подведя его ко мне, представил:
— Это — господин Ибрагим Ахмед Сеид. Он расшифровал записку. Please, Mr.Seid, tell us, what is inscripted in these hieroglyphs?[34]
— With pleasure, — с поклоном сказал ученый араб и стал водить пальцем по иероглифам, переводя: — The information, hidden in this text, is not complicated: «Look for a cat’s desire that went the river up and will meet you in the city of Waseth soon»[35].
Поделиться книгой: