В сердце моря. Трагедия китобойного судна «Эссекс»

Тем вечером многие члены команды вернулись без добычи. Всего за пять дней двадцать оголодавших мужчин исчерпали потенциал острова. «Мы облазили каждую скалу и опустошили все попавшиеся на глаза птичьи гнезда».

Расположенный глубоко в бесплодной зоне, остров Хендерсон никогда не был богат природными ресурсами. Ученые полагают, что флора и фауна распространялась по островам Тихого океана от изобильных краев Юго-Восточной Азии. Остров Хендерсон удален от этого источника больше чем на десять тысяч миль. Ветры и течения также не благоприятствуют этому заброшенному атоллу. Птицы и рыбы должны были бороться со встречными ветрами и течениями точно так, как это делал экипаж «Эссекса». Кроме того, этот остров лежит к югу от Тропика Козерога – относительно спокойной полосы воды, которая служит барьером для большинства морских организмов. Остров Хендерсон был просто непригоден для колонизации. Люди расселялись по островам Тихого океана точно так же, как птицы и растения. Двигаясь от острова к острову, люди продвигались на восток и на юг. Археологические изыскания на острове Хендерсон показали, что впервые человек прибыл сюда между 800‑м и 1050 годом нашей эры. Эти первые жители основали поселение там же, где устроила стоянку команда «Эссекса». Там, где почва это позволяла, первопоселенцы посадили батат. Они ловили рыбу крючками, сделанными из привезенных с собой жемчужных раковин. Своих умерших первопоселенцы хоронили в скалах, под камнями. Но к 1450 году они ушли. Остров, который называют сегодня «последним нетронутым цивилизацией атоллом», не смог прокормить их.

Еще одного рождественского банкета не получилось. Тем вечером «бесплодные поиски не возместили им трудов целого дня». Осталась только трава, и она, по словам Чейза, «была не слишком приятна на вкус». Матросы поняли, что «не смогут остаться здесь надолго». Меньше чем за неделю команда «Эссекса» добилась того, к чему их полинезийские предшественники шли, по крайней мере, четыре века. 26 декабря наступил седьмой день их пребывания на острове и тридцать пятый день путешествия. В этот день решили плыть дальше. По словам Чейза, «было бы лучше, если бы мы не приставали к берегу. Так мы хотя бы еще продвинулись к цели». Готовясь к отплытию, они принялись чинить лодки. «Мы сделали все, что только можно было сделать, – вспоминал Никерсон, – с тем небольшим количеством гвоздей, что у нас еще оставались, чтобы подготовиться к новому столкновению со стихией».

Побережье Чили все еще оставалось в трех тысячах миль от них. Это было по крайней мере в два раза больше того расстояния, что они уже прошли. Изучив «Навигатор» Боудича, они пришли к выводу, что до острова Пасхи, расположенного на двадцати семи градусах и девяти минутах южной широты и ста девяти градусах и тридцати пяти минутах западной долготы, можно было дойти раза в три быстрее. Они решили держать курс туда, запоздало осознав, что потенциальные опасности неизвестного острова не шли ни в какое сравнение с опасностями, подстерегающими маленькую лодку в открытом океане. По воспоминаниям Никерсона, утром «все собрались для последней беседы перед отплытием». Поллард объявил, что назавтра они отчаливают и что состав команд остается прежним. Именно тогда три человека вышли вперед. Гарпунер Томас Чаппел и два подростка с Кейп-Кода, Сет Уикс и Уильям Райт с лодок Полларда и Чейза. Последние дни эти трое обсуждали «вероятность собственного спасения». И чем больше они говорили об этом, тем больше их пугала перспектива вновь попасть на китобойное судно.

Чаппел, некогда бойкий и назойливый англичанин, устроивший пожар на острове Чарльз, видел, что второй помощник, Мэтью Джой, долго не протянет. Если за неделю на Хендерсоне вся команда восстановила силы и даже немного поправилась, то Джой, всегда «обладавший слабой и болезненной конституцией», оставался ужасно худым. Чаппел знал, что, когда Джой умрет, командиром вельбота станет он. С учетом того, что ждало их впереди, такая перспектива Чаппела не радовала.

Готовясь к переходу, который мог стоить жизни многим, если не всем, члены команды «Эссекса» прошли через то же, через что до них проходили многие и многие терпевшие крушение в Тихом океане. Колонизация многих Полинезийских островов прошла именно по этому сценарию. Только вместо отчаянной решимости достигнуть спасительного материка островитяне южных морей отправлялись в путешествия на восток и юг Тихого океана в надежде найти новую землю. Во время этих долгих слепых поисков голод играл с людьми злую шутку.

Антрополог Стивен Макгарви пришел к выводу, что люди, пережившие подобные путешествия, имели склонность к полноте, а их метаболизм был более эффективен, позволяя обходиться меньшим количеством еды. По его теории, именно поэтому современные полинезийцы так подвержены ожирению. То же самое наблюдалось и среди команды «Эссекса».

Хотя в последний месяц, во время путешествия на вельботах, все они получали одинаковый паек, во время плавания на «Эссексе» дело обстояло совсем иначе. Как было принято на китобойных судах, еда на баке (там, где жили чернокожие матросы) была на порядок хуже, чем хотя бы то, что ели гарпунеры и молодые нантакетцы. Скорее всего, даже до того, как попасть на «Эссекс», черные матросы питались не очень хорошо и не могли похвастаться крепким здоровьем. (Средняя продолжительность жизни афроамериканцев в 1900 году – первые статистические данные – составляла всего тридцать три года. Это было на четырнадцать лет меньше, чем средняя продолжительность жизни белого человека.) Теперь, через тридцать восемь дней после крушения, стало очевидно, что афроамериканцы были в худшем состоянии, чем остальной экипаж, хотя, конечно, и не выглядели так плохо, как Джой. С нантакетцами дело обстояло совсем иначе. На корабле они не только получали лучшую пищу, их поддерживала и духовная общность. Подростки все были друзьями, начиная с самого раннего детства, а командиры, особенно Поллард, проявляли отеческое беспокойство об их дальнейшей судьбе. Мучились ли они от голода и жажды посреди океана, искали ли пищу на пустынном острове, все нантакетцы всегда оказывали друг другу поддержку, которую не предлагали никому другому.

Все они видели, как ястребы отнимали еду у фаэтонов. И, когда обстоятельства стали хуже, можно было только гадать, кто из этих девятерых нантакетцев, шести афроамериканцев и пяти белых выходцев с материка станет фаэтоном, а кто – ястребом. Чаппел, Райт и Уикс решили, что не хотят выяснять это. «Никто не мог ничего им возразить, – писал Чейз, – потому что так загруженность наших лодок становилась меньше, а их часть припасов переходила к нам». Даже первый помощник вынужден был признать, что «шансы выжить на острове были выше наших шансов достигнуть материка». Поллард заверил всех троих, что, если они смогут вернуться в Южную Америку, он сделает все возможное для их спасения. Своими влажными глазами и дрожащими губами эти трое отвлекли остальных от собственных бед. Они уже выбрали место, довольно далеко от первой стоянки, где можно было бы построить укрытие из ветвей. Они уже приступили к работе. Но семнадцать товарищей не хотели оставлять их совсем без средств к существованию, и каждый «предлагал хоть что-то, без чего мог обойтись дальше». Получив подарки, Чаппел и два его компаньона развернулись и побрели вниз по пляжу.

Тем вечером Поллард написал свое последнее письмо домой. Оно было адресовано его жене, Мэри, двадцатилетней дочери такелажника, с которой он провел пятьдесят семь дней супружеской жизни. Он также написал другое, публичное письмо:

«Отчет о крушении судна “Эссекс” из Нантакета, Северная Америка, написанный на острове Дюси двадцатого декабря 1820 года капитаном Поллардом. Кораблекрушение произошло в двадцатый день ноября 1820 года на экваторе, на ста двадцати градусах западной долготы. Огромный кит, ударив корабль в нос, оставил огромную дыру, тут же начавшую заполняться водой. Корабль затонул меньше чем через десять минут. Мы забрали всю еду и воду, которую только могли вместить вельботы, оставили судно двадцать второго ноября и прибыли сюда всем экипажем, за исключением одного чернокожего матроса, который оставил судно на острове Тикамус. Завтра, двадцать шестого декабря (на самом деле это было двадцать седьмое декабря) 1820 года мы отчалим от берега в направлении континента. К этому письму я прилагаю письмо к моей жене, и тот, кто найдет его и будет так добр, чтобы отправить по назначению, обяжет сим несчастного человека и обретет его искренние пожелания всего наилучшего.

Джордж Поллард-младший».

К западу от стоянки китобои нашли большое дерево с вырезанным на нем именем корабля – «Элизабет». Это дерево стало таким же почтовым отделением, как закладка на Галапагосских островах. Прибив к дереву плоскую деревянную коробку, они сложили письма туда.

Двадцать седьмого декабря, в десять часов утра, дождавшись, пока прилив поднимется достаточно высоко, чтобы безопасно пройти над скалами, путешественники начали сборы. В лодке Полларда остались его гарпунер Овид Хендрикс и его товарищи с Нантакета – Барзилай Рей, Оуэн Коффин и Чарльз Рэмсделл, а также афроамериканец Самуэль Рид. Команда Чейза сократилась до пятерых: нантакетца Бенджамина Лоуренса, Томаса Никерсона, Ричарда Петерсона, пожилого негра из Нью-Йорка и Исаака Коула, молодого белого мужчины. В команде Джоя из белых остался только Джозеф Вест. Остальные, Лоусон Томас, Чарльз Шортер, Исайя Шеппард и стюард Уильям Бонд, были чернокожими. Ими командовал тяжелобольной человек, и, после решения Чаппела остаться на острове, у них не стало гарпунера. Теперь некому было помогать Джою управляться с командой. Но ни Поллард, ни Чейз не были готовы расстаться с рожденными на Нантакете гарпунерами.

Вскоре пришла пора покинуть остров. Но нигде не было видно ни Чаппела, ни Райта, ни Уикса. «Они не пришли, – писал Чейз, – ни чтобы помочь нам столкнуть лодки, ни даже чтобы просто попрощаться». Первый помощник пошел к их убежищу и сообщил, что они готовы отплывать. Все трое были в какой-то прострации, Чейз вспоминал, что один из них даже разрыдался. «Они просили, чтобы мы написали их родным, если Провидение приведет нас домой, но больше от них ничего нельзя было добиться». Заметив, что «расставание сильно ранит их», Чейз поспешил попрощаться и пошел к лодкам. «Они провожали меня взглядами, – писал он, – пока я не скрылся из виду. Больше я их никогда не видел».

Прежде чем окончательно покинуть остров, путешественники решили немного возвратиться и осмотреть тот пляж, который они увидели самым первым. Они рассчитывали, что им «повезет найти там что-нибудь полезное», хотя бы еду, которую можно будет забрать с собой. Человек шесть высадились на берег и занялись поисками, остальные принялись ловить рыбу. Они видели нескольких акул, но не поймали ничего крупнее макрели. Поисковая партия возвратилась к вечеру с птицами, и путешественники приготовились к окончательному отплытию.

Остров Хендерсон не спас их, лишь раздразнил, но он, по крайней мере, дал им шанс продолжить борьбу. Двадцатого декабря Чейз видел «саму смерть, глядящую из наших глаз». Теперь они почти неделю восстанавливали свои силы, их бочки снова были полны пресной водой. Лодки больше не протекали. Вдобавок к галетам путешественники раздобыли рыбу и птицу. И три человека выбыли из команды. «Мы снова отправляемся в плавание, – писал Никерсон, – покидая эту землю, так щедро брошенную на нашем пути».

Глава десятая

Шепот нужды

Прежде чем они покинули остров Хендерсон, Чейз загрузил в каждую лодку плоский камень и охапку дров. В тот первый вечер в море, когда солнце село, а остров скрылся за горизонтом, они сделали из камней платформы и развели огни. «Мы поддерживали огонь, – писал Чейз, – готовили рыбу и птицу и чувствовали некоторый комфорт». Целый месяц они шли то на юг, то на запад. Теперь они направились на восток, надеясь достичь острова Пасхи. Для этого им нужны были почти две недели западных бризов. Однако на двадцати четырех градусах южной широты китобои все еще находились в зоне, где ветра почти целый год дуют с юго-востока. Но в ту ночь, будто в ответ на их молитвы, подул северо-западный ветер, и они взяли курс прямо на остров Пасхи.

Если они хотели теперь плыть на восток, то должны были найти способ хотя бы приблизительно оценивать свою долготу. Они не делали этого на всем протяжении первой части своего путешествия. За месяц плавания они поняли, что это жизненно необходимо. Перед тем как оставить Хендерсон, они решили вести то, что Чейз назвал «регулярным счетом». В полдень они могли вычислить свою широту и точно так же, как капитан Блай до них, могли использовать лот-линь, чтобы оценивать скорость, и компас для определения направления. Так они могли узнавать свою долготу. Вельботы с «Эссекса» теперь не блуждали вслепую.

Северо-западный бриз продержался три дня. Тридцатого декабря ветер сменился на восточный, а потом на юго-восточный. В следующие два дня они вынуждены были спуститься южнее острова Пасхи. Но к первому дню нового, 1821 года ветер сменился на северный, и они вновь вернулись на прежний курс.

Третьего января они вошли в шторм. Шквалы налетали с юго-запада. «Волны были такие, – вспоминал Никерсон, – что мы боялись, как бы они не захлестнули лодки. Каждый шквал сопровождался яркими вспышками молний и ужасными громовыми раскатами, от которых содрогался и мрачнел сам океан».

На следующий день капризный ветер вновь сменился на северо-восточный. Они пытались маневрировать, используя площадь паруса по левому борту, но не могли вернуться к нужному курсу. Поллард и Чейз поняли, наконец, что зашли слишком далеко на юг и едва ли сумеют достичь острова. Они изучали свои копии «Навигатора» в поисках любого ближайшего острова, «к которому мог бы принести нас ветер». Примерно в восьмистах милях от побережья Чили находились острова Хуан-Фернандес и Масафуэра. К сожалению, между путешественниками и этими островами лежало две с половиной тысячи миль – больше, чем китобои прошли за сорок четыре дня с момента крушения «Эссекса».

В тот день, когда они оставили надежду добраться до острова Пасхи, закончились рыба и птица. Путешественники снова возвращались к своей ежедневной порции из чашки воды и трех унций галет. В следующие два дня наступил штиль. Солнце палило с той же иссушающей силой, что мучила их до прибытия на Хендерсон. Хуже всего приходилось Мэтью Джою, желудок которого перестал работать. С того дня как они покинули остров, его состояние все ухудшалось, и в мутном, рассредоточенном взгляде можно было видеть подступающую смерть.

Седьмого января с севера подул бриз. Сориентировавшись по солнцу, китобои определили, что теперь они находятся на шесть градусов и почти на триста шестьдесят морских миль южнее. Что касается жизненно важного для них продвижения на восток, то за одиннадцать дней они приблизились к материку всего на шестьсот миль. На следующий день Мэтью Джой обратился к капитану с просьбой. Двадцатисемилетний помощник спрашивал, может ли Поллард взять его в свою лодку. Поллард выполнил его просьбу. «Он считал, что там ему будет удобней, там он получит больше внимания и утешения в своих страданиях». Но все знали настоящую причину этой пересадки. Теперь, когда конец был близок, Джой, все это время плывший в лодке с «придурками», хотел умереть среди своих.

Джой родился в старой квакерской семье. У его деда на Нантакете был большой дом рядом с ратушей. Этот дом все еще существует и известен как ферма Рубена Джоя. В 1800 году, когда Джою было семь лет, его родители переехали в Нью-Йорк, где вскоре после революции нантакетцы основали огромный порт. Мэтью оставался квакером до 1817 года, когда он возвратился на свой родной остров, чтобы жениться на девятнадцатилетней Нэнси Слэйд, принадлежавшей к конгрегационалистам. Как это было принято в таких случаях, на ежемесячной встрече квакеров его вывели из круга Друзей «для бракосочетания».

Джой больше не был квакером, но десятого января, в жаркий, безветренный день, посреди Тихого океана он продемонстрировал чувство долга и преданность Друга. Целых два дня его лодка оставалась без командира, и он решил вернуться обратно. В конце концов его преданность команде оказалась сильнее, чем стремление быть среди нантакетцев. Его снова перенесли с лодки на лодку, и к четырем часам того же дня Мэтью Джой умер. На нантакетском квакерском кладбище нет никаких памятников. И многие сравнивали его гладкую, без единой плиты, поверхность с гладью моря. Как и далекое квакерское кладбище, море тем утром было спокойным и гладким. Ничто не тревожило простора Тихого океана. Все три лодки собрались вместе и, зашив Джоя в его одежде, матросы привязали камень к ногам покойника и «торжественно предали его океану».

Товарищи давно знали, что Джой был тяжело болен, и все равно его смерть тяжело легла на их плечи. «Это событие, – писал Чейз, – омрачило нашу жизнь на многие дни». Команде второго помощника прошедшие две недели дались особенно трудно. Вместо того чтоб заряжаться силой от своего командира, они тратили ее на то, чтоб нянчиться с ним. Все осложнялось отсутствием гарпунера Томаса Чаппела. Чтобы как-то исправить ситуацию, Поллард приказал своему гарпунеру Овиду Хендриксу принять командование экипажем потрясенной и подавленной лодки второго помощника.

Заняв место у рулевого весла, Хендрикс скоро обнаружил ужасное. Болезнь Джоя, очевидно, мешала ему контролировать распределение припасов. Хендрикс подсчитал, что всего оставшегося хватит только на два-три дня.

Утром следующего дня – пятьдесят второго с момента крушения «Эссекса» – ветер подул с северо-запада и к вечеру стал штормовым. Матросы подняли все паруса, и ветер погнал их лодки вперед. В бурю даже без парусов лодки дико прыгали вверх-вниз по волнам. «Молнии сверкали ярко и часто, – писал Чейз, – дождь лил как из ведра». Но вместо того чтоб бояться, люди радовались, зная, что каждый порыв ветра приближает их к месту назначения, по крайней мере, на пятьдесят узлов. «Это было очень опасно, – вспоминал Никерсон, – но никто не боялся бури так, как смерти от голода, и я думаю, никто не променял бы эту невероятную бурю на умеренный встречный ветер или полный штиль».

Ночью при проливном дожде видимость была очень низкой. Они договорились, что если потеряют друг друга из виду, то будут держаться востока, и тогда у них будет шанс снова увидеть друг друга днем. Как всегда, первым шел Чейз. Он ежеминутно оборачивался, чтоб убедиться, что остальные две лодки все еще тут. Но около одиннадцати часов вечера он оглянулся и ничего не увидел. «Ветер дул, а с неба лилась вода, будто наступил великий потоп, – писал он, – и я не знал, что мне делать». Он решил развернуться к ветру и лечь в дрейф. Он ждал около часа, каждую минуту надеясь, «что они появятся». Через час он снова пошел оговоренным курсом, не теряя надежды увидеть другие лодки утром.

«С первыми солнечными лучами, – писал Никерсон, – все в нашей лодке поднялись, обшаривая взглядом океан». Хватаясь за мачты и друг за друга, они стояли, вытянув шеи, пытаясь найти своих потерянных товарищей на обрамленном волнами горизонте. Но те исчезли. «Бессмысленно было жаловаться на судьбу, – вспоминал Чейз, – мы ничего не могли поделать, а наша скорбь не вернула бы их, но мы не могли не скорбеть, чувствуя всю горечь расставания с людьми, с которыми столько испытали вместе и чья судьба так близка была нашей собственной».

Они были на тридцати двух градусах шестнадцати минутах южной широты и ста двенадцати градусах двадцати минутах западной долготы, на шестьсот миль южнее острова Пасхи. Через девятнадцать дней после отплытия с острова, когда им еще оставалось пройти свыше тысячи миль, Чейз и его товарищи остались одни. «Еще много дней после этого несчастного случая наш успех был омрачен потерей, – писал он. – Мы потеряли поддержку дружеских лиц, а что могло быть важнее в наших духовных и физических страданиях?» Ветер и дождь бушевали и весь следующий день. Чейз решил провести инвентаризацию запасов. Благодаря его бдительности у них все еще оставался значительный запас хлеба. Но путешественники провели в море уже пятьдесят четыре дня, а до острова Хуан-Фернандес оставалось еще тысяча двести миль. «Нужда подсказывала нам, – писал Чейз, – что мы должны еще урезать паек, или окончательно отказаться от надежды достигнуть земли, или найти какое-нибудь судно».

У них уже осталась лишь половина запасов, хотя они ели всего по три унции хлеба в день. «Как сократить дневную норму, чтобы не умереть от голода, – это был самый насущный вопрос». Три унции галет давали им двести пятьдесят калорий в день, что составляло меньше пятнадцати процентов ежедневных потребностей. Чейз сказал своим людям, что у них не остается выбора, кроме как еще раз располовинить эти порции – до полутора унций в день. Он знал, что эта мера «скоро снова превратит нас в скелеты». Это была ужасающая дилемма, и решение далось Чейзу не просто. «Мне пришлось приложить огромные усилия, чтобы выбрать один из вариантов в этой ужасной альтернативе, – писал он. – Либо кормить наши тела и наши надежды немного дольше, либо поддаться мукам голода и сожрать наши запасы, чтобы после спокойно ждать смерти». Где-то к северу от них их товарищи готовились столкнуться с последствиями второго «либо».

Люди в лодках Полларда и Хендрикса были так же сильно опечалены случившимся. Но они шли дальше, уверенные, что скоро вновь увидят лодку Чейза. В тот день, четырнадцатого января, на лодке Овида Хендрикса кончился провиант. Для Хендрикса и пяти членов его команды, Джозефа Веста, Лоусона Томаса, Чарльза Шортера, Исайи Шеппарда и Уильяма Бонда, все зависело от того, согласится ли Поллард делиться запасами. Поместив Хендрикса в лодку второго помощника всего за три дня до этого, Поллард не мог отказать своему бывшему гарпунеру в части собственных запасов. Но если он был готов кормить Хендрикса, то должен был позаботиться и об остальных. Поэтому Поллард и его экипаж разделили с товарищами то немногое, что у них оставалось, прекрасно понимая, что через несколько дней у них не останется ничего.

То, что лодка Чейза отстала от прочих, уберегло первого помощника от необходимости становиться перед этим выбором. С самого начала Чейз строго, с одержимостью относился к раздаче пайков. И, с точки зрения Чейза, бросить свои запасы людям с лодки Хендрикса, не нантакетцам, начавшим путь с тем же самым количеством припасов, что и его собственная команда, было равносильно коллективному самоубийству. До этого они уже обсуждали необходимость разделить провиант, если одна из лодок потеряет свои припасы. «Такой поступок, – писал Чейз, – не только лишил бы многих шансов на спасение, но и толкнул бы всех в объятия скорой голодной смерти». Для Чейза в сложившихся обстоятельствах все обернулось наилучшим образом.

В тот же день, когда Чейз сократил дневной рацион своей команды наполовину, ветер постепенно стих до полного штиля. Облака рассеялись, и солнце снова начало беспощадно палить. В отчаянии Чейз и его люди сняли паруса и попытались укрыться под инкрустированным солью полотнищем. Закутавшись в паруса, они легли на дно лодки и «оставили ее на волю волн», как писал Чейз.

Несмотря на палящее солнце, никто не жаловался на жажду. Неделю они напитывали водой обезвоженные тела, и теперь голод мучил их сильнее жажды. Теперь некоторые из матросов страдали от диареи – общего симптома голодания, который Чейз списал на «расслабляющие свойства воды». Как он выразился, «мы быстро чахли».

Человек может быстро восстановиться после обезвоживания, но, чтобы прийти в себя после длительного голодания, требуется много времени. Во время Второй мировой войны Лаборатория физиологии и гигиены в Университете Миннесоты провела исследование голодания, которое до сих пор считается эталонным. Профинансированное частично религиозными сообществами, в том числе и Обществом Друзей, исследование должно было помочь союзникам справиться с освобожденными пленниками концентрационных лагерей, военнопленными и беженцами. Участниками стали молодые люди, отказавшиеся от службы и добровольно решившие за шесть месяцев сбросить двадцать пять процентов своего веса.

Эксперимент проходил под руководством доктора Анселя Киеса (в честь которого назван знаменитый армейский паек K-ration). Волонтеры жили в несколько ограниченных, но вполне комфортных условиях на стадионе в кампусе университета. Их рацион, хотя и скудный, содержал все необходимые витамины и микроэлементы. В него входили тщательно отмеренные порции картошки, репы, брюквы, черного хлеба и макарон (все то, чем могли питаться беженцы во время войны). И все же, несмотря на клинически безопасные условия эксперимента, волонтеры испытали сильнейший физиологический и психологический стресс.

Сбросив вес, мужчины стали апатичнее и одновременно раздражительнее. Им стало трудно концентрировать внимание. Их потрясло, как быстро иссякли их силы и насколько замедлились реакции. У многих темнело в глазах, стоило им просто встать со стула.

Их конечности опухли. Они потеряли всякий интерес к сексу, зато предавались своего рода «желудочной мастурбации», описывая друг другу любимые блюда и часами изучая поваренные книги. Они жаловались, что потеряли способность творить и вообще любое желание что-то делать. «Многие так называемые американские черты, – писал один из наблюдателей эксперимента, – вроде энергичности, великодушия, оптимизма, на поверку оказались общими чертами всех сытых людей». Для многих людей самым трудным стал период восстановления. Даже через неделю после того, как их рацион был увеличен, они все еще чувствовали голод. Фактически через неделю после увеличения рациона они все еще продолжали терять вес. Если применить результаты этого эксперимента к команде «Эссекса», то неделя на острове Хендерсона мало что дала для восстановления мышц и жира. И три недели спустя матросы были как никогда близки к голодной смерти.

Симптомы у людей, дрейфовавших по Тихому океану четырнадцатого января 1821 года, были те же, что и у добровольцев эксперимента в 1945-м. Чейз писал, что им «едва хватало сил, чтобы двигаться, вся необходимая работа выполнялась очень медленно». Тем вечером, когда путешественники сидели на дне лодке, они испытали то же, что и подопытные в университете Миннесоты. «Мы пытались встать, – писал Чейз, – но кровь, ослепляя, приливала к голове, и мы падали на место». Страдания Чейза были так сильны, что он забыл запереть крышку своего рундука, прежде чем провалиться в сон. Той ночью один из членов команды разбудил первого помощника и сказал ему, что Ричард Петерсон, старый негр из Нью-Йорка, который часто молился, украл немного хлеба.

Чейз пришел в ярость. «Я чувствовал тогда высшее негодование, и ярость моя была бы не меньше, если бы это был любой другой член команды, – писал он. – Я выхватил пистолет и приказал ему немедленно отдать хлеб, если он взял его, иначе я вынужден буду стрелять». Петерсон немедленно исполнил приказ, «плача о том, – вспоминал Чейз, – что лишь суровая необходимость заставила его сделать это». Почти в три раза старше любого из них, Петерсон был на пределе своих сил и знал, что без добавочной порции еды скоро умрет. И тем не менее первый помощник чувствовал, что должен преподать урок остальным. «Это было первым нарушением, – писал он, – и наши жизни, наши надежды на избавление от страданий призывали к воздаянию». Но, как заметил Никерсон, Петерсон был старым добрым человеком, и «только жестокие муки голода могли толкнуть его на подобный поступок». Чейз, наконец, решил проявить милосердие. «В своей душе я не мог найти решимости взыскать с него по всей строгости, хотя это, бесспорно, нужно было сделать». Чейз предупредил Петерсона, что следующая попытка будет стоить ему жизни.

Легкий бриз дул и весь следующий день, и следующую ночь. Натянутые отношения в команде Чейза вновь стали более дружескими, но страдания не прекращались ни на минуту. Тела пожирал голод, и ежедневная пайка в полторы унции хлеба ничем не могла помочь. Однако раздача пищи оставалась самым важным событием дня. Некоторые пытались растянуть свою пайку, глодая ее как можно дольше, надгрызая и наслаждаясь каждым крохотным кусочком. Другие проглатывали все сразу, надеясь обмануть желудок кажущимся изобилием. И все без исключения тщательно облизывали пальцы.

Той ночью тихие воды у лодки Чейза вдруг вскипели пеной, когда что-то огромное врезалось в корму. Цепляясь за планширы, путешественники приподнялись и увидели акулу, почти такую же крупную, как та косатка, что атаковала лодку Полларда. «Она плавала вокруг, явно голодная, и все пыталась укусить днище, как будто собиралась попробовать древесины». Монстр клацал пастью у рулевого весла, потом попытался прогрызть киль, словно его мучил голод не меньшей силы, чем тот, что терзал людей.

На дне лодки лежало копье. Точно такое же, каким Чейз хотел поразить кита, потопившего «Эссекс». Если б им удалось убить эту гигантскую акулу, то еды бы хватило на несколько недель. Но когда Чейз попытался ударить монстра, то обнаружил, что у него нет сил даже на то, чтобы пробить его шершавую кожу.

«Она была намного больше обычной акулы, – писал Чейз, – и демонстрировала такую бесстрашную злобу, что мы по-настоящему испугались. И наши попытки убить тварь обернулись попытками как-то защитить себя от нее». Мало что можно было бы сделать, если бы акула расколола их лодку, но в конечном счете ей надоело возиться с ними. «Разочарованная бесплодными попытками, – писал Чейз, – она вскоре ушла».

На следующий день акулу заменила группа дельфинов. Почти час экипаж Чейза пытался поймать хоть одно из этих игривых созданий. Каждый раз, когда дельфин подплывал ближе, матросы старались ударить его копьем. Но, как и в случае с акулой, люди, по словам Никерсона, «не могли собрать достаточно сил, чтобы пробить их толстую шкуру». Если акула – примитивная машина убийства, то дельфины – одни из самых умных млекопитающих на Земле. Сообразительность и ловкость дельфинов скоро стали очевидны для всех изголодавшихся двуногих, собравшихся в лодке. «Они скоро оставили нас, – писал Никерсон, – радостно выпрыгивая из воды и испытывая явное удовольствие. Бедолаги, насколько же они превосходили нас и даже не догадывались об этом».

В следующие два дня, семнадцатого и восемнадцатого января, ветер снова стих. «Мы вновь испугались полного штиля и палящего солнца», – писал Чейз. На шестидесятый день после крушения «Эссекса» даже Чейз решил, что им суждено умереть. «Мы думали, что Божественное провидение наконец оставило нас, – писал первый помощник, – и все наши усилия продлить бренное существование были тщетны». Они спрашивали себя, какой будет их смерть. «Ужасные чувства овладели нами! Мы думали о смерти и о муках, которые мы испытаем, и эти воображаемые мучения угнетали дух и тело не меньше настоящих».

Ночь восемнадцатого января Чейз назвал «отчаянной вехой наших страданий». Два месяца лишений и страха достигли своего пика, люди с ужасом ждали неизбежного. «Мы были на пределе страха и предчувствия смерти, – писал Чейз, – мысли наши были темными, мрачными и путаными». Часов в восемь темнота вдруг наполнилась знакомыми звуками – дыханием кашалотов. Эта черная ночь и звуки, которые раньше разжигали охотничьи инстинкты, теперь испугали китобоев. «Мы четко слышали, как они бьют хвостом по воде, – писал Чейз, – а наши воспаленные умы дорисовывали ужасные подробности». Поскольку киты появились прямо вокруг них, Ричард Петерсон впал в панику и умолял своих товарищей поскорее грести оттуда. Но ни у кого не было сил даже поднять весло. После того как три кита, «издавая ужасные звуки», прошли прямо под ними один за другим, стая исчезла.

Когда Петерсон успокоился, он заговорил с Чейзом о своих религиозных убеждениях. Хотя он знал, что его собственная смерть неизбежна, вера в Бога оставалась такой же сильной. «Он рассуждал очень взвешенно, – писал Чейз, – и с большим самообладанием». У Петерсона в Нью-Йорке оставалась жена, и он попросил Чейза, если тот доберется домой, навестить ее. На следующий день, девятнадцатого января, ветер дул так отчаянно, что путешественники вынуждены были убрать паруса. Сверкала молния, лил дождь, а ветер «крутился, как стрелка компаса». Словно их небольшое суденышко, затерянное в океане, Петерсон лежал на дне лодки «удрученный и подавленный». К вечеру ветер наконец устоялся и подул с северо-востока. Двадцатого января, ровно через два месяца после крушения «Эссекса», Ричард Петерсон объявил, что ему пришла пора умирать. Когда Чейз предложил ему порцию хлеба, он отказался, сказав: «Мне это уже не поможет, зато может помочь вам». Вскоре после этого он потерял способность говорить.

Современные сторонники эвтаназии долго утверждали, что голод и обезвоживание – простая и безболезненная смерть для неизлечимо больных пациентов. На последних этапах пропадают и голодные спазмы, и чувство жажды. Пациент впадает в бессознательное состояние и тихо умирает. Именно так и скончался Ричард Петерсон. «Казалось, его душа покидала тело без боли, – писал Чейз, – и в четыре часа он умер». На следующий день, на тридцати пяти градусах семи минутах южной широты и ста пяти градусах сорока шести минутах западной долготы, в тысяче миль от Хуан-Фернандеса, тело Петерсона присоединилось к Джою в их огромной могиле.

Глава одиннадцатая

Азартная игра

Двадцатого января 1821 года, через восемь дней после того, как они потеряли лодку Чейза, Поллард и Хендрикс остались без еды. В тот день умер Лоусон Томас, один из чернокожих моряков с лодки Хендрикса. У них оставался лишь фунт галет на десятерых, Хендрикс и его команда заговорили о том, что было на уме у всех: стоит ли им съесть тело?

Ровно столько, сколько корабли бороздят морские просторы, голодающие матросы поддерживают себя, питаясь останками умерших товарищей. К началу девятнадцатого века людоедство в море было так распространено, что оставшиеся в живых спешили сообщить своим спасителям, что не ели человечины. Один из исследователей того времени писал, что «не было ничего необычного в том, чтобы подозревать голодающую жертву кораблекрушения в каннибализме». Один из наиболее полно описанных случаев людоедства произошел зимой 1710 года, когда галеон «Ноттингем», британское торговое судно под командой капитана Джона Дина, потерпел крушение на острове Бун, крошечной голой скале недалеко от побережья Мэна. И хотя материк был в пределах видимости, экипаж никак не мог добраться туда. Когда на третьей неделе умер судовой плотник, один из членов команды предложил съесть его тело. Капитан Дин сначала нашел это предложение «прискорбным и отвратительным». Но пока они стояли у тела плотника, обсуждение не стихало. «Поразмыслив и взвесив законность и греховность этого поступка, с одной стороны, и жизненную необходимость – с другой, – писал Дин, – и разум, и совесть были вынуждены подчиниться аргументам желудка».

Сто одиннадцать лет спустя посреди Тихого океана десять человек с «Эссекса» пришли к тому же выводу. Через два месяца после того, как они отвергли Острова Общества, потому что, по словам Полларда, «боялись стать добычей каннибалов», китобои собирались съесть одного из своих собственных товарищей. Сначала они должны были разделать тело. На Нантакете, в дальнем конце старого Северного причала была скотобойня, где любой мальчишка мог увидеть, как коровы и овцы превращаются в вырезки и окорока. На китобойном судне готовкой занимались чернокожие члены команды. На «Эссексе» чернокожим коком были разделаны тридцать с лишним свиней и десятки черепах. И конечно же все двадцать членов команды принимали участие в разделке множества кашалотов. Но это был не кит, не свинья и не черепаха. Это был Лоусон Томас, их товарищ по плаванию, с которым они разделили два адских месяца в открытом океане. Кто бы ни разделывал тело Томаса, он должен был управиться не только с теснотой двадцатипятифутовой лодки, но и с хаосом собственных чувств.

Команда «Ноттингема», галеона, потерпевшего крушение у берегов Мэна, так и не справилась с этой задачей и упросила несчастного капитана Дина взять дело в свои руки. «Их непрерывные просьбы и мольбы, наконец, возымели действие, – писал Дин, – и ночью я все сделал». Дин, как и большинство матросов, вынужденных заниматься каннибализмом, начал с того, что удалил самые очевидные признаки человеческого тела – голову, ладони, ступни и кожу. Все это он выбросил в море.

Если Хендрикс и его люди последовали примеру Дина, то после этого им пришлось вынуть из кровавой корзины ребер сердце, печень и почки. Затем можно было срезать мясо с костей. Как бы там ни было, Поллард писал, что, разведя огонь на плоском камне у основания лодки, они зажарили внутренности и мясо и начали есть.

Вместо того чтобы ослабить спазмы голода, первые куски мяса только усилили их. Слюна текла изо рта, а урчащие животы вырабатывали пищеварительный сок. И чем больше люди ели, тем сильней разгорался голод.

Антропологи и археологи, изучающие людоедство, оценили, что в среднем взрослый человек – это около шестидесяти фунтов съедобного мяса. Но тело Лоусона Томаса не было телом среднего человека. Вскрытия жертв голода показали крайнюю дистрофию мышечной ткани и полное отсутствие жира. Иногда его заменяло белое студенистое вещество. От голодания и обезвоживания усыхают и внутренние органы, включая сердце и печень. Тело чернокожего матроса, скорее всего, содержало не больше тридцати фунтов жилистого мяса. На следующий день, когда на лодке Полларда тоже закончились запасы еды, они «рады были разделить с командой другой лодки их скорбную пищу».

Через два дня, двадцать третьего января, на шестьдесят третий день после крушения, умер и был съеден еще один член команды Хендрикса. Так же как и Лоусон Томас, Чарльз Шортер был чернокожим. Было очевидно, что афроамериканцы сильно пострадали от того, что до крушения их питание было хуже, чем у всех прочих. Но, возможно, сыграл роль и другой фактор. Недавние исследования утверждают, что жировая прослойка афроамериканцев тоньше, чем у белых. Как только тело исчерпывает запасы подкожного жира, оно начинает поглощать мышцы – процесс, нарушающий работу внутренних органов и ведущий к смерти. Имея меньше жира, чернокожие моряки быстрее белых начинали перерабатывать собственные мышцы.

Насколько важна для выживания в условиях голода жировая прослойка, показал пример Отряда Доннера – группы переселенцев, засыпанных снегом в предгорьях Сьерра-Невады зимой 1847 года. Хотя женщин называют слабым полом, их способность к выживанию выше, чем у мужчин. Отчасти благодаря тому, что в среднем уровень жира в их организме на десять процентов выше. То, что чернокожие моряки начали умирать первыми (не считая Джоя, по словам Полларда, скончавшегося от тяжелой болезни, а «не от голода»), не было случайностью. Среди белых преимущество имел двадцатидевятилетний капитан «Эссекса». Небольшого роста, еще до крушения он имел склонность к полноте. Старший из них, он обладал замедленным, по сравнению с остальными, метаболизмом. Из всех двадцати матросов у Полларда были самые высокие шансы пережить голод.

И все же, учитывая сложный ряд факторов, и физиологических, и психологических, невозможно с уверенностью предсказать воздействие голода на того или иного человека, умрет он или останется жив. Пока часть экипажа «Эссекса» ела второе человеческое тело за четыре дня, в сотне миль к югу Оуэн Чейз и его люди дрейфовали в безветренном море. Неделя на скудных полутора унциях хлеба превратила их в людей, «едва способных ползать по лодке, но еще достаточно сильных, чтоб донести до рта крохи еды». Кожа начала покрываться волдырями. Утром двадцать четвертого января ветра все еще не было, и все так же светило солнце. Чейз был уверен, что не все в его команде доживут до вечера. «Не могу сказать, что поддерживало меня посреди всего этого ужаса, – писал Чейз, – Бог знает».

Той ночью первый помощник видел очень яркий сон. Он только что сел за «великолепно накрытый стол, где было все, чего только мог пожелать самый взыскательный гурман». Но как только Чейз поднес пищу ко рту, он проснулся «с ледяным осознанием реальности». Сон вверг его в своего рода безумие. Чейз начал грызть кожаную обмотку весла, но не справился с жестким, затвердевшим от соли материалом. После смерти Петерсона в команде Чейза осталось всего три человека: нантакетец Бенджамин Лоуренс, Томас Никерсон и Исаак Коул из Массачусетса. Чем сильней страдали они от голода, тем сильней уповали на первого помощника. Чейз писал, они «изводили меня вопросами, доберемся ли мы до земли. И я, как мог, успокаивал их».

После всего, что случилось с ними, Чейз изменился. Из резкого педанта, стоявшего на раздаче с пистолетом под рукой, он превратился в добряка, разговаривавшего с матросами, как писал Никерсон, «почти бодрым голосом». Теперь, когда их муки достигли новых высот, Чейз признал, что его команде нужна была не дисциплина, а дружеская поддержка. Все они видели, что случилось с Петерсоном, и только надежда стояла между ними и смертью. То, что Чейз смог ради своей команды забыть о присущем ему авторитарном стиле управления, ставит его в один ряд с сэром Эрнестом Шеклтоном, одним из величайших и самых уважаемых лидеров своего времени. Подвиг Шеклтона, спасшего двадцать семь членов своей Антарктической экспедиции, назвали «высшим проявлением лидерских качеств в невозможных обстоятельствах». В 1916 году, через семнадцать месяцев борьбы с жесточайшими условиями, включая изнурительный переход через паковый лед, два перехода в крошечном, размером с вельбот, шлюпе по штормовому южному океану и ужасающий переход через зубчатые пики Южной Георгии, Шеклтон наконец достиг китобойной станции, а потом вернулся, чтобы спасти тех, кого он оставил на Слоновьем острове.

Забота Шеклтона о своей команде была легендарной. «Его забота была такой, – писал его напарник Фрэнк Уорсли, – что суровые мужчины видели в ней что-то женское, почти нервное». Но Шеклтон не хуже Блая умел поддерживать дисциплину. В одной из предыдущих экспедиций, когда один из путешественников попробовал поднять бунт, Шеклтон подавил назревавшее восстание, просто опрокинув его наземь. Это сочетание решительности и командирских навыков, с одной стороны, и способности к сопереживанию, с другой, редко сочетается в одном человеке. Но Чейз в свои двадцать три года, а это почти вдвое меньше, чем было Шеклтону, смог преодолеть безжалостную жесткость требовательного человека и сделать все, что было в его силах, чтобы поддержать своих людей в отчаянной ситуации.

Никерсон называл Чейза «замечательным человеком» и признавал его заслугу в том, что они не потеряли надежды. Перенеся столько всего, рассуждал Чейз, они обязаны были держаться за жизнь: «Я говорил с ними и убеждал, что мы умрем только после того, как умрет наша надежда». Это было больше чем преданность друг другу. Это был и вопрос веры. «Ужасные жертвы и лишения, которые мы перенесли, охранили нас от смерти, – уверял Чейз товарищей, – мы заплатили слишком высокую цену, чтобы умереть сейчас». К тому же он говорил, что «недостойно мужчины жаловаться понапрасну». «Мы обязаны, – настаивал Чейз, – видеть в наших страданиях высшую волю, и только высшим милосердием мы будем избавлены от них». И хотя за прошедшие два месяца они видели не так уж и много проявлений божьей милости, Чейз уговаривал матросов «крепиться и довериться мудрости Всевышнего, не впадая в отчаяние».

В следующие три дня дул восточный ветер, отгоняя их дальше и дальше на юг. «Невозможно было победить человеческую природу и не роптать, – признавал Чейз. – Это был какой-то рок: не оправдалось ни одно наше ожидание, все наши мольбы пропадали втуне».

Двадцать шестого января, на шестьдесят шестой день после крушения, они сориентировались по солнцу и определили, что находятся на тридцать шестом градусе южной широты – на шестьсот морских миль южнее острова Хендерсона. От лежащего на востоке Вальпараисо их отделяла примерно тысяча восемьсот миль. В тот день на смену жаркому солнцу пришел ледяной дождь. Голод и так понизил температуру тел на несколько градусов, а теперь, когда нечем было укрыться, путешественники и вовсе рисковали умереть от переохлаждения. Им не оставалось ничего другого, кроме как пытаться вернуться назад, на север, к экватору.

Ветер дул с востока, и им приходилось маневрировать, налегая на рулевое весло, чтобы держать лодку правым бортом к ветру. До того как они покинули Хендерсон, подобный маневр не вызывал затруднений. Теперь, даже когда ветер был не слишком сильным, они не могли ни удержать весло, ни убрать паруса. «Мы долго работали, чтоб развернуть нашу лодку, – вспоминал Чейз, – и так устали, что едва нам это удалось, побросали все, предоставив дальнейшее воле волн». Без рулевого и без матросов, следящих за парусами, лодка бесцельно дрейфовала дальше. Люди, дрожа, лежали на дне вельбота. «Ужас нашего положения накатил на нас с новой силой», – писал Чейз. Через два часа они собрались с силами, чтобы поднять паруса. Но теперь их несло на север, параллельно побережью Южной Америки. Чейз невольно задавался вопросом: «На что мы надеялись?»

Пока люди Чейза лежали, парализованные голодом, умер еще один член команды Хендрикса. На сей раз это был Исайя Шеппард, третий за неделю умерший и съеденный афроамериканец. На следующий день, двадцать восьмого января – шестьдесят восьмой день после крушения – умер и был съеден Самуэль Рид, единственный чернокожий в команде Полларда. Уильям Бонд остался последним живым чернокожим в команде «Эссекса». Уже не было сомнений, кто стал фаэтоном, а кто – ястребом.

Мореплаватели признавали, что каннибализм низводил цивилизованных людей до уровня тех жестоких дикарей, которые предавались ему из удовольствия. В 1710 году на острове Бун капитан Дин наблюдал, как страшно преобразилась его команда, как только они начали есть тело плотника. «В несколько дней я увидел, как изменился их обычный характер, – писал он. – Исчезли добрые, миролюбивые люди. Взгляд их стал хищным и диким, поведение – жестоким и варварским».

Но не сам акт людоедства снимает моральные ограничения цивилизованного человека. Скорее, это делает невыносимый голод. Еще до высадки на острове Чейз заметил, что страдания мешали матросам «быть снисходительнее и внимательней друг к другу».

Даже во время управляемого Миннесотского эксперимента 1945 года его участники отмечали изменения в собственном поведении. Большинство волонтеров были членами церкви Братства, и многие надеялись, что лишения сделают их лучше. Все произошло с точностью до наоборот. «Большинство почувствовало, что голод не облагородил, а оскотинил их, и они поняли, как тонок был налет цивилизованности».

В другом печально известном случае людоедства в 1765 году страдал от голода экипаж сильно поврежденного судна «Пэгги», затерянного в бурных водах Атлантики. Хотя на борту было много вина и бренди, восемнадцать дней у людей не было во рту ни крошки. Выпив для храбрости, первый помощник сообщил капитану, что он и остальная часть команды собираются убить и съесть темнокожего раба. Капитан отказался принимать в этом участие и был слишком слаб, чтобы помешать им. Из своей каюты он слышал ужасные звуки их трапезы. Через несколько дней команда снова пришла к капитану в поисках новой жертвы. «Я сказал им, что смерть бедного негра не привела их ни к чему хорошему, – писал он, – голод их ничуть не уменьшился. Они же сказали, что вновь проголодались и им нужно снова поесть».

Как и экипаж «Пэгги», экипаж «Эссекса» больше не руководствовался теми нормами, что управляли их жизнями до крушения. Они стали членами «современного дикого сообщества» – этот термин был введен психологами, изучающими людей, переживших плен в фашистских концентрационных лагерях. Люди в таких сообществах очень быстро начинали руководствоваться инстинктами и напоминали скорее стаи диких животных. Точно так же, как заключенные в лагерях страдали от голода и «чрезвычайного нервного напряжения», экипаж «Эссекса» жил в постоянном страхе перед завтрашним днем, не зная, кто из них умрет первым. В таких обстоятельствах, как свидетельствовал один из узников Освенцима, «чувства притупляются». Другая женщина назвала возникшее состояние «аморальным желанием жить». «Ничто не принималось в расчет. Я просто хотела жить. Я украла бы у мужа, у родителей, у ребенка, только чтобы выжить. И каждый день мне приходилось дисциплинировать себя с изуверской хитростью, только бы не позволить себе сделать что-то, что уберет последние нравственные барьеры».

В таких диких сообществах часто образуются небольшие группы. Это коллективная форма защиты от того безжалостного ужаса, который их окружает. И именно здесь нантакетцы – с их родственными и религиозными связями – имели подавляющее преимущество. Поскольку в живых не осталось ни одного чернокожего, никто не может опровергнуть свидетельства белых. Существует вероятность, что нантакетцы боролись за собственное выживание яростнее, чем утверждали после. Конечно, статистика внушает подозрения: все первые съеденные были черными. Скорее всего, нантакетцы не убивали их, но, вполне возможно, не делились с ними мясом умерших.

Как бы там ни было, единственное свидетельство пренебрежения черными – тот факт, что всех их определили в лодку к умирающему командиру. Что на самом деле отличало экипаж «Эссекса» – это высокая дисциплина и сожаление об ошибках, которое они неизменно демонстрировали во всех испытаниях. Если нужда толкнула их вести себя по-скотски, в глубине души они всегда сожалели об этом.

Уильям Бонд продержался дольше прочих чернокожих матросов, потому что был стюардом при капитане. Это позволяло ему питаться сытнее и разнообразнее, чем его товарищам на баке. Но теперь, когда он остался единственным чернокожим среди белых, он должен был спросить себя о своем будущем.

Жестокая арифметика людоедства не только давала еду живым, но и сокращала число голодных ртов. К моменту смерти Самуэля Рида, к двадцать восьмому января, каждый из семерых получал приблизительно по три тысячи калорий мяса (с момента смерти Лоусона Томаса их пайка увеличилась на треть). И хотя это количество примерно соответствовало количеству мяса одной галапагосской черепахи, люди все еще испытывали недостаток в жире, который жизненно необходим для обменных процессов. Сколько бы мяса они теперь ни ели, без жира оно не имело для них особой энергетической ценности.

Ночь двадцать девятого января была темнее прочих. Двум лодкам стало труднее следить друг за другом, людям не хватало сил, чтобы управлять рулевым веслом и парусами. Той ночью Поллард и его команда обнаружили, что вельбот с Овидом Хендриксом, Уильямом Бондом и Джозефом Вестом исчез. Нантакетцы были слишком слабы, чтобы приниматься за поиски. Им не хватило сил даже поднять фонарь или выстрелить из пистолета. Впервые с момента крушения «Эссекса» Джордж Поллард, Оуэн Коффин, Чарльз Рэмсделл и Барзилай Рей, четыре нантакетца, остались одни. Они были на тридцать пятом градусе южной широты и ста градусах западной долготы, в полутора тысячах миль от побережья Южной Америки. Однако, что бы их ни ждало, они были в лучших условиях, чем люди на лодке Хендрикса. Без компаса или квадранта те были обречены на блуждание в пустом, бескрайнем море.

Шестого февраля, после того, как четверо из лодки Полларда доели «последний кусочек» Самуэля Рида, они, по словам одного из выживших, начали «смотреть друг на друга с темными помыслами». «Но мы молчали». И лишь самый молодой из них, шестнадцатилетний Чарльз Рэмсделл высказал эти мысли вслух. Он предложил бросить жребий, чтобы судьба решила, кто из них будет убит, чтобы другие остались жить.

Подобные жребии в подобных ситуациях были давней морской традицией. Самый ранний из зарегистрированных случаев относится к первой половине семнадцатого века, когда семь англичан, отплывших с одного из островов Карибского моря, были унесены от берега штормом. Через семнадцать дней в открытом море один из них предложил бросить жребий. Случилось так, что жребий выпал тому, кто предложил его кинуть. После другой жребий определил палача. Жертву убили и съели.

В 1765 году, когда команда поврежденного корабля «Пэгги» съела чернокожего раба, матросы начали искать, кто еще может послужить им пищей. Выбор пал на Дэвида Флэтта, одного из самых популярных моряков в команде. «Флэтт был шокирован принятым решением, – писал капитан Харрисон, – еще больше его пугали кошмарные приготовления к казни». Он попросил, чтобы ему дали немного времени приготовиться к смерти, и команда согласилась отложить расправу на одиннадцать часов следующего утра. Страх подобной смерти убил Флэтта. К полуночи он оглох, а к утру обезумел. В восемь утра их увидел другой корабль. Но для Дэвида Флэтта было уже поздно. Даже после того, как команду «Пэгги» доставили в Англию, Харрисон писал, что «несчастный Флэтт так и не вернул рассудок».

Добрый квакер едва ли мог согласиться тянуть подобный жребий. Друзья не могут убивать людей, им также запрещено играть в азартные игры. Чарльз Рэмсделл, сын краснодеревщика, был конгрегационалистом. Однако и Оуэн Коффин, и Барзилай Рей, оба были членами общества Друзей. Хотя Поллард не был квакером, квакерами были его бабушка и дед, а прабабка, Мехитэйбл Поллард, была министром.

В столь же страшных обстоятельствах другие матросы принимали разные решения. В 1811 году стотридцатидевятитонный бриг «Полли» на пути из Бостона в Карибское море во время шторма потерял все мачты, и сто девяносто один день экипаж дрейфовал на полузатопленном корпусе судна. Хотя часть экипажа умерла от голода, оставшиеся в живых не стали есть их тела. Они использовали их в качестве приманки, закрепив на лине и волоча за кораблем. Матросы сумели поймать достаточно акул, чтобы дожить до спасения. Если бы после смерти Мэтью Джоя команда «Эссекса» поступила так же, то, возможно, они никогда не впали бы в ту крайность, которая поставила их перед ужасным выбором.

Сперва Поллард, если верить Никерсону, «и слушать не хотел» юного Рэмсделла «и всем прочим сказал “нет”, позволив тем не менее съесть свое тело, если он умрет раньше». Тогда Оуэн Коффин, кузен Полларда, восемнадцатилетний сын его тети, поддержал требование Рэмсделла бросать жребий.

Поллард посмотрел на трех своих юных товарищей. От голода их глаза, очерченные темными кругами, запали. Было ясно, что они стоят на пороге смерти. И так же ясно было, что все они, включая Барзилая Рея, осиротевшего сына знаменитого нантакетского бондаря, были согласны с предложением Рэмсделла. Как и оба раза до этого – в Гольфстриме после шквала и после того, как «Эссекс» пошел на дно, – Поллард уступил воле большинства. Он согласился бросить жребий. Если сострадание сделало из Чейза сочувствующего, но все-таки жесткого лидера, то перенесенные испытания лишь окончательно разрушили уверенность Полларда в собственной правоте. Он стал абсолютно другим человеком.

Они пометили огрызки бумаги и бросили их в шляпу. Жребий пал на Оуэна Коффина. «Мой мальчик! Мальчик мой! – кричал Поллард. – Если хочешь отказаться от жребия, я выстрелю в первого, кто прикоснется к тебе!» Потом капитан предложил забрать жребий, принеся в жертву себя. «И кто бы усомнился, что Поллард скорее сам тысячу раз принял бы смерть? – спрашивал Никерсон. – Никто из тех, кто знал его». Но Коффин уже смирился со своею судьбой. «Я приму этот жребий, как принял бы любой другой», – мягко ответил он. Они снова тянули жребий, чтобы решить, кто убьет мальчика. Жребий пал на друга Коффина, Чарльза Рэмсделла.

И хотя жребий был его идеей, Рэмсделл отказался доводить дело до конца. «Он долго отпирался, – писал Никерсон, – утверждая, что никогда не сможет сделать этого, но в конце концов все-таки сделал». Перед смертью Коффин оставил устное послание матери, которое Поллард обещал передать, если сможет. Потом Коффин попросил несколько минут тишины. Наконец, заверив всех, что «жребий был честным», он склонил голову на планшир. «Вскоре он был съеден, – вспоминал Поллард, – и ничего от него не осталось».

Глава двенадцатая

Тень орла