Помоги проекту - поделись книгой:
В эту минуту к нашему столику подошел официант, с которым только что беседовал швейцар. Он стал убирать тарелки и, как бы разговаривая с самим собой, произнес в сторону Ардалиона Ивановича:
— Mister wants some bier or other drink, it will be five streets down from here, in El Marukh street[1].
Ардалион Иванович приподнял бровь, изображая, что он одновременно и ждал, и не ждал подобной любезности, и бросил на одну из тарелочек пятьдесят центов США.
— Thank you, — сдержанно поблагодарил официант и повторил: — El Marukh street, mister[2].
— Минуточку внимания! — объявил Бабенко. — На сегодня у нас никакой познавательно-экскурсионной загрузки не предвидится. Можете отдохнуть, прогуляться по городу. Только не заблудитесь. У каждого из вас маленькая карточка со схемой расположения гостиницы. Старайтесь за пределы этой схемы не вылезать. Ужин у нас будет здесь же, в половине восьмого.
— Ну что ж, все ясно, пойдем искать, — сказал Ардалион, поднимаясь из-за стола.
— Убийцу юного шведа? — язвительно спросил Николай, но не удостоился ответа главнокомандующего.
Разумеется, в ближайшие часы мы занялись не убийцами юного шведа, а поиском улицы Эль Марух. Прежде всего нужно было выяснить, что имел в виду любезный официант, говоря «five streets down from here»[3]. Схема расположения гостиницы на личной карточке ничего не проясняла. Названия улиц на ней были обозначены весьма выборочно, как Бог на душу положит, и «El Marukh str.[4]» там не было, хоть убей.
— Надо полагать, «down» — это вниз по течению Нила. Следовательно, это туда, — провел я пальцем по схеме.
— У них «down» может быть все, что угодно, — не согласился Ардалион Иванович. — Одно слово — басурмане.
Пришлось воспользоваться услугами уже известного нам швейцара. Он показал нам направление, получил еще полдоллара и сообщил, что его зовут Мустафа и он всегда рад услужить хорошим туристам из СССР.
— Moscow? — поинтересовался он.
— Podmoskovie, — не стал лишний раз нарушать конспирацию Тетка.
— Oh, understand[5], — сказал швейцар Мустафа, будто и впрямь знал разницу между Москвой и Подмосковьем.
— What about Sweden tourist?[6] — зачем-то вставил я, мол, мы, русские, как и вы, арабы, тоже все поголовно знаем иностранные языки.
— Oh, — снова вздохнул Мустафа, — he was very dead. Very[7].
Мы устремились в указанном направлении и, конечно же, заблудились. Пятая по счету улица никак не хотела быть Эль Марух. Шестая и седьмая вели себя точно так же. Мы принялись плутать вправо-влево и окончательно сбились с панталыку. Обратились к какому-то старику в белоснежном облачении. По-английски он объяснялся, но где улица Эль Марух не знал, а когда к тому же я неосмотрительно щелкнул себя по кадыку и сказал, что мы ищем магазин алкогольных напитков, старик побледнел и молча удалился.
— Он обиделся? — спросил Игорь.
— Конечно, обиделся, — сказал Ардалион Иванович. — Коран запрещает им не только пить, но даже знать, где можно раздобыть спиртное. Иначе соседи скажут: «О, Ибрагим знает, где это находится. Значит, он сам туда захаживает». Понятно?
Вдруг, когда у очередной лавчонки мы поинтересовались, нет ли пива, лавочник, удостоверившись, что улочка почти безлюдна, спросил:
— Stella?
— Bier! Bier! — прорычал Ардалион Иванович.
— O’key. Go with me. Only you.
— No. We all, together[8], — сердито возразил Тетка.
Следом за лавочником, оставившим свое заведение под присмотр мальчонки лет двенадцати, мы вошли в какой-то запущенный дворик, где остро воняло чем-то очень экзотическим, и были подведены к ветхому сарайчику. Лавочник открыл дверь и впустил нас.
— Only one moment[9], — он выскочил из сарайчика и, захлопнув дверь, закрыл ее снаружи на щеколду. Это сильно смахивало на западню.
— Так, — сказал Ардалион Иванович, — у меня с собой двести долларов.
— И у меня восемьдесят, — сказал я.
— Сорок, — объявил о своей наличности врач Мухин.
— Похоже, следующим после молоденького шведа будет кто-то из нас, если не все сразу, — с усмешкой процедил сквозь зубы Николка, у которого денег с собой было немного, да и те в местной валюте, выданной нам на бедность туристическим бюро в обмен на советские рубли.
— Не was very dead. Very, — напомнил я своим друзьям зловещие слова Мустафы, переведя их на русский язык: — Он был очень мертвый. Так Мустафа сказал про того шведа.
Где-то вдалеке запел муэдзин. Под это моджахедское пение сидеть взаперти в сарае, на глухой улочке восточного города, было неуютно.
— Ломаем дверь, — предложил Николка.
— Тихо. Идет, кажется, — сказал Ардалион Иванович, выглядывая в щелочку.
Наши опасения оказались напрасными. Лавочник появился с четырьмя литровыми бутылками, на этикетках которых была изображена желтая пятиконечная звезда и значилось название: «Stella». Получив за четыре бутылки шесть долларов, он сказал, что мы можем приходить к нему когда угодно, он даже примет у нас пустые бутылки по одному египетскому фунту за каждую. Кроме того, он сообщил, что улица Эль Марух довольно далеко отсюда, но объяснил, как до нее добраться.
Когда мы покинули сарай, я сказал:
— Не знаю, как у других, а у меня такое чувство, будто я после многих лет освобожден из афганского плена.
— У меня еще хуже, — сказал Мухин.
Выбрав тенистый уголок, мы уселись на каких-то ящиках, и ничто вокруг нас, кроме этикеток на бутылках, не спешило уверить, будто сидим мы не в Африке, а на родных московских задворках.
Пиво оказалось вкусное, хотя и не очень холодное. Забыв про мертвого шведа и про страхи в сарае, мы отправились дальше на поиски заветной улицы Эль Марух.
Методика Ардалиона Тетки относительно алкоголя заключалась в том, что постоянное присутствие спирта в организме обостряет интуицию и в то же время заставляет человека поступать алогично, а только действуя алогично, вопреки здравому смыслу, можно раскручивать дела, которым мы посвящали себя при выходах «на Тягу», когда, как еще говорил Тетка, «идет волна».
Во время поисков улицы Эль Марух мы невольно, по свойственному молодости прицелу, замечали, как много на улицах Каира красивых женщин. Все они, или почти все, были яркоглазые, смуглые, с резко очерченными линиями лица, спелыми губами и нежными щеками.
— Бог мой! — сказал я. — Мне говорили, будто очень красивы турчанки. Неужели они еще лучше египтянок?
— Будем живы — сравним, — сказал Николка.
— Между прочим, старайтесь запомнить каждую красивую женщину и место, где мы ее встретили, — велел Ардалион.
— Ты думаешь, это возможно? — возразил я. — Уже не меньше двадцати редкостных красавиц прошло мимо нас.
— И все-таки постарайтесь, — настаивал на своем Тетка. — Может статься, что среди них окажется та, которая нам нужна.
Удовольствие второе
ЭЗБЕКИЕ
После ужина мы опьянялись.
Для начала Ардалион постановил пить джин «Beefeater», приобретенный на улице Эль Марух. Николка и Игорь выдавливали в свои стаканы сок из маленьких лимончиков. Мы их выменяли килограмма два у мальчишки за коробку карандашей на одном из уличных базарчиков. Наши карандаши идут в Египте наравне с валютой — их используют в каком-то местном подпольном бизнесе, пока неясном. Вероятно, в них есть что-то, чего нет в других. Ардалион был предуведомлен об этой особенности Египта и прихватил с собой из Москвы целый карандашный отдел небольшого писчебумажного магазина.
Мы пили джин, как водку, ничем не разбавляя. Уже пошла вторая бутылка. Николай, раньше всех достигнув первого приступа интуиции, продекламировал известное стихотворение Гумилева и, тыча пальцем в карту Каира, почти бесплатно полученную все у того же Мустафы, утверждал:
— Вот куда, вот куда нам следует прежде всего направить свои стопы. Это один из мистических уголков города.
В том месте, куда он устремлял свой указующий перст, на карте значилось: «Еl Ezbekiya», и рядом с надписью действительно был прямоугольник зеленого цвета, пересеченный желтыми ниточками аллей.
— А мне больше нравится вот это рядышком: «Bab El Shariya». Может, там еще больше красивых египтянок, чем мы сегодня насчитали, — возразил я.
— Уже смеркается, — заметил Ардалион. — Пора прогуляться.
— Египетские ночи, — мечтательно вдохнул в себя пряный воздух вечернего Каира Николка, когда мы вышли из дверей гостиницы.
— Ты близок к истине, — похлопал его по плечу Ардалион.
Радуясь прогулке по ночному городу мечты, мы вышли на набережную, поднялись к мосту, носящему название «Мост имени 6-го октября», и пошли по нему на другой берег Нила. Пересекли остров, по которому сегодня ехали в автобусе, и вновь вышли на мост через Нил. Перед нами открылась панорама центральной части города, залитая огнями, осененная сверху ночным сиянием бога луны Тота. Николай Степанович Старов, наш просвещенный историк и археолог, пояснил, что у египтян священным животным и птицей Тота являются павиан и ибис. Правда, ни ибисов, ни павианов не наблюдалось, и сие ценнейшее сведение покуда не имело применения.
— Ибис — красивое слово, — тем не менее заметил Тетка, и мне показалось, что с ибисом тоже что-то будет связано в нашем путешествии.
Перейдя через Нил, сонно несущий темные воды в Средиземное море, мы вошли в шумный ночной центр Каира. Всюду что-то жарилось и предлагалось, в воздухе стоял густой запах ароматного дыма, печеной кукурузы, жареного мяса, каких-то пахучих сладостей. Мы взяли по палочке здешнего шашлыка, но, закусывая, не решились извлечь из Игоревой сумки бутылку — кругом нас шумел и мелькал трезвый мусульманский мир. Точнее — безалкогольно пьяный: всюду в лицах искрилось, гримасничало, пело и двигалось некое общее чувство эйфории: радости, что после жаркого дня наступил упоительный теплый вечер. Мы забыли про карту города и шли куда несло, куда влекла тяга. Мы сворачивали в переулки, если видели, что там кто-то танцует под ритмы бубнов и звуки дудочек; мы шли через темные улочки, где во двориках сидели почтенные старцы мохаммеды, ибрагимы и али; мы снова выбирались на освещенные ночными фонарями широкие проспекты, где в витринах больших магазинов сияли изображения пирамид, сфинксов, осирисов, женщин с кошачьими мордами, ибисов и анубисов. Нам предлагали папирусы, но мы знали, что это фальшивые, сделанные из сплющенных и проглаженных банановых кожурок — через месяц-другой такие «папирусы» превращаются в труху. Раздражало, что тут и там тебя хватают за плечи и за локти и пытаются куда-то затащить, умоляюще заглядывают в лицо и уговаривают:
— Бизьнесь, мисьтер, бизьнесь!
А под ногами крутились мальчишки, являя твоему взору грязный указательный палец:
— Гив ми уан баунд, мисьтер, онли уан баунд, плиз! Гив ми уан долляр![10]
Первым не выдержал Тетка.
— Вот я вам сейчас покажу «уан баунд»! — заорал он гневно. — А ну прочь, щенки!
Окрик воздействовал, но ненадолго. Одна стайка попрошаек отвязалась, зато навстречу уже высыпала другая. В ход со стороны Ардалиона Ивановича пошел благословенный русский мат.
Вдруг среди всей этой бестолковщины пронеслось нечто, словно какая-то магнетическая волна на миг охватила тело и тотчас унеслась прочь. А может, это только показалось, поскольку уж как-то очень резко притормозил Ардалион Иванович, взглянув на свои наручные часы и будто ужалившись о них взглядом.
— Оп-па! — вскрикнул он, как всегда, когда случалось что-либо ожидаемое им, но все равно явившееся, как гром среди ясного неба. Застыв посреди многолюдного тротуара, он стал дико озираться по сторонам. Только теперь, окружив его, мы обратили внимание на непонятного предназначения черную прямоугольную пластинку, приделанную к медному браслету его часов.
— Прибор дал показание, — вымолвил Тетка обескураженно.
— Эта черненькая? — с недоверием спросил Игорь, косясь на пластинку.
— Какой еще прибор? — задал в свою очередь вопрос Николка.
— Видите этот черный экран? — сказал Ардалион Иванович.
— Вернее, экранчик, — уточнил я.
— Две минуты назад на нем высветился и погас зеленоватый кружок, — объявил Ардалион с таким видом, что после подобного известия мы должны были все попадать в обморок.
— Фантастика! — подыграл Старов. — Ну и что это значит?
— А то, — сказал Тетка и зашагал назад.
— Темнит, собака, — пробурчал медик, но вместе с нами покорно пошел следом за главнокомандующим.
Под воздействием ведущей его интуиции Ардалион Иванович стал сворачивать во все проулки-переулки, то и дело поглядывая на браслет своих часов, где черная ерундовина снова должна была показать ему какое-то показание, а мы, как цыплята за курицей, волоклись за ним сквозь совсем уж мрачные дворы, где не было даже старцев и танцующих, а посверкивали белками глаз какие-то мрачные типы, от которых веяло могилой.
Наконец, живые и невредимые, мы выбрались из лабиринта каирской изнанки на какую-то более-менее освещенную улицу, что-то типа Азиз-аль-Азиз, кажется. С улицы был вход в какой-то сад.
— Упустили! — горестно объявил главнокомандующий. — В двух шагах прошла, и — упустили!
— Она? — спросил Николка, поскольку ясно было, что речь идет о некоем существе женского пола.
— Она, — кивнул Ардалион Иванович.
— Зато, если не ошибаюсь, мы дошли до искомого сада. Это, что ли, Эзбекие? — спросил я.
И мы вошли.
Как по заказу, здесь всюду виднелись скамейки, утопающие в тени деревьев, что называется — «и стол, и дом».
— Странно, — сказал Николка, — никого. Ровно девять, еще гулять да гулять.
— Десять, а не девять, у тебя часы отстают, — поправил Ардалион Иванович.
— Лет эдак пять назад я и представить себе не мог, — вздохнул Николка, убеждая себя, что это именно тот сад, о котором он, любитель Гумилева, мечтал. — Прошло уж все, казалось, ан нет — живо в душе. С тех пор и я уж не тот, и… Как там у нас на спиртном барометре? — быстро сменил он грустный мотив.
— Я давно намекаю, — проворчал Игорь. — Увидел, так приди и победи.
— Эзбекие! — не мог все же сдерживать своих эмоций поэтический наш друг.
— Большой вождь, — обратился я к Ардалиону, — ты когда собираешься посвящать нас в свои тайны?
Каирский ночной шум и гам все еще шипел в ушах, медленно растворяясь в тишине парка, или сада, если уж Николке так хотелось, чтобы это был Эзбекие. Сад этот принял нас в свое лоно, предоставив одну из скамеек, где мы уселись и извлекли из сумки Игоря сегодняшний джин. Луною в отдалении высвечивалась блестящая тропинка и несколько белых стволов пальм, что свидетельствовало о нашем расположении никак не в Измайлове и не в Сокольниках — Эзбекие так Эзбекие! Полной мерой разлив оставшиеся полбутылки по пластмассовым стаканчикам, Мухин зашвырнул краснокамзольного служителя Тауэра в кусты, мы отхлебнули по порядочному глотку и приготовились слушать, что нам поведает главнокомандующий.
Торжественно заглянув каждому из нас в лицо, он заговорил:
— В позапрошлом году Михаил Иванович Кайзербах, вы его не знаете, рассказал мне эту потрясающую и невероятную историю, в которую я сперва не поверил, да и дико было бы поверить, а потом увлекся, стал читать всякие книги, искать факты и так далее. Тот год, вы помните, вообще богат был на всякое такое — наша румынская тяга с чертовщиной, прочие дела — короче, стал я в это все погружаться с головой. Вечер, как-то на кухне у себя пытаюсь составить таблицу всех имеющихся у меня данных, как вдруг чувствую, что-то происходит. Освещенный угол, где я под лампой сижу, не тронут, а всюду, где тень и темно, словно какие-то незримые существа присутствуют. Я походил по кухне, выглянул в окно, и волосы у меня встали дыбом — на меня смотрела страшная и одновременно неописуемо красивая голая женщина; она прошептала что-то, сквозь стекло не слышно, и тотчас исчезла. Женщиной этой, как я сразу догадался, была она самая — Бастшери, и о ней я собираюсь вам поведать.
— Был, как вы знаете, — после минутной паузы, когда никто не посмел нарушить молчание, снова заговорил Ардалион Иванович, — некогда в Египте фараон Рамсес Третий. Тогда, после Рамсеса Второго, в Египте наступило некоторое затишье и спокойствие, Рамсес мирно жил со своими тремя женами, хотя вообще-то любил молоденьких девчонок, как вы да я. Измучен ревностью этих своих трех баб, он мечтал променять жизнь с ними на какую-нибудь одну зажигательную, испепеляющую страсть, может даже сгореть, но вкусить чего-то такого. И вдруг мечта его сбывается. Ни в юности, ни в зрелости не доводилось ему увидеть женщину, которая бы в красоте своей могла сравниться с танцовщицей Бастхотеп, объявившейся в Фивах и сразу покорившей всех своей красотой и искусством танца. Соленый синий прибой штормящего моря виделся в глазах ее, цвета ультрамарина. Свежий румянец пламенел на ее щеках, заставляя волноваться сердца мужчин. Ветер бушевал в ее длинных волосах, когда она танцевала, и с той самой минуты, как увидел ее Рамсес, он понял, что это та самая, которую он так давно хотел. Моря не было у него под рукой, а то бы сел он на корабль и увез танцовщицу Бастхотеп, как Парис Александр — Елену Прекрасную. Ни одна женщина в мире не могла отныне добиться от фараона ласковой улыбки. Грохот придворной жизни стал ему омерзителен. Экзотических яств, привозимых в Фивы со всех концов света, он отныне не хотел и видеть — nihil. Базаров да и только, нигилист сделался, все отрицает! Ничто ему не нужно, кроме танцовщицы Бастхотеп, которую он нежно называл Бастшери. Меня, естественно, заинтересовало значение этих имен; так вот, я выяснил — Николка, не перебивай, — что Баст — это богиня радости и веселья, солнечное Око, Бастхотеп означает: «ею довольна богиня Баст», а Бастшери — это имя Баст, только с уменьшительным ласкательным суффиксом, типа того: «Басточка» или «Бастонька». Утешить любовный пыл фараона, надо сказать, эта Бастшери не очень-то спешила. Не прошло и месяца с тех пор, как прекрасная танцовщица появилась в стовратных Фивах, а Рамсес стал сохнуть, терять жизненные силы, увядать. Могло, конечно, так случиться, что он приказал бы ей да и все, но он влюбился и хотел, чтобы она сама согласилась, а она уединяется только в шашки с ним поиграть. О, я знаю этот сорт женщин! Смерти бы желал себе скорее, чем встретить такую. Я не слишком подробно распространяюсь, нет? Тогда дальше. Молился бедный Рамсес всем своим египетским богам. Богу Амону и богине Баст больше всего. И вот, наконец, во время очередной партии в шашки стал он снова домогаться ее любви. Сам не свой, чуть ли не на коленях перед ней становится — фараон перед простой танцовщицей, почти рабыней! Ее, наконец, тронуло, и она сообщает ему следующее: она не просто женщина, а особенное существо, так что если кто с ней возляжет, то не много ночей сможет наслаждаться ее любовью — быстро иссохнет и умрет, а она получит силу для продления своей жизни. Приблизить собственную кончину мало кто захочет, но Рамсес, хоть и сильно огорчился, а все равно дал согласие умереть хотя бы за несколько ночей, проведенных с Бастшери. Был он еще не старик, хоть и отец десятерых детей, но жизнь ему стала ни к чему. «Готов — говорит он, — принять гибель через любовь моей Бастшери». Но она, змея, снова его мучает — мол, я тебя люблю и сама не могу допустить, чтобы ты, повелитель, через мое тело смерть принял. Этот Рамсес тогда, получив подтверждение, что она его любит и желает, схватил ее и овладел ею. Сад у него был роскошный, получше этого, в том саду они и уединялись в шашки играть, а с этого дня не только в шашки. Он, Рамсес, после первых же двух-трех свиданий стал заметно чахнуть. Был ли он счастлив? Во всем Египте, должно быть, не сыскалось бы столь счастливого и одновременно столь несчастного человека, как бедняга фараон. Подобен смерти явился он на свое последнее, пятое свидание с Бастшери. Священным трепетом близкой кончины был он охвачен, но сладострастие еще сильнее трясло его. Рощам сада лишь довелось увидеть последнее содрогание Рамсеса на ложе с вампиршей Бастшери. Молодого, точнее — не старого, фараона дотла испепелила страсть к ведьме. Мира целого не жаль ему было за пять свиданий, мигом промелькнувшим одно за другим. Там, в глубине сада, слуги нашли своего господина без единой кровинки в теле, мертвого, с выражением счастливого ужаса в глазах, а чертовки и след простыл. Пальмы окружали ложе любви и смерти — рабы и на них залезали, нет ли там Бастшери в листве, не спряталась ли. Тонкие мелодии флейт огласили сад погребальными напевами. Возносили жены Рамсеса к нему заупокойные рыдания. Ветви деревьев сада были украшены траурными лентами и цветами. Как будто солнце погасло в тот день, настолько любили в Египте этого фараона. Девушки давали обет безбрачия в честь усопшего…
— К чему так подробно? — перебил я Ардалиона Ивановича, которого по непонятным причинам понесло в какую-то пошлую поэтическую струю.
— Которым не нравится, могут не слушать, — возразил Старов.
— Бог с тобой, Федь, интересно же, — сказал Мухин.
Поделиться книгой: