Тридцать три удовольствия

— По-моему, эти изображения святых, — указал я на папирусные иконки, — уж точно дружеский шарж. Только не понятно, дружба и шарж слитны здесь или раздельны, и чего больше.

Но несмотря на иронию, я все же почувствовал некоторую неловкость от того, что не испытываю никакого благоговения. Египетские ночи уже начинали действовать на меня — тянуло к чему-то, не связанному с Христом и христианством. Эту тягу я почувствовал еще больше, когда мы покинули храм Святого Сергия и поехали в гостиницу.

После обеда мы еще раз совершили прогулку в сторону улицы Эль Марух и, уставшие от жары, до ужина адаптировались в местных условиях при помощи все того же джина, но теперь зная его компоненты.

На сей раз к нам присоединился Бабенко, чего и следовало ожидать — странно, что он не сделал этого еще вчера. Когда мы выпили одну бутылку джина, он сказал, что мы ничего не понимаем в местной экзотике, и что лучше всего здесь пить анисовую водку, одну бутылку которой мы просто так, для пробы, захватили из магазинчика на улице Эль Марух. Когда мы откупорили ее и попробовали, оказалось, что и впрямь в уверениях Бабенко что-то есть. А еще через пять минут, когда мозги наши сделались светлыми и живыми, а хмель при этом не увеличился и не уменьшился, а значит, с интуицией все оставалось в порядке, мы восхвалили Бабенко и анисовую водку местного производства. Вообще, чем дальше, тем более симпатичным казался этот толстопузый писательский функционер. Выяснилось, что на заре жизни он готовился стать величайшим оперным певцом; но потом, уже в утренние часы жизни, понял, что величайшим не стать, а просто великим ему быть не хотелось. Для подтверждения своих оперных задатков он очень недурно спел арию Ленского, а я набросал на него дружеский шарж, правда, у меня, скорее, получилась карикатура, причем не на Бабенко, а на Зураба Соткилаву, другого великого певца современности.

Я поинтересовался, почему у нас сегодня снова не занята экскурсиями вторая половина дня.

— Неужели в Каире нечего смотреть?

— Смотреть-то есть что, да только писатель ведь тоже человек, — ответил Бабенко. — Ему тоже хочется по магазинам прошвырнуться, не только духовную жажду утолять, как мы с вами. Один только Кардашов отправился самостоятельно к пирамидам. Не терпится ему.

— Это какой Кардашов?

— Да тот, с которым вы сегодня о боженьке беседовали.

— А он сказал, что его фамилия Гессен-Дармштадский.

— Слушайте его. Саша вам еще не то скажет. Спасибо, что не назвался Иоанн-Кронштадским. А! — Бабенко махнул рукой. — Литературоведишко, критик. Вообще, как говорится, не тот контингент. Один только Семен Исаакович Шолом подходящий старичок, он здесь с женой на двадцать лет моложе, хотя уже тоже старуха. Вот это героическая личность. Герой Советского Союза, летчик-испытатель. Одно время чуть космонавтом не стал, когда хотели еврея запустить.

— Послушай, Константин Михалыч, — обратился к Бабенко Ардалион. — А куда бы нам можно было сегодня вечерочком отправиться самостоятельно?

— Развлечься? — оживился Бабенко. — Если деньжата есть, то тут прорва всяких удовольствий.

— Нам, знаешь, чего хотелось бы — чтоб какие-нибудь танцы необыкновенные, местного колорита.

— Танец живота у нас по программе в последний день.

— А в не последний? Сегодня? Только чтоб особенное было, не ширпотреб.

— Сегодня? — прищурился, улыбаясь, рукгрупп. — Есть такое. И, должен сказать, не очень дорого обойдется. Тут у них по Нилу теплоходишко плавает, на нем ресторан. И такая танцовщица, что я, мужики, отвечать не стану, если у кого из вас голова отвинтится. Дилма ее зовут, кажется. Такие фортели выделывает! А сама!..

— Веди нас туда! — воскликнул Ардалион Иванович, глядя на нас таким взглядом, будто хотел воскликнуть свое «Оп-па!»

— Все, заметано. После ужина сразу туда и отправимся, — потирая руки, захихикал неудавшийся Соткилава.

Перед ужином у нас состоялся короткий совет в Филях. Как только ушел Бабенко, Ардалион Иванович подмигнул нам и заявил весьма уверенно:

— Не знаю, как ваша, но моя интуиция мне скребет душу — мы близки к цели, и удача, как всегда, сразу дает нам путеводную нить.

— Неужели ты думаешь?.. — с сомнением в голосе промычал Игорь.

— Да, это она, — отвечал главнокомандующий. — А если нет, то она выведет нас на нее. Я слышал, восточные танцовщицы связаны между собой каким-то психопатическим единством. Чуть ли не существует тайный орден исполнительниц танца живота, что-то типа масонов.

То ли под влиянием анисовой водки, то ли еще почему, но у меня вдруг появилось некоторое сомнение в необходимости ловить Бастшери. Я вдруг подумал, что если и впрямь существует некое подобие чудовища, о котором нам повествовал в саду Эзбекие Тетка, то не значит ли сие, что такому существу определено особое место в мире и особое предназначение — очищать мир от тех, кто миру не в пользу. Это трусоватое соображение я и высказал в довольно пространной и запутанной форме нашему Тетке. Выслушав все мои pro и contra, он некоторое время молчал, а затем стукнул себя ладонью по колену и крякнул:

— Эх! Не хотел я вам до поры до времени всего выкладывать, но вижу — придется. Ладно, орлы, слушайте сюда. Эта красотка не дает мне покоя еще и потому, что есть у меня дома в Москве один старинный документ, ясно свидетельствующий, что Бастшери была единственным доверенным лицом фараона. И ей — внимание! — именно ей он поведал тайну, где спрятаны главные сокровища Рамсеса Второго. Сокровища эти до сих пор не найдены и столь же искомы, как золото инков и нибелунгов. Если у нас четверых хватит сил и мужества не поддаться чарам этой очаровательной змеюшки, при условии, что мы ее поймаем, то мы станем богатыми людьми и подарим миру еще одну сокровищницу. А?

— Ну, это уж совсем лихо! — воскликнул Николка с большим недоверием.

— Можно подумать, ты, Ардалион, не такой уж богатый человек, — пробурчал я.

— Я — авантюрист! — гордо прорычал Тетка. — Меня ведет азарт, погоня, приключение. Вот почему я предприниматель, какие нужны России!

Мы разразились аплодисментами, выслушав которые, авантюрист-предприниматель предложил помолиться богу интуиции.

— Кстати, заведующий отделом истории, — обратился он к Николке, — ты нашел там бога интуиции?

Николай Старов снова повторил, что конкретного бога интуиции определить трудно, но есть, к примеру, в египетской мифологии такое понятие, как Ка, божество-двойник, «второе я» человека. Это Ка определяет судьбу человека. Следовательно, Ка можно почитать как божество интуиции.

— Блестяще, то, что нам нужно, — сказал Тетка. — Помолимся богу Ка. О, всевидящий и ведущий нас Ка! О, Ка нехмелеющий и всегда умный! Веди нас к танцовщице Бастхотеп, иначе называемой Бастшери! Улови ее для нас в наши сети и не дай уйти от возмездия! Слава тебе, Ка!

После ужина, как и уговорились, мы направились к берегу Нила. Бабенко знал дорогу и вскоре, миновав череду улиц и переулков, мы вышли к набережной, у причала которой стоял уютный теплоходик. На борту его красовалось довольно приветливое название — «Uncle Sunsun»[11].

Ардалион Иванович отправился к директору ресторана и, надо сказать, пробыл у него не менее получаса. Но вот, наконец, мы сидели на борту судна за столиком в самом углу, в некотором отдалении от сцены. Кроме нас здесь пока еще никого не было, официанты сервировали столы, зажигали на столах лампы, становилось уютно.

Но тревожно было у меня на душе, и чем дальше, тем больше. Ресторан располагался на палубе под тентом, дул теплый, приятный ветерок, смеркалось, справа и слева в Каире зажигались огни, город вступал в свой, уже известный нам, эйфорический ритм ночной жизни, запахи из ресторанной кухни доносились самые блаженные, а меня грызло предчувствие большой беды и опасности, которые вихрем пронесутся по моей жизни, круша и ломая все на своем пути.

Ардалион Иванович, как человек, который пьет много и предпочитает разные напитки, приказал принести еще несколько бутылок вина. Он охмелел и, в отличие от меня, жизнерадостно веселился, доверяясь своей интуиции.

Наконец, ресторан почти полностью заполнился, на сцену вышли музыканты, зазвучали барабаны, бубны, дудочки и флейты, исполняя нечто арабское, призванное взбодрить и приготовить собравшихся к началу представления.

— Э, да мы плывем! — воскликнул Николка.

Мы и впрямь уже плыли — огни Каира медленно двигались вдоль набережных и по черной воде Нила.

Звучание ударных инструментов усилилось, на площадку перед сценой вышли трое танцоров в ярко-зеленых одеяниях и долго исполняли какой-то незамысловатый танец. Затем появился факир и принялся проделывать довольно банальные фокусы. За столиками стали энергичнее выпивать и закусывать. Факира сменили те же трое танцоров, только уже в красных одеждах и белых шапках с пером. За ними вышел другой факир — этот кроме фокусов совершал огнеглотания, причем выпускал изо рта такой сноп пламени, что сидящие неподалеку от него немки визжали и приникали к своим немцам. Его сменили все те же танцоры уже в желтых одеждах, и Ардалион Иванович нетерпеливо спросил Бабенко:

— Ну когда же?

— Не так сразу, — ответил Бабенко со знанием дела.

Кончился плов, кончился танец, на сцену вышли обыкновеннейшие музыканты и заиграли на электрогитарах и саксофоне.

— Может, программа поменялась? — растерянно скривил губы Бабенко. — Вроде, тогда таких обыкновенных танцев не было. А может, я забыл? Эх, ладно, пойду с какой-нибудь немочкой потанцую.

Он отправился танцевать с немочкой, а я подумал, что так-то оно, глядишь, и лучше. Я не прочь был провести остаток вечера, мирно накачиваясь сухим вином, медленно плывя по Нилу на палубе «Дядюшки Сунсуна» и закусывая отличным шашлыком, только что поданным вкупе с острейшим соусом.

Но я видел, что Ардалиону Ивановичу этого мало; я заметил, как он придвинул к себе поближе лампу, чтобы лучше видеть показания своего маленького черного уловителя пришелиц из глубин прошлого. Эта игра мне сделалась неприятной и чуждой, потому что я уже предвидел — одной игрой дело не кончится. И я был одинок среди своих друзей, ожидающих развития событий вполне беззаботно.

Время двигалось медленно, еще медленее, чем наш теплоход-ресторан.

И вдруг все взорвалось! Все словно вспыхнуло, подобно сто крат усиленному пламени огнеглотателя! На площадку перед сценой выплеснулась, как вино из бокала, великолепная танцовщица в полупрозрачных шальварах, в браслетах и кольцах, босая, с нагим животом, и как бы более чем нагая, потому что, хотя грудь ее была закрыта повязкой и ожерельями, и даже на лице ее колыхалась вуалька, от всей этой женщины исходила сама нагота.

— Она? — воскликнул Ардалион Иванович.

— Нет, не она, но эта еще лучше! — отвечал в нескрываемом восторге Бабенко, хлопая в такт танцу.

Но Ардалион Иванович уже усмотрел что-то в своем приборе и, посмотрев на меня, Игоря и Николку выпученными глазами, дал понять: «Оп-па!» И с еще большим волнением и ужасом мы уставились на танцовщицу.

Это был танец живота. О, это был танец живота, и босых волнующих ног, и трепетных запястий, и блещущих из-под вуали алмазов глаз. Это был не танец, а летучее озеро, переливающееся свободными волнами, вырвавшимися из своих берегов в небо и чуть прикрывшими свою волшебную наготу облаками. И я понял, что я погиб, что это и есть Бастшери, и что следующей ее жертвой неминуемо должен стать я. Даже если она этого не хочет, я должен стать ее жертвой. Я налил до краев стакан, выпил половину и тотчас другую половину, в голове моей все поплыло, медленно, но быстрее, чем плыл по Нилу наш «Дядюшка Сунсун».

Вдруг она исчезла. Немцы заулюлюкали, мы разом громко простонали, но на площадку перед сценой вновь вышли теперь уж совсем опротивевшие три танцора, на сей раз в женских глухих одеяниях, что должно было расцениваться как юмор, учитывая их густоусатые физиономии.

— Она еще будет? — спросил я Бабенко, не в силах таить в голосе волнение.

— Весь остаток вечера, — похлопал он меня по плечу.

Танцоры прошлись в танце по всей палубе, подходя к каждому столику и делая кокетливые гримасы, изображая истомившихся по мужской ласке девушек, и когда они то же самое проделали около нашего стола, Бабенко сказал им:

— Летите, голуби, летите, я не по этой части. — И громко заржал. Тогда танцоры вдруг скинули с себя длинные покрывала, под которыми открылись подобие доспехов, выхватили из ножен сабли и принялись с самым грозным видом размахивать ими в воздухе, так что свист стоял самый воинственный.

Размахивание саблями продолжалось довольно долго, так что Ардалион Иванович не вытерпел:

— Ну к чему это бряцание оружием. Пусть опять будет эта… Дилма?

— Нет, — сказал Бабенко. — Дилмой звали ту, которая в прошлом году здесь танцевала. А эту я не знаю как звать.

Подошедшего официанта я тотчас спросил, как зовут танцовщицу. Он лукаво улыбнулся, погрозил мне пальцем, но ответил — Закийя. Это имя почему-то очень ярко вспыхнуло в моей душе, хотя в нем не было ни Ибиса, ни Бастшери. Я понял, что с этой минуты мою возлюбленную зовут Закийя, что она и есть и Ибис, и Бастшери, а что я — очередной труп.

И она вновь выплеснулась на сцену вся в золотых искрах, свет погас, и она очутилась в луче прожектора, на сей раз на ней не было шальвар и вуали, золотой пояс прикрывал наготу чресел, золотой обруч с подвесками стягивал голову, а с повязки, прикрывающей грудь, тоже лились струями многочисленные золотые подвески. Второй ее танец был медленный и движения мягкого округлого живота были в нем главное. Всегда с иронией относившийся к словосочетанию «танец живота», я был смущен и взволнован увиденным мною изощренно эротическим зрелищем. Сбрось она с себя все прикрытия, и сила воздействия вмиг бы отхлынула, но эти обручи, браслеты, повязки, подвески, эти ожерелья, перстни и кольца только усиливали эротическую мощь, исходившие из этого танцующего тела.

Не переставая двигать мягкими и одновременно упругими мышцами живота, словно играющими волнами, Закийя наклонила голову, черные волосы рассыпались по груди до самого пупка, затем, изогнувшись, отбросила тяжелые пряди и стала запрокидываться до тех пор, пока, коснувшись пола, пряди не начали извиваться, ползти, как змеи. Удары бубна участились, и изогнутая фигурка танцовщицы пошла вокруг своей оси, все быстрее и быстрее, а змеи ее черных волос, шевелясь, ползли по полу, описывая круг.

Вдруг — резкая смена ритма, и вот уже Закийя, выпрямившись в полный рост, полетела золотым пламенем между столиками, мимо рук, пытавшихся ее ухватить, мимо меня, обрушив на меня волну движений и запахов. Рядом со мной прокатилось упругомягкое колесо ее живота, в меня на миг вонзились, глубоко ужалив, два отсверка ее дивных глаз, но вот уже нет ее рядом, вспыхнул свет и видение исчезло. Не помня себя, я рванулся со своего кресла и чуть было не побежал за Закийей, но опомнился и приземлился обратно.

— Куда! Куда! — засмеялся надо мною Николка.

— Догоняй! Хватай! — хохоча, крикнул Бабенко.

Я взглянул на них и почувствовал, что лицо у меня горит, что я пьян, еле сижу. На мгновение сделалось стыдно, и, овладев собой, я тоже рассмеялся:

— Пусть только попробует еще раз тут появиться. Непременно поймаю!

Взгляд Ардалиона Ивановича был строг — рано! Кроме того, он однозначно постучал указательным пальцем правой руки по браслету своих часов на левом запястье, давая знать, что прибор фиксирует присутствие искомого объекта. Я осознал, что с того момента, как Закийя появилась во второй раз, и до мгновения, когда она исчезла, весь мир, кроме нее, перестал для меня существовать, что я не слышал попутных реплик моих друзей, коими они обменивались во время ее танца, и лишь теперь, как эхо, эти замечания выплыли в моем сознании.

— Можешь нарисовать ее прямо сейчас? — спросил меня Николка. — Отличный повод для знакомства — подарить ей дружескую карикатуру.

— Не могу, — ответил я. — Она у меня уже двоится в глазах. И вообще я не понял, что это было — женщина или лыжный слалом.

— Да ладно тебе, слалом! — засмеялся Николка.

— Хороша египтяночка, — промямлил врач Мухин, запивая свое впечатление вином.

— Надо прогуляться, — сказал Тетка.

Мы вышли из-за стола, обошли стороной танцоров, снова исполнявших какой-то мужественный танец, только теперь у них вместо сабель были горящие факелы, и отправились на нижнюю палубу. Бабенко с нами не пошел — он отлучался несколькими минутами раньше, до второго танца Закийи, еще когда свистели сабли. Войдя в туалет, Ардалион Иванович сказал:

— Всем быть начеку. Готовность номер один. Это она. Интуиция меня и на сей раз не обманула.

— Будем брать? — спросил Игорь.

— Ее надо выследить, — не замечая иронии Мухина, строго приказал главнокомандующий.

Посмотрев на себя в зеркало, каждый из нас обнаружил, что все мы выше крыши пьяны, но при этом отменно собраны и готовы еще не один час выполнять самые сложные задания шефа.

Мы уже двигались к лестнице на верхнюю палубу, как вдруг слева распахнулась дверь и из нее выскочила она — танцовщица Закийя. Мы оторопело расступились, она прошмыгнула между нами и побежала вверх по лестнице. При этом она успела заглянуть в лицо мне, загадочно улыбнуться и сверкнуть своими невероятными очами. Ардалион Иванович тотчас схватился за свой браслет, поднес его к свету и предъявил нам. На черном квадратике таяло зеленое пятно, обрамленное фиолетовой радугой.

— Вне всякого сомнения, — четко и строго промолвил главнокомандующий, и мы поспешили тоже подняться наверх, где Бастшери по имени Закийя уже снова танцевала. Двое немцев вяло, но старательно, переминались с ноги на ногу подле нее, а она уже поднимала с кресла третьего, столь же стесняющегося, но не подающего виду. То, что она создавала вокруг себя хоровод, подвигло всех нас, кроме Ардалиона Ивановича, присоединиться, и вот уже она исполняла свой пленительный танец, кружась в центре, а вокруг нее двигались десять мужчин. Она взглядом приближала к себе то одного, то другого, удостаивая его возможности побыть несколько секунд партнером в танце. Когда очередь дошла до меня, я собрался с духом и, вообразив, что в руке у меня не то сабля, не то плетка, протанцевал лицом к лицу с ней с видом повелителя. Взгляд ее сказал мне, что я оценен, взвешен и, хотя найден легким, все же заслуживаю интереса.

Потом она как-то вырвалась из хоровода и вновь танцевала между столиков, а наш хоровод сам собою расползся по углам. Теперь она вновь была в газовых шальварах, а грудь ее была увита лентами; развязав одну, она пустила ее виться, и так сама заманчиво двигалась, что всем не терпелось схватить хотя бы эту ленту, но она была неуловимой: кто ни пытался, не мог поймать даже ее кончика.

Мы потихоньку вернулись за свой стол. Молодой немец как-то особенно горестно вскрикнул, не ухватив ленту, танцовщица рассмеялась и, отвязав ее, накинула ее ему на шею. Она потанцевала перед ним немного, затем, повернувшись в нашу сторону, стала двигаться к нашему столу, глядя именно на меня. Я привстал, и она протянула мне руку, и я коснулся ее пальцев, вышел и снова, как когда мы танцевали вокруг нее, принялся изображать из себя повелителя, хотя все в голове моей ходило ходуном.

Вдруг музыка резко оборвалась, Закийя повернулась ко мне спиной и ринулась прочь. Публика, аплодируя, повскакивала с мест, загородив мне дорогу. Не помня себя, зная только, что должен догнать ее, я пробрался сквозь рукоплещущую толпу, сбежал с лестницы, но у только что захлопнувшейся двери Закийи оказались двое официантов, вставшие грудью передо мной и улыбчиво, но строго загомонившие:

— No, no, mister, impossible, miss Zakiya is very tired. Very. Very tired. Very[12].

Рядом со мной оказался немец с лентой танцовщицы на шее. Рассмеявшись, он отдал официантам ленту.

— Das ist sein Ding[13], — и, хохоча, удалился, а у меня не могло не вырваться ему вслед:

— Ох, ну и дурак!

Я снова посмотрел в глаза официантам, прочел в них решимость не впускать меня ни за какие деньги, но все же попробовал показать им доллары. Они были непреклонны и повторили то же самое:

— Impossible. She’s very tired. Very. I’m sorry, mister[14].

Делать было нечего. Я вернулся за свой столик. Там, на палубе «Дядюшки Сунсуна», все уже затихло. На сцене вновь играл европеизированный оркестрик, кое-кто в зале танцевал.

— Надо последить за ее дверью, — сказал я, садясь за стол и стараясь успокоиться.

— Не волнуйся, — улыбнулся Ардалион Иванович, — ведь мы еще плывем по речке.

— Да, и впрямь, — улыбнулся и я, хотя в душе у меня клокотало. Ни одна женщина еще не возбуждала во мне такой бури чувств, такого непреодолимого желания во что бы то ни стало тотчас ею обладать.

В полночь теплоход причалил к пристани, Ардалион взял меня под руку и сказал:

— Ты пока не светись больше. Постой у этого борта и последи за берегом, а мы пойдем вперед.

И как я ни кипятился, но вынужден был подчиниться приказу главнокомандующего. Я стоял у борта и наблюдал, как теплоход причалил, как вышли первые пассажиры и четвертым или пятым ступил на берег Ардалион Иванович, за ним Николка, Бабенко и чуть позже врач Мухин. Дождавшись, когда палуба опустела, я тоже отправился на берег, по пути на всякий случай дернул ручку двери Закийи, но дверь была заперта. На набережной мы, несмотря на хихиканье и остроты Бабенко, дождались, когда на теплоходе погасли все огни и последний пассажир сошел на берег. Потом мы вновь вошли вдвоем с Ардалионом на теплоход и нос к носу столкнулись с хозяином, господином Хасаном.

— Any problems?[15] — вежливо и устало спросил он.