Помоги проекту - поделись книгой:
— Нисходит на меня иногда этакое лирическое, — промолвил Тетка. — «На холмах Грузии лежит ночная мгла…» — и тому подобное. Словно я Пушкин или на худой конец Лермонтов. Вещие сны начинают сниться. Друиды всякие, дриады, или еще что-нибудь. Толпились мы, толпились сегодня по городу и, как видите, не случайно — набрели на этот парк. Величавые тут деревья какие, а? Платаны, что ли? И пальмы очень хороши. Водопад чувств во мне все это вызывает!
Белел в небе над нами диск луны. Во мраке каирской ночи мы сидели в этом саду, и впрямь было очень хорошо, если бы только Ардалиона не охватили излишние поэтические настроения. Точно мы приехали сюда только ради того, чтобы послушать историю про фараона Ромео Третьего. Встающий между тем вопрос о возвращении в гостиницу начинал волновать. На дыбы ставить Ардалиона не хотелось, а он бы наверняка рассердился, но потихоньку подвести к мысли о том, чтобы ужать историю, следовало.
— Единорог, — сказал вдруг Николка, пьяновато указывая куда-то в гущу парка.
— Ночные гостьи, — обратил внимание Игорь в другую сторону. Бабочки, две или три, хлопая большими крыльями, то поднимались, то опускались, будто одна из них Бастшери, танцовщица фараона. Перелетали с одной стороны тропинки на другую.
— Среди множества веков, последовавших после Рамсеса, — наконец продолжил свою историю Ардалион, — время от времени вновь возникает и пропадает таинственный образ женщины-губительницы Бастшери. Цветов, брошенных на могилы погубленных ею сладострастников, хватило бы, чтобы завалить доверху весь этот парк. Поднявшихся из гроба, этих несчастных пленников любви можно было бы выстроить в тройном оцеплении вокруг Кремля. Высоко стояли некоторые из них в общественном положении, другие просто славились мужеством, красотой, силой. Иль де Прэнс, герцог французский, умирая в тринадцатом веке, оставил записку, в которой четко обозначил, что сгубила его древняя египтянка Бастшери, которая таинственным образом жива, прекрасна лицом и телом, поддерживая свою неувядаемую молодость тем, что питается жизненной праной своих любовников. Между прочими свидетельствами есть и одно русское, принадлежащее некоему Павлу Ивановичу Пушкину, помещику Тверской губернии, жившему в середине прошлого века. Звезд с неба, в отличие от своего дальнего-дальнего родственника, Александра Сергеевича, Павел Иванович не хватал, но был не беден, крепок физически и неглуп. Так вот, он тоже оставил предсмертную записку, где подробно описывает, как влюбился в цыганку Лялю, которая выпила его до дна своею любовью, а прежде, чем подарить последнее свидание, призналась, что не цыганка она, а египтянка, и настоящее имя ее Бастшери. «Низко я пал, — писал накануне свидания Павел Иванович, — но никто не в силах удержать меня, я падаю в объятия прекрасной змеи». Были среди любовников лже-цыганки и другие помещики, о них Павел Иванович тоже пишет, и всех, всех их сгубила Бастшери.
Звезды Каира будто разом высветились в небе над нами, рассыпавшись бессчетно вокруг всех выше восходящего Тота. Похожие на серебряные монеты крупного достоинства. На виноград, если хотите. Спелый и тяжелый виноград, поблескивающий бочками своих ягод, но никак не на «спелый барбарис», как у Гумилева, и тем не менее, Николка, взглянув на небо, воспользовался минутой, пока Ардалион Иванович прикуривал сигарету, и произнес:
— Барбарис!
И никто не стал с ним спорить, а Ардалион продолжил:
— Помню, какое странное чувство ирреальности я испытал, когда мне раздобыли книгу, где приводились свидетельства инквизиции о пытках и казнях еретиков в четырнадцатом столетии. Я нашел место, отмеченное и переведенное с латыни специально для меня одним ученым, и чуть не свихнулся. «Воскликнул же сей гнусный еретик Хуан Батиста Малаведа, когда взошел на священный костер инквизиции, омерзительные слова. „Выше, — кричал он, — выше вздымайся пламя в честь великой колдуньи Бастхотеп!” Горя в огне, весь охваченный пламенем, он продолжал выкрикивать это мерзостное имя, так что многие могли его услышать и точно запомнить». И чем больше получал я свидетельств, тем сильнее убеждался в существовании Бастшери. Глубже и глубже проникал я в архивы. Смерти, вызванные соитиями с таинственной вечной египтянкой, уже исчислялись десятками, не хватало только свидетельств недавнего прошлого, но, наконец, нашлись и таковые. Жизнь одного американца по имени Роберт Дэй окончилась два года назад в одной из каирских гостиниц, а перед смертью он отправил жене в Лос-Анджелес письмо, а в нем стихотворение:
Вольный перевод, но почти точный. Что бы там ни было, но о странной смерти Роберта Дэя написали лос-анджелесские газеты, и я получил неопровержимое доказательство, что либо Бастшери и впрямь существует, либо существует некая древняя секта, члены которой именуют себя ее именем. Ни то, ни другое нельзя терпеть, и я решил, что мы обязательно найдем врага человечества и обезвредим. Случилось так, что тут-то я и познакомился с одним изобретателем, сделавшим для меня этот прибор. Какие бы женщины не прошли мимо меня, ни на одну он не среагирует, только на эту гадину. Печали и горести, связанные с присутствием в мире этой женщины, подходят к завершению. Униженья, паденья и смерти сотен загубленных мужчин будут отмщены. Не жить больше гадюке. Выпали ее последние сроки. На чуткий прибор воздействует волна моей бессознательной эмоции, когда я не сознанием, а подсознанием ощущаю близкое присутствие той, на которую нацелен, как сеттер на дичь. Долю погрешности, конечно, нельзя не принимать во внимание, но абсолютно точных приборов вообще нет в мире, а уж тем более такого класса и предназначения, как этот. Мне и в голову не могло прийти, что такое возможно, хотя, с другой стороны, прибор гениально прост. Не знаю, уж из чего сделана эта черненькая пластинка, но она четко срабатывает, фиксируя самую главную эмоцию человека, предупреждая его, что то, чего он ищет, находится рядом. Раньше, чем в этом году, не имея прибора, мы не могли отправиться на Тягу под кодовым названием «Египтянка». Задумаюсь, бывает, и удивляюсь, как слаженно и точно сходится все в моей жизни. О чем бы я не обеспокоился, все приходит в свой черед. Легкой подсказкой послужили мне несколько тревожных газетных сообщений о том, что в Каире зарегистрированы случаи странной смерти. Смерти, наступающей внезапно среди ночи, причем на трупах не обнаруживается никаких следов насилия, нет и крови. Я решил: нужно срочно брать вас и ехать. Чем эта Тяга хуже той, что была у нас в Румынии?
— Вновь с чертовщиной, — заметил врач.
— Войду я в те кустики на секунду, — Ардалион Иванович удалился.
— Такой закрутки у нас еще не бывало, — сказал Николка.
— Же ву при, — поморщился я. — Лунной ночью из египетских гробниц встают тени. Ночью их точнее можно назвать не тени, а светотени. Под джин и коньяк мы, конечно, получим свои тридцать три, но мне кажется, старик малость перезакрутил.
— Пальмы, однако, он предоставил нам настоящие, Египет тоже в натуральную величину, чего еще надо? — возразил мне Николай.
— И правильно, пусть чудит старик, — сказал Игорь, — а наше дело не перечить, потому что и впрямь — очень хороши пальмы, и эти, огромные…
— Платаны, — подсказал я.
— Эзбекие, — сказал Николка, — когда б еще мы его увидели?
Как раз и Ардалион возвратился. Странно, но рассказанная им история всех нас отрезвила, вселив в души некую неясную тревогу. Ровно полчаса понадобилось Тетке на раскрытие своего сюжета, а мы словно и не пили ничего.
Десять или девять арабчат появились в парке, но пока не могли решить, стоит ли подходить к нам клянчить «уан баунд». Лет по семь, по восемь арабчата.
— Прошло, однако, чувство хорошей интуиции, — сказал я с досадой.
— И время, — добавил Игорь. — Не пора ли назад?
Могу сказать, что возвращение на другой берег Нила в нашу гостиницу вряд ли входит в число тридцати трех удовольствий. Не сразу мы могли определить, в какой части города находимся. Думать уже никому не хотелось, а имеющаяся на руках карта служила не очень верной подсказчицей. Я помню, как гудели ноги, «о пальмах, и о платанах, и о водопаде во мгле белевшем, как единорог» мы уже не вспоминали, мечтая лишь о том, чтобы лечь и уснуть.
И, наконец, пришли.
Вдруг оказалось, что я уже лежу в постели, погружаясь в сладкий, непреодолимый сон, в котором оказываюсь среди густого леса и кто-то меня зовет. Оглядываюсь по сторонам и вижу между деревьев какие-то пляшущие огоньки. Я иду на них, а они все удаляются и пляшут, пляшут и удаляются. Заслышав в их зовах нечто враждебное, я останавливаюсь. В гуденье стволов деревьев чувствуется приближение какой-то небывалой бури. Ветра порывы все сильней и сильней. В шуме листьев чудятся крики. Дальней молнией озаряется край небосвода. Речи быть не может, чтобы где-нибудь спастись от неминуемого бедствия. И вот обнаженная танцовщица выходит из-за дерева. В ужасающем молчаньи она приближается и приближается ко мне с ибисом в руках…
Ночи как не бывало — вскочив, я сидел в постели и смотрел, как в ванной чистит зубы Николка. Таинственное виденье, напугавшее меня, стремительно превращалось в карикатуру, сморщивалось, съеживалось, становилось смешным и банальным. Слово «ибис» — единственное, что не было смешным в этом сне, поскольку я хорошо помню: танцовщица держала в руках именно слово «ибис», а не самого ибиса.
— Эзбекие! — позвал я Николку, он оглянулся и продолжал чистить зубы. Да уж, чистюля он был патологический. Только минут десять уходило у него на чистку зубов. Десять, а то и больше минут — на умыванье, десять на бритье и пятнадцать на причесывание. Лет пять своей жизни, если сложить все минуты, Николка, должно быть, провел за утренним моционом чистки перышек.
— Но ты, карикатурист, вставай, завтрак давно начался, — отозвался историк. Хмурый вид его свидетельствовал о полной потере интуиции.
— Странник я, а не карикатурист.
Я встал и вышел на балкон. Снова светило солнце.
— Должен признаться, что ни на какую экскурсию ехать не хочется, — сообщил хмурый историк.
— Ехать, однако, надо, — сказал я. — Должен же ты, археолог, знаток древнего мира, хоть раз в жизни видеть пирамиды и кошку с лицом человека.
— Видеть мир должен каждый человек, независимо от профессии, — возразил Николка. — Моря, горы, города, памятники древности. И тем не менее мы большую часть времени видим все это лишь в воображении. Тучи, смотри-ка, — обратил он внимание на две маленькие тучки, бредущие в отдалении.
— И именно поэтому нашему воображению пора предоставить возможность отдохнуть, — сказал я, отправляясь в ванную. Чужие сны, принадлежащие Рамсесу Третьему или Хуану Малаведе, все еще кружились в моей голове.
Лица девушек горничных, оккупировавших наш номер, когда я вышел из ванной, показались мне почему-то знакомыми. Все сделавший для приведения своего внешнего вида в шик-блеск Николка пытался о чем-то спросить их, пользуясь обрывками английского, случайно оказавшимися в его памяти, напичканной историей и мертвыми языками.
— Что, не получается охмуреж? — усмехнулся я, видя, что девушки мало обращают внимания на неотразимую Николкину внешность и игривые порывы.
— Меня любая девушка на любом языке поймет, — самодовольно возразил Старов.
— Уже, должно быть, поняли. Не разменивайся, неужели тебя обольщает обслуживающий персонал?
— Обольщает.
— Войти в число избранных, которым известно о Бастшери, и обращать внимание на уборщиц — не понимаю.
— В этом сказывается твоя узко юмористическая ограниченность.
— Тот — это только бог луны или чего-нибудь еще? — спросил я ни с того ни с сего. Сад, озаренный полным кругом луны, вдруг выплыл в моей памяти как свидетельство того, что в нашей жизни наступают новые события.
— И мудрости, — ответил Николка, — счёта и письма, нет бы повторить по-английски то, что я пытался им тут сказать, ты мне зубы заговариваешь.
Повторить было нетрудно, я перевел горничным вопросы Николки — «как вас зовут?» и «где мы можем увидеться вечером?», после чего девушки показали нам свои запястья, на которых были вытатуированы кресты, сказали, что они коптки, христианки, и готовы обсудить с мистером его намерения, если он всерьез хочет поговорить о женитьбе.
— Обет безбрачия я не давал, — сказал Николка, улыбаясь, но тут же махнул рукой: — Или ладно, не нужно этого переводить, пошли завтракать.
Сказать по правде, девушки не отличались красотой, и Николке не вполне достойно было испытывать на них свою неотразимость. Что же касается беседы, то она, казалось бы, заглохла, но вдруг одна из горничных, собравшись с духом, выключила пылесос и спросила, знаем ли мы, что сегодня ночью в гостинице умер или убит еще один человек и, причем, точно так же, как вчерашний швед. Я перевел Николке слово в слово все, что услышал. Его это потрясло почти так же, как необходимость жениться на представительницах племени коптов, он почесал в затылке и исполнил при помощи губ и голоса мелодию похоронного марша. Исполнил, правда, фальшиво, хотя и считался человеком музыкально образованным.
— И ты веришь во всю эту чертовщину? — спросил я.
— Что же еще остается делать? Теперь ты скажи только, я свободен или уже должен чувствовать перед девушками какие-то обязательства?
— Свободен, — мрачно сказал я, и мы отправились завтракать.
Удовольствие третье
ТАНЕЦ ЖИВОТА
Изогнувшись назад, она рассыпавшимися волосами касалась пола, и была столь же волнующа, как ее танец.
Ардалион Иванович уже все знал. Труп молодого мужчины был обнаружен сегодня в пять утра. Им оказался тридцатилетний турист из Польши Ежи Моларский. За ним зашел его приятель, чтобы разбудить, группа сегодня должна была возвращаться в Варшаву. Приятель ночевал в соседнем номере, поскольку к Моларскому должна была прийти женщина. Ночью из комнаты за стеной слышались вскрики, но никто им не придал никакого иного значения, кроме сексуального. Как и в случае с вчерашним шведом, мертвец был полностью обескровлен, но никаких ран, никаких повреждений, никаких следов насилия.
После завтрака, вместо ожидаемых пирамид нас повезли на восточную окраину города осматривать крепость и мечеть Аль Рифаи. У входа в огромную мечеть, как и везде в Каире, на нас обрушились попрошайки и продавцы фальшивых папирусов. Все брезгливо проходили мимо, а мне в голову вдруг пришла одна идея, и я принялся копаться в многочисленных запечатанных в полиэтилен псевдопапирусах, пока не нашел то, что можно было назвать предметом моих поисков. Поторговавшись со стариком, заломившим для начала двадцать египетских фунтов, я купил у него картинку за два фунта, да и то переплатил, если, как выяснилось, за три фунта можно было взять пяток.
Свою группу я нашел уже в мечети, где, обувшись в бахилы, писатели, в числе которых и мои, «из Подмосковья», восторгались красотами мусульманских орнаментов, а гид подробно рассказывал, почему в исламской живописи запрещены конкретные изображения — люди, животные, растения, предметы быта, только надписи и узорные орнаменты разрешаются.
— Зачем тебе эта банановая кожура? — спросил меня Ардалион Иванович, на что я, хитро прищурившись, ответил:
— Хочу проверить, правда ли, что они недолговечны, эти таинственные египтянки, — и показал ему псевдопапирус, на котором был изображен сидящий на троне фараон в короне Верхнего и Нижнего Египта, напротив него стояла обнаженная женщина, протягивая левой рукой цветок лотоса к лицу своего повелителя, а правой передвигая фигурку на доске, стоявшей меж фараоном и красавицей на фигурном столике с изображением львов — фараон и его подруга играли в египетские шашки.
— Оп-па! — изумился Ардалион. — Федор, да ты делаешь успехи!
— Думаешь, это они? — спросил Мухин.
— А почему бы и нет, — пожал я плечами.
— Спросим у гида.
Гид не мог объяснить толком, кто именно изображен на картинке, а когда я вдобавок спросил его, почему коран запрещает мусульманам конкретные изображения, а всюду продаются вполне конкретные картинки, срисованные с древних папирусов, он и вовсе смутился и стал доказывать, что эту работу выполняют в Египте не мусульмане, а христиане-копты. Потом только они нанимают мусульман, чтобы те продавали фальшивые папирусы. Якобы коран запрещает рисовать, а коптам запрещается торговать.
— Вот почему у нас в Москве на рынках торгуют одни мусульмане, — пошутил я, на что гид заулыбался, кивая.
После Аль Рифаи нас должны были вести в другую мечеть, но там шли приготовления к какому-то празднеству, и было предложено поехать на другой конец города осматривать еще какую-то мечеть. Тут некоторые из писателей взбунтовались и спросили, а нельзя ли, раз уж программа нарушена, осмотреть какую-нибудь христианскую церковь. Бабенко все уладил, и нас повезли к церкви Святого Сергия, на что Ардалион Иванович заметил:
— Для дела это будет совершенно бесполезно, но как представители христианского народа мы обязаны там побывать.
В дороге возник религиозный спор. Началось с невинного вопроса: Николка спросил, будем ли мы сегодня пить можжевеловку или попробуем подойти к богине интуиции с другой стороны? Ардалион Иванович попросил разъяснить, что он подразумевает под можжевеловкой; Николай пояснил, что джин изготавливается из ягод можжевельника.
— Дикое заблуждение, — возмутился Тетка. — Никаких ягод можжевельника. Джин — это настойка на еловых почках.
— А я говорю — можжевеловка!
— Не спорь — еловые почки.
Возможно, спор перерос бы в ссору, не вмешайся в него писатель, сидящий впереди нас в автобусе.
— Господа, вы напрасно спорите, — сказал он. — Джин действительно изготавливается путем перегонки спиртового настоя можжевеловой ягоды. Но изначально его делали голландские крестьяне из настойки еловых почек для лечения своих почек. Потом джин стали делать англичане. Кроме всего прочего в джин добавляется кардамон, анжелика, цветок ириса, лист камыша, миндальный орех и еще некоторые компоненты.
— Видал! — воскликнул Тетка с таким видом, будто доказана была именно его правота. — Вот это, я понимаю, человек располагает сведениями в полном объеме. А ты только пить умеешь эту, как ты говоришь, можжевеловку.
Он протянул писателю руку и, совершив рукопожатие, представился:
— Ардалион Иванович. Чехов. Пишу под псевдонимом Тетка.
— Очень приятно, — радуясь, что его, кажется, приняли в компанию, ответил писатель. — Александр Георгиевич Гессен-Дармштадский, но пишу тоже под псевдонимом. Кстати, вы уж извините, что ваш разговор коснулся моего уха, и я столь бесцеремонно вмешался, но мне захотелось узнать, кого из богов Египта вы определили бы как бога или богиню интуиции? Исиду?
— Надо подумать, — сказал Николай Степанович. — Собственно, с такими конкретно функциями богов нет и нужно просто сопоставить со свойствами характеров.
Покуда он думал, я сделал свое, причем, чисто интуитивное предположение:
— Может быть, Ибис, священная птица Тота?
— Почему Ибис! — не захотел признать моей догадки Старов, в будущем великий историк. — Скорее уж тогда богиня-кобра Уаджет. Кобре свойственна обостренная интуиция.
— Да, кобра вполне подходяще, — сказал Ардалион. Я знал, что кобра ему понравится.
— Все-таки надо еще подумать и определить поточнее, — сказал Николка, погружаясь в размышления.
Автобус ехал по коптскому кварталу, и разговор зашел о странном внешнем виде креста на христианских храмах у коптов — поперечных перекладин было на нем не одна, а две, расположенные под прямым углом друг к другу, так что с какой стороны ни смотри, отовсюду это был крест, в то время как обычные кресты из определенной точки выглядят как прямая линия. Правда, коптские из определенных точек выглядят как буква Ж.
Писатель, назвавшийся Гессен-Дармштадским, спросил, знаем ли мы, что копты, в отличие от ортодоксальных христиан, монофиситы, то бишь еретики.
— Как еретики? — удивился Ардалион Иванович.
— А так. Правилами Вселенских Соборов был принят догмат о двух сущностях в Христе — божественной и человеческой. И было установлено, что божественное и человеческое присутствуют в Иисусе Христе неразрывно, но и неслиянно. Копты же сделались монофиситами, то есть, сторонниками убеждения, что божественная сущность в Христе полностью поглотила человеческую. Чувствуете разницу?
— Как это — неразрывно, но и неслиянно? — не мог принять разумом догмата Соборов Ардалион Иванович.
— А так, как многое в этом мире. Шар круглый, все в нем едино и составляет шар, сферу. Но если положить его на ладонь, то можно разделить верх и низ. Но при этом слитность никак не нарушится. Так же и человек. Тело и душа в нем разнятся, но и то, и другое, пока человек жив, находятся в неразделимом единстве. Ересь же монофиситов потому и ересь, что видит только нераздельность, не видя неслиянности.
— Так, может, и хорошо, — сказал Игорь Мухин. — Тогда все, что совершается телом, исходит из души. Плохие дела делает тело, значит, и душа плохая. Хорошие — хорошая. В чем же тода тут ересь?
— В том, что полное единение двух компонентов дает некое третье явление, а значит, Христос получается и не Бог, и не человек.
— Богочеловек! — вставил я свое суждение.
— Так-то так, но это дает пищу новым заблуждениям — начинают выяснять, чего все-таки больше — Бога или человека. Монофиситы говорят, что Бога, что богочеловек это Бог, в нем поглощение человеческого начала божественным. И тогда можно оправдывать себя, идя на компромисс — мол, Христу легко было вынести пытки и муки, ведь он был Бог, а что такое для Бога боль? Другие склоняются к тому, что он больше человек, только боговдохновленный, а это путь к признанию себя способным достичь уровня Христа.
— Я говорю об одновременной нераздельности и неслиянности. Это трудно постичь. В это нужно только верить. Чувствовать.
— Я не чувствую, — махнул рукой Ардалион Иванович.
— А вы чувствуете? — спросил Игорь Гессен-Дармштадского.
— Я?.. — запнулся писатель, но в эту минуту автобус остановился подле храма Святого Сергия. Правда, слово «Сергий» на табличке писалось через «а» — «Sargius».
Внутренность храма являла собой полную картину неухоженности и неблагоустроенности. Вместо красивых икон всюду были развешены бумажные репродукции картин европейских мастеров на сюжеты Евангелия и все те же дешевые банановые папирусы, только с изображением христианских святых, довольно примитивные — смесь византийского художества с подделкой под древнеегипетское. Если и были там хорошие образа, то несколько из тех, что были вышиты на ткани, и писатель Гессен-Дармштадский перекрестился у одного такого лика Богородицы с Младенцем.
— Что здесь хорошо, — шепнул мне Ардалион Иванович, — можно расслабиться. Нашим объектом здесь даже и не пахнет.
Около алтаря в храме располагался колодец, заглянув в глубину которого, можно было увидеть внутри, возле самого уровня воды, вход в пещеру, в которой, по уверению гида, во время бегства в Египет скрывалось Святое Семейство. Некоторых это сообщение привело в трепет, и двое-трое, среди которых и наш Гессен-Дармштадский, постояли над колодцем. Мне как-то не верилось, что Иосиф и Мария с маленьким Христом скрывались именно тут. Уж слишком колодец выглядел заброшенно. Неужели у христиан всего мира нет денег, чтобы как следует обустроить такую святыню!
— Миф, — сказал я Николке.
— Дружеский шарж, — уколол он в ответ мой скепсис.
Поделиться книгой: