Тридцать три удовольствия

Я тщательно записал слово в слово перевод, сделанный ученым арабом. Ардалион Иванович щедро наградил его, и тот с большим достоинством принял вознаграждение. Из музея богини ночи Нут нас повезли в зоопарк, куда Николка еще вчера собирался вести своих киевлянок. Гуляя по вполне добротному и чистому звериному обиталищу, мы обсуждали значение фразы, переведенной ученым арабом. Прежде всего нужно было разгадать, что это за кошкино желание. Гадали и так, и сяк, покуда Николка вдруг не остановился перед клеткой с роскошной черной пантерой и не стукнул себя ладонью по лбу:

— Кошка! Ну конечно же, кошка! Ну и желание, но только точнее было бы перевести не желание, а удовольствие!

— Объяснитесь, Старов, — попросил его Ардалион Иванович.

— Да что тут объясняться! Мы просто олухи, что сразу не поняли, все так просто. Неужели вы не догадываетесь?

Его самодовольная улыбочка начинала раздражать.

— Сейчас как дам в зубы, — сказал я.

— Нет, серьезно, я смекнул, взглянув на эту пантеру. Посмотрите, какая она. Ну, не догадываетесь, что значит «кошкино желание»? Пошевелите извилиной.

— Ну что, — сказал Мухин, — за руки, за ноги его и в клетку.

— Придется, — вздохнул я. — Прости, Николка. Ардалион Иванович, отодвигайте засов.

Мы с Мухиным крепко схватили Николку за руки и за ноги и стали тащить его к двери клетки, в то время как главнокомандующий встал наизготовку у засова. Пантера, как заинтересованная сторона, внимательно следила за нашей борьбой.

— Может быть, вам помочь? — спросил подошедший критик Гессен-Дармштадский. — Вы, кажется, хотите покормить киску? Обратите лучше внимание, как все наши спешат в террариум. Там сейчас будут кормить удавов, кобр и прочих гадов. Может, лучше и вашего предназначенного для заклания туда переправить?

— Вот вы, виртуоз слова, — обратился к критику Николка. — Скажите, кого вам напоминает черная пантера? Или, точнее, каким словом вы могли бы ее определить?

— Змеекошка, — ответил Гессен-Дармштадский.

— Близко, — сказал Николка, — но я бы хотел не это, я бы хотел знать, если б пантера была богиней, то богиней — чего?

— Должно быть, богиней зоопарков, — сказал я.

— Пойду-ка я тоже посмотрю, как кормят гадов, — уклонился Гессен-Дармштадский и отправился в сторону террариума.

— Отпустите этого, — сказал Ардалион. — Я тоже понял, что такое «кошкино желание». Баст, богиня радости и веселья, изображалась в виде женщины с кошачьей головой.

— Молодец, Ардалион, — воскликнул Николка. — А кроме того, иногда ее просто звали богиней-кошкой. А вместо «кошкино желание» следовало лучше перевести — «кошкино удовольствие», то есть Вабастисхетпе, или Бастхотеп.

— Поздравляем тебя, Федя, — сказал Мухин, — сегодняшнюю ночь ты провел с самой Бастшери.

— Я и без тебя это знал, — вздохнул я. — Так значит, она будет ждать меня в каком-то городе, который называется Waseth. Что это за город такой?

— Скорее всего, имеется в виду Уасет, — сказал Николка. — Или, по-гречески, Фивы. А если это так, то сегодня вечером мы продолжаем путешествовать вместе с полюбившимися нам писателями, потому что Уасет и Фивы есть не что иное, как Луксор, часть территории древних Фив. Итак, господа, вверх по течению батюшки Нила, самой древней русской реки!

— Значит, — сказал Мухин, — вся эта витиеватая, иероглифоватая фраза сводится к простейшему: «До встречи в Луксоре, твоя кошечка»?

— Да, если только мы не ошиблись.

В террариуме мы застали уже самый конец кормления гадов. Но и этого было вполне достаточно. Я видел, как к кобре впустили серую мышку, которая стала бегать туда-сюда, а кобра, свернувшись в углу среди мха, лишь приподняла голову и внимательно воззрилась на свою еще живую пищу. Загипнотизированная мышь остановилась, села на задние лапки, передние скрестила на животе, а голову уронила на грудь и в такой позе застыла, как неживая. Кобра положила голову в центр спирали, в которую было закручено ее тело, и продолжила свой полуденный отдых. Когда я обошел весь террариум и возвратился к дому кобры, то уже не застал там мыши. Кобра лежала в другом углу. Мне сделалось жутко, ибо я вспомнил, что иероглиф, замыкавший записку Бастшери, изображал кобру, раздувшую свой капюшон и готовую наброситься на очередную свою жертву.

Потом мы еще смотрели, как кормят львов, как лев тщательно следит, чтобы его львицы получали мясо поровну и не отнимали друг у друга, а сам ест уже после того, как насытятся его жены.

В зоопарке же произошел момент одного не очень значительного, но горького разочарования. Я разговорился там с одним весьма образованным посетителем-египтянином и когда стал рассказывать ему, как мы посетили сад Эзбекие, он с сожалением улыбнулся и поведал мне, что прекраснейшего в прошлом сада уже давно не существует. Его территорию, по которой бродил восторженный поэт Гумилев, купили какие-то американцы и, сровняв с лицом земли пальмы, платаны, цветы, поднявшиеся высоко, и водопады, во мгле белевшие, точно встающий на дыбы единорог, застроили этот участок жилыми домами и разбили пошлейший луна-парк с микки-маусами и прочими шедеврами американской жевательной культуры.

Я не стал говорить об этом Николке. Когда-нибудь он сам об этом узнает, а до тех пор пусть тешит себя обманом. Ведь сказано же, что «тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман».

Я проснулся на закате. Меня знобило. Казалось бы, сон должен был прибавить мне сил, но когда я встал, меня вновь шатало, как утром. Подойдя к зеркалу, я увидел то, чего боялся увидеть — в моем лице отчетливо проступили черты угасания: глаза несколько ввалились, щеки осунулись, морщины обозначились гораздо заметнее, чем раньше. А главное — цвет лица. Я был бледен, как будто напился уксуса или съел полкрокодила. Это означало, что если я не умер сегодня на рассвете, то смерть моя будет медленной, поэтапной, от свидания к свиданию. А ведь я вновь жаждал их — этих свиданий!

За ужином Ардалион Иванович сообщил нам, что он звонил в клинику, где лежал дядюшка Сунсун, владелец «Дядюшки Сунсуна». Сегодня в полдень Хасан Абдель Хуссейн скончался.

Ближе к полуночи нас отвезли на вокзал и посадили на поезд до Луксора. Поезд был шикарный, в каждом купе обеденный столик можно было поднять, а под ним обнаруживался умывальник. Мягкие постели, устланные чистейшим бельем, откидывались от стены. Хотя я и выспался после обеда, меня снова потянуло в сон, и я с наслаждением зарылся в душистую, ароматизированную постель, предоставив Николке, с которым мы делили двухместное купе, возможность в одиночестве вздыхать о своей Ларисе и считать, что это серьезное чувство.

Удовольствие восьмое

ГОРОД УАСЕТ

«Если бы тебе было, по крайней мере, две тысячи лет, — сказал старый фараон, — я бы охотно отдал замуж за тебя свою дочь, но разница в возрасте слишком велика. Нашим дочерям нужны долговечные мужья, а вы разучились сохранять свою плоть…»

Теофиль Готье. «Ножка мумии».

Мы ехали в глубь Африки.

Светило яркое солнце, за окном мелькали сады и огороды, пасущиеся ослы и дочерна загоревшие крестьяне, махающие мотыгами. Изредка попадались верблюды. Изящные очертания пальм отвлекали от мыслей, что не так-то легко сейчас махать мотыгой в поле.

Только сейчас, проезжая в поезде по берегу Нила, можно было воочию увидеть и осознать, что это за страна — Египет. Вся она, как кристаллы, облепливающие нитку, брошенную в крутой соляной раствор, нанизана на реку, и очень часто, то тут, то там, вдалеке, за зеленью крестьянских наделов, мелькала безжизненная желтизна пустыни. Таков Египет — зеленая кожа змеи по имени Нил.

В Луксоре нас поселили в гостинице «Виндсор».

Номера здесь были еще лучше, чем в «Индиане». В любой стране так — роскошный номер в гостинице небольшого городка стоит столько же, сколько номер с минимумом удобств в гостинице крупного административного центра.

Приняв ванну, я тщательно осмотрел в большом зеркале собственную персону. Мне показалось, что моя обычная телесная подтянутость стала переходить в нездоровую худобу, отчетливее выделялись ребра и ключицы, живот втянулся, как будто нас не кормили здесь «на убой». «Именно, что на убой», — усмехнулся я.

Выйдя из ванной, я спросил у Николки, не находит ли он во мне каких-либо изменений в худшую сторону. Он долго разглядывал меня и, в конце концов, обнаружил где-то за ухом седой волос, выдернул его и сказал:

— Не волнуйся, парень, ты еще хоть куда. Захочешь жениться, мы тебе найдем какую-нибудь одинокую старушку.

«Бог его знает, — подумал я, — может, это все от мнительности?»

— Что же ты не расскажешь, как прошло ваше вчерашнее расставание с Сильвой и Марицей? — спросил я, продолжая внушать себе: пустяки, померещилось, жизнь прекрасна и будет длиться еще по крайней мере лет двести.

— Тебе хорошо, — прогундел Николка. — Мало того, что нежданно-негаданно на тебя свалилось такое, тебе еще здесь назначено свидание. Вообще, я удивляюсь, почему тебе так везет, ведь я, например, намного эффектнее тебя. Странная история: почему госпожа Галал выбрала именно твою юмористическую личность? А может, ты все выдумал, чтоб только не ехать в Александрию? А? Признайся.

— Конечно, выдумал. А иероглифическое письмо я нарочно заранее в Москве изучил. Тоже, чтобы в случае чего не ехать в Александрию. Короче, со мной ясно, у тебя-то что?

— Худо, брат. Олимпиаду уже закрутили какие-то два хлюста из ихней хохляцкой компании. Как бы и Ларису не отсекли от меня, покуда мы тут ищем ту, которой по большому счету давно бы нужно было в каком-нибудь музее мумией лежать.

— Но-но! — грозно осек его я, шутливой миной показывая, что отныне мне не безразлична моя Бастшери.

— Что «но-но»! У нас по программе сначала Луксор, а потом Асуан, а у них — сначала Асуан, а потом Луксор. Правда, в Асуане мы должны пересечься ненадолго. А там что — неизвестно. Может, встречусь с ней в Асуане, а у нее уже тоже какой-нибудь цыганский барон завелся.

— Погоди еще, может, мы долго здесь в Луксоре просидим. Ведь, если не ошибаюсь, Уасет и есть та столица, в которой правила династия фараонов по имени Рамсес. То есть, это то самое место, откуда раскручивается в веках история моей Бастшери.

— Рамсес — это не династическое имя. У египтян принято династию называть числом, а не фамилией. А вообще, гляжу, ты уже увлекся историей Египта. Ишь ты — «моей Бастшери»!

— Завидуешь?

— Боюсь за тебя. Что, если все окажется правдой? Очень бы не хотелось возвращаться в Москву с Мамониным мертвым. Как-то привычнее с Мамониным живым.

— А ты умеешь мумифицировать?

Сразу после обеда, а кормили здесь еще лучше, чем в Каире, мы, воспользовавшись тем, что на сегодня было объявлено свободное времяпровождение, посвятили остаток дня проведению разведовательной операции. Поделив надвое все гостиницы Луксора, список которых с адресами был приобретен всего за один египетский фунт у портье, мы отправились выяснять, не поселилась ли где-нибудь Закийя Азиз Галал. Нам быстро повезло — только мы с Николкой побывали в одной из гостиниц, как на пути в следующую Мухин и Тетка перехватили нас с сообщением, что в первой же гостинице, куда они зашли, им сказали, что мисс Галал забронировала для себя один из лучших номеров и ожидается ее приезд завтра. Эта гостиница называлась «Савой» и, по оценке Мухина и Тетки, была гораздо лучше, чем наш «Виндсор». Она имела внутренний дворик с бассейном.

— Там такое патио[36], — объяснил Ардалион Иванович. — Стоят столики вокруг бассейна, лежаки для тех, кто хочет загорать. Разносятся напитки и закуски. В общем, высший класс. И главное, платишь один доллар и тебе дают билет на право посещения этого патио в течение суток. Даже если ты не живешь в гостинице. Так что завтра после обеда мы там расположимся и будем ожидать нашу подопечную.

Все это было радостно. Во-первых, уже завтра я вновь увижусь с моей Бастшери, а во-вторых, если мне суждено умереть во время второго свидания, то у меня в запасе еще целый вечер жизни и ожидания, еще целый вечер в Египте.

Мы принялись не спеша прогуливаться по городу, вышли к Нилу и, увидев купающихся мальчишек, решили, а почему бы и нам не искупаться. Правда, врач Мухин отнесся к этому скептически, рассудив, что неизвестно, какую заразу можно тут подцепить. Ардалион Иванович вошел в воду по пояс, трижды окунулся и сказал:

— Ну вот, я и в Ниле искупался, слава те, Господи!

Николка принялся плавать на спине туда-сюда параллельно берегу. Меня же вдруг обуяла дерзкая мысль переплыть Нил. Пловец я не из худших, противоположный берег был не так далеко — Нил здесь примерно как Волга под Ярославлем — и я решил рискнуть. Но отплыв от берега метров на тридцать, я вляпался в большое маслянистое пятно, оно всеми цветами радуги переливалось на солнце, и я решил, что лучше как-нибудь переплыву Волгу под Ярославлем. Однако, развернувшись, обнаружил, что меня довольно далеко унесло течением. Так вот почему трудно было плыть — быстрое течение. Кроме того, мне вдруг стало страшно — хоть и говорят, что здесь нет крокодилов, что они там, дальше, на юге, за Асуанской плотиной, а черт его знает — вдруг да какой-нибудь мудрый перестарок сидит себе на дне и лишь время от времени выплывает, чтобы полакомиться лихим русским человеком, устремившимся переплыть Нил.

На берег я вылез метрах в сорока от того места, где заходил в воду, сел, чтобы отдышаться, и никак не мог избавиться от ощущения, что моя игра со смертью вот-вот окончится поражением, что, может быть, в последний раз крокодил не дотянулся до моей пятки и не утащил на дно. Пора было прекращать дразнить крокодилов.

Однако вечером, когда мы после ужина отправились побродить по магазинам и просто подышать вечерним прохладным воздухом, чувство опасности вновь покинуло меня и о моей крокодило-боязни я вспоминал с иронией, особенно когда мы зашли в один магазин кожаных изделий, где в небольшом террариуме селились маленькие живые крокодильчики величиной с ладонь; я взял одного из них за хвост и приподнял. Он стал извиваться и шипеть, ощеривая пасть, как кошка. Хозяин магазина скалился белозубой улыбкой и уверял, что его чемоданы, портфели и сумки самые лучшие во всем Верхнем Египте. А ведь будь он древним египтянином — не позволил бы мне так дерзко обращаться со священным животным и меня непременно бросили бы на съедение большим крокодилам.

Комичная сценка произошла в другом кожевенном магазине, где Николке приглянулись туфли, но никак не могли отыскать сорок пятый размер. Хозяин магазина послал прислуживающего мальчика в подсобку поискать там. В это время неподалеку запел муэдзин, и хозяин магазинчика тотчас, как и положено у мусульман, рухнул на колени там, где застала его молитва. Положив ладонями вверх руки на пол, а лицом упав в ладони, он так и застыл, лишь время от времени приподымая лицо и взглядывая вверх с видом самого плаксивого прошения к Аллаху. Вероятно, он молился о том, чтобы нашлись туфли сорок пятого размера, потому что когда мальчишка прибежал и, видимо, спросил, где еще можно поискать, молящийся, оставаясь в согбенной позе, указал пальцем куда-то на одну из верхних полок. Мальчик полез туда и нашел-таки искомые туфли; правда, хотя на них и значился сорок пятый размер, Николке они все равно не налезли. Мы все-таки купили Николке туфли, правда, другие, подороже, Ардалион добавил денег — ведь у Николки порвался один ботинок, а в Асуане ему предстояла встреча с Ларисой.

— Ты не представляешь, как я влюблен! — признался мне Николка, вышагивая по улицам Луксора в новых туфлях.

— Не представляю, чего такого особенного ты в ней нашел, — безжалостно ответил я.

— Молчи лучше, если тебе жизнь дорога.

— Жизнь дорога мне как память, но не более того.

Но я лукавил, говоря так. Жизнь была мне и дорога, и мила, особенно в тот вечер, потому что я знал, что завтра ночью в роскошном номере гостиницы «Савой» у меня вновь будет свидание с Бастшери.

На следующий день нас повезли в Дер-эль-Бахри осматривать храм царицы Хатшепсут. По дороге мы останавливались у «колоссов Мемнона» — двух громадных каменных изваяний фараона Аменхотепа Третьего, оставшихся от заупокойного храма. Николка и тут вместо гида провел небольшую экскурсию, из которой мы все, включая писателей, впервые узнали, что именно отсюда, из этого храма те самые сфинксы, что стоят на берегу Невы в граде Петра.

Здесь произошло маленькое чудо. Гуляя вокруг «колоссов Мемнона», я, по примеру Николки, стал колупать песчаный грунт носком ботинка, просто так, вдруг да попадется какой-нибудь интересный кусочек на память. И вдруг, как привет от Бастшери, из-под песка выглянул обломок камня с фрагментом какого-то рисунка. Я поднял его и увидел глаз:

То ли это был иероглиф, то ли обломок изображения чьего-то лица, но мне эта находка сразу показалась не случайной. Древний Египет давал мне какой-то знак, и, разумеется, я воспринял это как весточку о том, что боги подарят мне еще одно свидание с Бастшери.

Николка поначалу обзавидовался, а потом стал пытаться разочаровать меня, мол, здесь нарочно время от времени набрасывают таких обломков, не представляющих интереса для науки, чтобы туристы, приехав домой, показывали друзьям и соседям, и те возбуждались желанием тоже отправиться в путешествие по Египту и найти нечто подобное. Таким образом якобы поддерживается туризм.

Продолжая рассматривать свою находку, я обнаружил, что там, где вырезанный в камне зрачок был черного цвета, вовсе не было никакой краски. Резчик умело подобрал камень так, чтобы в том месте, где в сером известняке было естественное вкрапление какого-то черного минерала, приходился как раз зрачок, вокруг которого он вырезал нижнее и верхнее веки. Многие, увидев мою находку, стали усиленно перебирать рассыпанные вокруг «колоссов Мемнона» обломки камней, подолгу разглядывали некоторые из них, пытаясь угадать фрагмент какого-либо рисунка, но ничего, что могло бы сравниться с моим обломком, так никто и не обнаружил.

Я положил свою находку в карман, и, когда мы ехали в автобусе дальше, мне все казалось, что камень каким-то особенным теплом согревает мне бедро.

Гидом у нас в Луксоре была красивая пожилая русская женщина, жена какого-то высокопоставленного луксорского чиновника, тоже выходца из России, из эмигрантской семьи. Николка напрасно старался отбить у нее хлеб — экскурсию она вела великолепно.

Историю про Хатшепсут и двух бедных Тутмосов гид Анна Павловна рассказывала с таким увлечением, будто она сама пережила все потрясения, выпавшие в то время на долю египетского двора, а Николке не осталось ничего, кроме как тихо проворчать однажды:

— Кстати, по-коптски правильно не Тутмос, а Джехетмесе.

— А Хатшепсут как? — спросил я. — Хатшупес-пес?

— Не смешно, — пробурчал обиженный историк.

Из долины Дер-эль-Бахри нас повезли в так называемую Долину Царей — место, где находятся подземные гробницы нескольких знаменитых фараонов. Мы шли мимо огромных врат в подземелья, возле которых значились имена Тутмосов, Сети, Тутанхамона, Рамсесов. И будто Ардалион Иванович отвалил энную сумму организаторам экскурсии, потому нас повели именно в гробницу Рамсеса Третьего. Можно себе представить, с каким особенным чувством мы четверо входили в это подземелье, а особенно я. Но и я не мог ожидать того, что произойдет со мной в этой гробнице, и какая новая тайна свяжет меня с именем этого египетского царя.

Прежде всего, я не ожидал увидеть подземелья таких колоссальных размеров. Седые пирамиды Гизы — ничто по сравнению с тем, что находится под землей в Долине Царей. Эти гробницы рылись, обстраивались и украшались ровно столько лет, сколько жил на свете фараон, их будущий хозяин. Еще в одной комнате художник только набрасывал эскизы, по которым будут изготавливаться барельефы, а уже рядом рыли другую комнату. Мы шли по нескончаемой анфиладе комнат, из которых во все стороны вели коридоры в другие апартаменты, ветвями расходящиеся под землей, как некое пустотелое древо. Голова кружилась от гибкости и изящества рельефных линий, от пиршества вкуса, царящего в гармонии рисунка, в цветовых решениях. Стены белые, испещренные барельефами, изображали земную жизнь египтян и их царя. Потолки же, изображающие небо, были выкрашены в густой черный цвет, на фоне которого сверкали золотом фигуры людей, животных, птиц и предметов обстановки райского быта — там была жизнь после смерти. И нигде это изысканнейшее цветовое сочетание — черноты вечности, золота райской жизни и белизны земной жизни — не было нарушено какой-либо дерзостной, бессовестной краской. Ни синее, ни зеленое, ни красное не было бы здесь уместно.

Как зачарованные, мы бродили по усыпальнице нашего Рамсеса, не желая покидать этот шедевр архитектурного и изобразительного искусства. Уже и все писатели, кроме Гессен-Дармштадского, полезли наружу, жалуясь, что не могут долго находиться под землей, уже и наши Ардалион Иванович с Мухиным согласились, что надо бы потихоньку выбираться наверх, и лишь мы с Николкой подолгу останавливались в каждой комнате, еще и еще раз любуясь изумительными барельефами и волшебством цветовой гаммы.

И вот тут-то, когда Тетка и Игорь пошли выбираться наружу, а Николка застрял в какой-то из комнат поблизости, я увидел Бастшери. Я замер перед нею, как мышь перед коброй в террариуме каирского зоопарка. Она была высечена (в пропорциях человеческого тела), сидящей на корточках перед пышным кустом лотосов. Линии ее лица и фигуры были сотворены с такой любовью и нежностью, что трудно вообразить себе, как можно выразительнее передать мягкость, нежность и упругость молодого и прекрасного женского тела. Я, наконец, справился с оцепенением и подошел к ней, сел подле на корточки и дотронулся до ее плеча. Оно было гладким и таким нежным, что, казалось, от него исходит тепло. Фигура и лицо были изображены в профиль. Я повел свою руку дальше, приласкал локоть моей Бастшери, погладил запястье и пальцы. Потом я дотронулся пальцами до ее спины и медленно спустился к талии. Я готов был потерять сознание от необъяснимого чувства общения с живым человеческим телом. Я набрался храбрости и погладил ее заостренные нагие груди, и будто мягкие, легкие токи побежали от кончиков моих пальцев к сердцу и животу. Тогда я приблизил лицо свое к лицу Бастшери и приник губами к ее губам, а когда я при этом закрыл глаза, то рельеф окончательно ожил, я почувствовал, как легкие сладостные руки обвились вокруг моей спины и шеи, как горячая ладонь танцовщицы Рамсеса легла на мой затылок, как все ее пленительное тело оказалось уже у меня на коленях…

— Федор! Где ты! Федя! — вдруг донесся до меня взволнованный, если не испуганный голос Николки, я отпрянул и в открывшихся глазах моих успело запечатлеться, как фигура барельефа в долю секунды возвратилась в свое прежнее положение — сидящей на корточках перед кустом пышных лотосов. Я выпрямился и нетвердой поступью вышел из комнаты, где произошло наше второе, прерванное, свидание с Бастшери.

Лицо Николки, когда я вышел ему навстречу, и впрямь было перепуганным.

— Что с тобой? В чем дело?

— Федор! Там такое!.. Идем скорее! Кажется, сейчас… Пойдем!..

Он повел меня в одну из комнат, через которую мы, вместе с писателями и гидом Анной Павловной прошли довольно бегло, поскольку в ней было гораздо темнее, чем везде. Когда мы вошли туда, Николка сказал:

— Где камень, который ты нашел сегодня у «колоссов Мемнона»? Он при тебе?

— Вот он, — сказал я, извлекая из кармана обломок с изображением глаза.

— Смотри туда, — указал мне Николка, но секундой раньше я уже успел увидеть то, что его так поразило, и, признаться, испуг овладел мною не меньший, чем только что я наблюдал в своем друге. В самом углу комнаты, менее всего освещенном, располагалось на стене рельефное изображение фараона в два человеческих роста. Фараон сидел на своем троне, как водится в профиль, в руках у него были символы царской власти, а на голове красовалась корона Верхнего и Нижнего Египта. Но главное — лицо его было повреждено: не хватало двух третей глаза, словно кто-то выстрелил Рамсесу в глаз из крупнокалиберного ружья. В руке же у меня лежал именно отстреленный кусок барельефа.

— Давай, я тебя подсажу, — предложил Николка.

— Ну, давай попробуем, — согласился я, и он, обхватив меня за ноги чуть повыше колен, поднял на достаточную высоту, чтобы я мог дотянуться до лица фараона. Обломок безукоризненно вошел в щербину и не вывалился, когда я отнял от него руку. Теперь изображение лица Рамсеса выглядело целостным и благодарное выражение тенью прошло по нему.

— Фантастика! — воскликнул Николка, поставив меня обратно на пол. — Держится! Слушай, а как же он оттуда выпал?

— И как он оказался около «колоссов Мемнона»? Хотя, впрочем, — тут же нашел я объяснение, — вполне вероятно, что кто-то выковырял или подобрал здесь этот кусок, а потом обронил или выбросил его около «колоссов».

— Не говори аллитерациями, — заметил Николка и тут же проявил некоторую подлость натуры. — Давай я тебя еще раз подсажу.

— Зачем? — спросил я.