Помоги проекту - поделись книгой:
— We would like to say good night to miss Zakiya. And to wish her all the happiness in the world[16], — официальным тоном заявил Тетка.
Египтянин, улыбнувшись, пожал плечами:
— I’m sorry, but miss Zakiya has already left the board of the ship[17].
— Did she?[18] — спросил я, делая удивленное выражение лица.
— Yes, she did[19], — сказал господин Хасан и подчеркнул: — Already[20].
— Как же так? — подивился я, следом за главнокомандующим возвращаясь на берег, когда мы распрощались с господином Хасаном.
— Вариантов много, — ответил Ардалион Иванович. — Либо он врет, и она еще там, либо мы не заметили, как где-то еще причаливали, либо она исчезла вплавь, либо улетела на помеле, либо черт ее знает что. В любом случае нам теперь мешает Бабенко. Не волнуйся, завтра мы снова придем сюда.
— А если завтра ее не будет?
— Будет. Кажется, она положила на тебя глаз. Поздравляю. Счастливчик!
И он задорно подмигнул мне.
Удовольствие четвертое
ЕГИПЕТСКАЯ НОЧЬ
О безумный юноша! Како уловлен женскою лестию, тоя ради хощет в такую пагубу пасти…
Возвратясь в «Индиану», мы зашли в девятьсот восьмой выпить на сон грядущий по рюмочке коньяку. В отношении дальнейшего плана действий Ардалион отвечал уклончиво — мол, утро вечера мудреней. В половине второго ночи мы с Николкой уже лежали в своих постелях в девятьсот седьмом.
— Какая женщина! Как танцует! — начал было игриво вздыхать Старов, но очень быстро угомонился и засопел.
Едва я остался в одиночестве, как меня охватил ужас. Я почувствовал присутствие танцовщицы. Это было необъяснимо, но я точно знал, что она где-то рядом, а самое ужасное — мне и хотелось, чтобы она была рядом, будь хоть Бастшери, хоть цыганка Ляля, хоть Закийя. Не знаю, испытывал ли кто-нибудь в своей жизни подобное — одновременный страх близкой смерти и любовное вожделение к предмету, от которого исходит смертельная опасность?
Я не мог ни секунды лежать и самым банальнейшим образом ворочался с боку на бок, как изображают поведение влюбленных в специальной литературе, посвященной описанию подобных психопатических феноменов. Мало того, мне хотелось на разные лады произносить звонкое это имя — Закийя, петь его, пить его.
И стоило мне закрыть глаза, как она начинала плясать у меня под веками. Пышный ее танец соединял в себе выплески пламени, свист сабель, кружение факелов. Пир продолжался для меня одного. Как огненная рыбка в темном аквариуме, египетская танцовщица трепетала во мраке моих закрытых глаз. Будто не она меня поймала в свои чары, а я, случайный охотник, нечаянно уловил это сотканное из огней и движений создание.
Дремлет уставший от дневной жары город. Безмолвны улицы, переулки, площади и набережные великой реки. Гости, утомленные впечатлениями, спят в своих постелях. Хор жизни смолк так внезапно, будто клинок или пуля прервали его дыхание. Молчит, только светится безгласно яркий диск бога луны Тота. Но здесь, в тайне, в глубине моего спрятанного под закрытыми веждами зрения, все продолжается пленительный танец живота, танец рук и бедер, запястий и щиколоток, блистающих зрачков и тяжелых черных волос. Вновь она приближается в мою сторону и смотрит на меня так, будто вокруг ни души. Она протягивает мне свою руку, и я касаюсь ее горячих пальцев и хладных ногтей. Чело ее стягивает златой обруч, и подвески, свисающие с него, колеблются вокруг ее смуглых скул. Подъемлет меня… ведет за собой в свой танец, в свой круг, пышущий жаром ее телодвижений. И здесь, под моими закрытыми веждами, нас и впрямь только двое. С внутренним, скрытым восторгом я двигаюсь вокруг нее, я повелитель, а она — всего лишь моя танцовщица. Видом своим не даю ей знать, что творится в душе моей, хотя голова кружится и разум теряется. Ясным взором она смотрит мне в глаза, будто не в этих очах я видел только что мутную пелену желания, будто они всегда были ясны. Говорит мне слова, значения которых не знаю, но чувствую, что я победил. В осознании силы я резко приближаюсь к ней, но она, как шелковая лента, ускользает из моих объятий. Моей неловкости она смеется так весело, что прощена. Любви безоглядной и безрассудной она покуда предпочитает игру. Для чего же еще созданы эти гладкие плечи, как не для того, чтобы, намучавшись игрой, схватить их и прижать к себе. Вас, коричнево-алые губы, я долго буду ловить своим поцелуем, а когда уже смех ваш сменится округлостью и жаром жадного дыхания, тогда только, о игрунья, я утолю их любовный голод!..
«Блаженство мое, блаженство!» — шептал я почти вслух, то откидывая с себя простыню, то кутаясь в нее, будто боясь, что тело мое фосфоресцирует в темноте от полноты желанья.
Блаженство, охватившее меня вкупе с нахлынувшей, неожиданной и дикой влюбленностью, разливалось повсюду. Можно было услышать, как, мигая, попискивают звезды, как шелестит прибоем пульсирующий свет луны, но я вдруг с удивлением обнаруживал, что впервые слышу шум рабочих, все еще роющих и долбящих землю в колодце двора под нашим балконом. Вам, безвестным египетским рабам двадцатого века, я хотел бы бросить с балкона хотя бы частичку владевшего мною блаженства, хотел бы подарить тишину и чудо моего беспокойства. Купить вам эту ночь, хотя бы одну, чтобы вы не вгрызались в каирский грунт, роя для хозяина гостиницы бассейн, или что там еще, а отправились по Нилу в серебряных ладьях, распевая песни влюбленным крокодилам. Внемлите ж, нильские жители, голосу гиперборейского гостя, плененного красотой ваших дочерей! Мне выпало счастье и мука быть любиму и быть убиту за эту одну ночь любви.
Могу поклясться, что не было в Каире в те часы более счастливого человека, чем я, стоящий на балконе, укутанный в простыню, как в лунное сияние. Равенство между мною и фараоном Рамсесом Третьим чувствовал я тогда так сильно, что неизвестно, куда улетучился тот всегдашний скептик и насмешник, который звался в обыденной жизни Федором Мамониным.
Между тем Тот продолжал двигаться по черному небу, а мне никак не хотелось спать и ни на секунду не возникало желания посмеяться над собой, сравнить себя с Наташей Ростовой или бедняжкой Вертером. Вами, звезды Каира, я то притягивался, как блеском глаз танцовщицы, то возвращался в постель, то вновь выбегал на балкон. Я устремлялся к стакану воды, но, сделав глоток, понимал, что не хочу пить воду, а хочу пить влагу прекрасных губ.
Восстановить душевное равновесие? — о, нет, этого я не хотел и, напротив, страстно желал, чтобы эта изматывающая любовная мука продолжалась вечно. Кто, как не я, скучал, когда приходилось изображать любовный трепет, и вот теперь я пылал, и никто не видел этого. К лунному богу египтян обращался я, умоляя замедлить ход свой или уж сломя голову кинуться за горизонт и распахнуть новый день. Торгу между нами позавидовал бы любой араб любого каирского базара. Страстному моему молению луна отвечала медленным, но неуклонным сбавлением стоимости ночи и ростом цены дня. Приступит же ко мне снова видение дивной танцовщицы, и, забыв о Тоте, я кидался в постель и крепко сжимал веки, дабы увидеть ее танцующее тело, ее сверкающие очи.
Свою нетихую работу труженики закончили только под утро, должно быть воспользовавшись тем, что уснули надсмотрщики. Любовь моя, я встречал наш первый рассвет с тобою в упоительной тишине каирского утра. Я радовался, что пережил такое неожиданное счастье, и бормотал, стоя на балконе:
— Продаю жизнь свою за это счастье.
Скажите мне тогда, что я безумец, что все это выдумано Ардалионом Теткой, что ничего нет, а есть механическое течение жизни, как течение Нила, я бы просто не услышал. Кто такой Ардалион Тетка, чтобы выдумать подобную ночь? Меж каких таких звездных таинств вращалась его выдумка, чтобы иметь подобную силу? Вами же, звезды, угасавшие в то утро на египетском небосклоне, услышано было дыхание моего сердца, и лишь вашим выдумкам я верил, шепча:
— Купит ли она жизнь мою ценою своих ночей?
Ценою же этой ночи была чья-то другая жизнь, ибо я был жив и встречал утро.
Жизни этого неизвестного, как и моей собственной, мне в те минуты было не жаль.
Ночь кончилась, вставало солнце.
Мою голову и тело заволокло невероятно легкой пустотой; я упал в кровать и уснул.
Удовольствие пятое
САККАРА
Природа — сфинкс, и тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что, может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней.
Как ни странно, проснулся я все тем же Федором Мамониным, каковым пробуждался все предыдущие утра своей жизни. Я хорошо помнил, как провел эту ночь, но теперь уже готов был посмеяться над Наташей Ростовой и Вертером, подвиги которых я повторял, кидаясь с балкона в постель и обратно, разговаривая с луной и звездами.
Николка мучался похмельем. Во мне же, сколь это ни чуднО, не было не только усталости от вчерашнего алкоголя, но и утомления от бессонной ночи. Я как будто проспал не два часа, а часов десять. Бодро вскочил и первым делом нарисовал очень удачный шарж на похмельную физиономию Николки, который никак, в отличие от меня, не хотел вставать.
— У меня такое чувство, — сказал он, — будто я провел ночь с Бастшери и из меня ушла треть жизненной силы.
— В таком случае, поляк и швед были втрое слабее тебя. Кстати, ты обратил внимание, что если Рамсесу, чтобы умереть, потребовалось несколько ночей с Бастшери, и русские помещики тоже явно не одну ночь с ней наслаждались, пока не окочуривались, то тут она за одну ночь сводит на нет человеческие жизни. Что это? Набрала силу или нынешние стали слабоваты?
— А что там слышно, кто следующий не проснулся сегодня утром?
— Я. Перед тобой — мой призрак.
— Иди ты!
Утренняя разведка не выявила никаких новых трупов, и Ардалион предположил, что танцовщица ночевала с кем-то в другом месте, и возможно даже — на теплоходе «Дядюшка Сунсун». Стоило отправиться туда, но после завтрака нас повезли осматривать главную достопримечательность здешних мест — плато Гиза. Меня даже не кольнуло предположение Тетки, что моя Закийя была сегодня ночью не со мной, а с кем-то другим, чей хладеющий труп, возможно, лежит где-то в каюте теплохода-ресторана. Я мысленно закрыл покойнику веки и пожелал ему: «Спи спокойно, брат мой!»
Пущим свидетельством того, что я снова был не Вертер и не Рамсес, а Федя Мамонин, явилось мое первое впечатление от пирамид. Мы ехали в автобусе навстречу древности, а древность как бы невзначай вдруг замаячила в отдалении над верхушками деревьев и домов серыми треугольными силуэтами, так что я не сдержался и сказал:
— Похоже на терриконы, как когда подъезжаешь к какому-нибудь Шахтинску.
Впрочем, когда автобус, наконец, вырулил на само плато Гиза, всякие карикатурные сравнения отпали. Перед нами во всей своей чистоте и просторе открылось геометрически выверенное зрелище сфинкса и трех превосходных гробниц, среди которых бродили нарядные верблюды и погонщики предлагали прокатиться. У подножия пирамиды Хеопса несколько мальчишек гоняли мяч, словно это была не священная долина мертвых, а обычный пустырь на окраине районного городка. Мы не могли отказать себе в роскоши сыграть в футбол подле одного из чудес света.
Обойдя вокруг хеопсовой гробницы, мы отправились внутрь пирамиды Хефрена. Литературовед Гессен-Дармштадский, который снова как-то само собой вклеился в нашу компанию, некоторое время не решался зайти внутрь пирамиды, а когда все исчезли в зеве гробницы, все же полез вслед за мной замыкающим, и я слышал, как он тихонько пропел:
— Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое…
— Думаете, не вылезем? — усмехнулся я, оглядываясь.
— У меня клаустрофобия, — ответил он.
— Обещаю в случае чего вас вытащить.
Признаться, мне и самому сделалось жутковато и тесновато. Правда, лезли мы недолго и вскоре очутились в небольшом помещении, тускло освещенном факелами. Ничего интересного здесь не было. Все туповато бродили вдоль стен, пытаясь различить на них следы каких-нибудь росписей, но попадались лишь банальнейшие надписи, что какой-то итальянский Ваня или американский Петя были здесь. Русских имен не наблюдалось, что наполняло сердце гордостью за свой народ. Когда все полезли обратно, я решил малость испытать себя и, пропустив Гессен-Дармштадского вперед, помедлил одну-две минуты в полной темноте, но так и не добился никакого мистического ужаса, будто и не я вовсе общался этою ночью со звездами и луной.
Я полез через узкий лаз вон из пирамиды, и вот тут-то вдруг почувствовал нечто странное. Меня стал охватывать мгновенно накатившийся сон, словно что-то из глубины гробницы наслало на меня свои чары. Я буквально чуть не уснул на полпути, даже, кажется, две-три секунды был без сознания, привалившись к стене. Очнувшись, я в ужасе оглянулся. Что-то незримо смотрело и дышало мне вслед. Я почти побежал, сколь это было возможным, будучи согнутым в три погибели. Мне и самому впору было пропеть в ту минуту «Спаси, Господи…»
Но вот снова сиял яркий свет и стояла дикая жара.
Разрешив нам от души нагуляться вокруг фараоновых гробниц, гид не преминул напомнить о запрете залезать на пирамиды. Меня же это только подзадорило, и когда мы зашли за угол пирамиды Хефрена и гид скрылся из виду, я оповестил Ардалиона Ивановича:
— Полезу.
— Полезай, конечно, — великодушно разрешил главнокомандующий, и я полез.
Поверхность пирамиды напоминала склон прибрежной крымской горы, она чуть-чуть осыпалась. «Варварство, конечно», — подумал я, но продолжал карабкаться вверх. Миновав несколько уступов, я оглянулся. Фигуры людей внизу уже были маленькие и, оценив, как далеко еще до вершины, только теперь я почувствовал величественную высоту гробницы. С сомнением в правильности поступка я забирался выше. Мне стало страшно, будто кто-то незримый ждал меня на очередном уступе. Я взглянул на солнце и, отведя глаза от его ослепительного сияния, вдруг отчетливо увидел вверху перед собой пляшущее пламя, белое-белое. Оно тут же растаяло, и словно бы из него родившийся порыв ветра сорвал с моей головы шляпу. Голова закружилась, сон, такой же, как в лазе гробницы, проскочил сквозь мозг. Этим пламенем была Бастшери. Испуганно я рванулся ловить шляпу, потерял равновесие, упал, скатился с одного уступа на другой и здесь замер с тяжело бьющимся сердцем. Потом встал, отряхнулся и, помахав шляпой озабоченно наблюдающим за моим падением друзьям, крикнул:
— Сорок веков смотрю на вас с высоты этих пирамид!
Обойдя вокруг пирамиды Микеринаса, мы стали фотографироваться. Бабенко, принимавший в этом активное участие, поделился своими впечатлениями:
— Помню, когда я впервые приехал в Москву, я ожидал увидеть громадную Красную площадь и огромный Кремль, а придя туда, был шокирован: какие же они маленькие! То же самое, когда сюда приехал впервые. Увидел пирамиды и тоже подумал: какие же они маленькие! У вас нет такого? Пожалуй, не желает ли кто-нибудь запечатлеться на верблюде?
К нам подошел погонщик с верблюдом и приказал животному опуститься на передние коленки. Верблюд выполнил приказание с неохотой. За право посидеть на верблюде египтянин требовал один доллар или три фунта. Кроме Ардалиона Ивановича, желающих не оказалось, а после того, как фотоаппарат увековечил его грузноватую фигуру верхом на корабле пустыни, начался цирковой номер. Погонщик, уже получивший свои деньги, никак не мог заставить верблюда снова стать на коленки, чтобы наездник мог спуститься на землю. Повозмущавшись верблюдом, он потребовал с Ардалиона Ивановича еще один доллар, но и получив его, не мог добиться от верблюда исполнения приказа. Стало ясно, что это будет продолжаться до тех пор, пока погонщик не выудит из кошелька своего клиента количества денег достаточного, чтобы привести того в бешенство.
Но третьего доллара мелкий мошенник не получил, потому что имел дело с Ардалионом Теткой — одним из выдающихся людей второй половины двадцатого столетия. Наш главнокомандующий с самым невозмутимым видом набрал воздуха в легкие и огласил окрестности пирамиды Микеринаса коротким горловым звуком, который невозможно передать на бумаге. Верблюд в священном ужасе вздрогнул и стал садиться на землю.
Египтянин с восторгом и удивлением взирал, как не поддавшийся его трюку турист слез с верблюда и каким-то другим нечеловеческим звуком заставил животное вновь подняться на ноги.
— Welcome to Egypt[21], — похлопал Ардалион Иванович погонщика по плечу, и тот, как болван, повторил ласково:
— Велькам ту Иджипт.
Наблюдавшие за подвигом Ардалиона Ивановича писатели разразились аплодисментами.
— Откуда ты умеешь обращаться с этими одногорбыми? — спросил Николка.
— От верблюда, — скаламбурил Тетка. — Учитесь, сынки. Надо уметь каждому животному дать сигнал.
— А все-таки? — спросил Игорь.
— Не забывайте, что моя прабабка была таджичка.
— Пойдемте теперь у Сфинкса сфотографируемся, — предложил Бабенко.
Когда мы подошли к Сфинксу, зной раскалился до умопомрачения. Николка истекал потом, Ардалион Иванович был красен, как медный бык, врач Мухин интересовался нашим самочувствием. У меня кружилась голова, и когда я смотрел в изуродованное лицо каменного изваяния, мне до абсурдности мерещилось, что в нем есть какое-то предвечное сходство с лицом Бастшери, но не той Бастшери, которая Закийя, а той, имя которой было тайной.
И я вздрогнул, когда Ардалион положил мне руку на плечо и сказал:
— Думаешь о вчерашней танцовщице?
— С чего ты взял? — взволнованно спросил я.
— Интуиция. Я видел, она на тебя положила глаз. Будь осторожен. Если что почувствуешь, сообщай сразу.
— Я чувствую, — неожиданно для самого себя признался я.
— Что же, если не секрет?
— Тягу.
— Значит, действует.
— Скажу больше, — решил я признаваться по полной, — меня трясет при мысли о ней. Я хочу ее. Мне даже в морде Сфинкса мерещится ее присутствие.
— Вот-вот. Я так и знал. Я видел, что между вами вчера прошла искра. Ты готов к тому, что тебе предстоит служить приманкой?
— Как тебе сказать… Для дела я на все готов. Но мне страшно. Я никогда в жизни еще не испытывал ничего подобного.
— Не жалеешь, что я втянул тебя в эту авантюру?
— Нет, не жалею. Когда мы отправимся на борт «Дядюшки Сунсуна»?
— Когда нас привезут в гостиницу. Возьми себя в руки, на тебе лица нет. Ну и видок же у тебя был, когда мы фотографировались!
— Я не спал всю ночь, как самый последний Ромео, — угрюмо признался я.
— Обещаю тебе, что все мы вернемся домой целыми и невредимыми, — твердо заверил меня Ардалион, крепко сжимая мне плечо.
Нас отвезли к пирамиде Джосера, первой пирамиде Египта, стоящей в отдалении от остальных. Подле этой ступенчатой гробницы зной окончательно сморил нас, и все жались в скудные заливы тени, где валялись спящие собаки, белесые и изъязвленные какой-то местной собачьей заразой. От жары и соседства шелудивых собак пирамида Джосера была не мила, хотелось поскорее залезть в автобус и нажать кнопку кондиционера.
В пять часов мы вернулись в «Индиану». До ужина было два с половиной часа, и мы втроем, оставив в номере Николку, у которого разболелась голова, отправились искать злосчастный теплоход-ресторан. Я шел, как на казнь. Два чувства боролись во мне — страстное желание еще раз увидеть Закийю и рьяно заявившее о себе чувство самосохранения.
— Взбодрись, — посоветовал мне Ардалион Иванович. — Из всего нужно извлекать максимум удовольствия. Жизнь и смерть — на редкость приятные вещи.
При виде «Дядюшки Сунсуна» все во мне загорелось с утроенной силой. Казалось, что стоит нам взойти на борт теплохода, как вчерашний пир сам собою воскреснет, я снова буду танцевать с Закийей, и теперь уже это не кончится так просто. Но никакая Закийя не вышла нам навстречу. Спросив, где можно видеть хозяина, господина Хасана, мы отправились в указанную нам каюту. Господин Хасан, увидев Ардалиона Ивановича, радостно встал с кресла и подошел пожать нам руки. Тетка спросил, все ли в порядке и можно ли сегодня прийти поужинать и вновь посмотреть, как танцует мисс Закийя.
Улыбка вдруг исчезла с лица господина Хасана, он несколько минут молчал, то ли не решаясь сообщить что-то, то ли не находя сразу нужных слов, затем медленно и с расстановкой произнес:
— We have a big trouble. One of our guests tomorrow was much intoxicated. One of our guests from Austria. He stayed for a sleep in one of our rooms at the ship. And in the morning he was found dead. Perhaps a strong intoxication. We had so much trouble with the police. They left us just before your appearance. So, that’s why we shall not work tonight. I’m very sorry[22].
— Оп-па! — сказал Ардалион Иванович, глядя на мою реакцию. — Третий за три дня. Она хорошо работает!
— Что он сказал? — спросил Игорь. Я перевел ему сообщение господина Хасана и затем спросил у того, где сейчас мисс Закийя, где она была ночью и можно ли с ней поговорить. Он ответил, что сразу после ночного выступления ее увезли в Александрию, где у нее заболел отец.
— And are you sure, that she wans’t on board the ship that night?[23] — спросил я, стараясь хоть как-то спрятать свое волнение.
— Absolutely sure[24], — отчеканил господин Хасан.
Тогда Ардалион спросил, нельзя ли осмотреть каюту, в которой ночевал и окончил свой жизненный путь австриец. Нет, нельзя — каюта опечатана полицией. Задав еще несколько вопросов, мы пожелали господину Хасану благополучно пережить трагическое происшествие и, распрощавшись, покинули ресторанное плавучее средство.
Спокойствию Мухина можно было позавидовать.
Поделиться книгой: