В сердце моря. Трагедия китобойного судна «Эссекс»

Еще они могли бы наблюдать за луной. Это было чрезвычайно трудное дело, требовавшее трех часов вычислений. Провернуть подобное на вельботе не представлялось возможным. Кроме того, если верить Никерсону, Поллард еще толком не научился проводить эти вычисления.

Оставалось навигационное счисление. Командиры на каждой шлюпке тщательно следили за курсом, сверяясь по компасу, и считали скорость. Для этого бросали за борт линь с привязанной на конце деревяшкой и считали, как быстро он раскрутится на полную длину. Для учета времени использовали песочные часы. Так можно было определить скорость.

Скорость и направление судна регистрировались и заносились в таблицу, по которой капитан мог рассчитать предполагаемое расположение судна. Люди, пережившие другие морские катастрофы, и прежде всего Блай, капитан «Баунти», находясь в тех же условиях, пользовался теми же методами. Оставшись посреди Тихого океана, капитан Блай сумел сделать лот-линь для определения скорости и научил своих людей точно отсчитывать время. Измерения Блая оказались удивительно точными, что и позволило ему найти остров Тимор. Это один из величайших подвигов в истории навигации.

Чейз утверждал, что «без песочных часов и лот-линя» они никак не могли продолжать следить за долготой. Если неумение Полларда производить лунные измерения хоть что-то значит, то можно предположить, что он был или не очень опытным, или вовсе неумелым навигатором. Множество капитанов, никогда не рассчитывавших оказаться в подобной ситуации, пользовались навигационным счислением. Отказавшись от оценки долготы, Поллард вел свой экипаж вслепую, не представляя, как далеко от берегов Южной Америки они находятся.

Днем лодки окружила стая дельфинов и сопровождала их до захода солнца. Той ночью ветер стал почти штормовым. Чейз и его люди с ужасом наблюдали, как бушует вода меж досок их лодки. Лодка была страшно потрепана, и Никерсон клялся, что больше никогда не чувствовал себя в безопасности в ней, ни через десять, ни через тысячу миль.

К утру пятницы двадцать четвертого ноября, на третий день путешествия в вельботах, волны, если верить Чейзу, стали «просто гигантскими. Наше и без того нелегкое положение ухудшилось». Никерсон отметил, что, если бы они оставались на борту «Эссекса», это был бы самый обычный ветер, но «в вечно подпрыгивающем царстве волн он будто задался целью постоянно окатывать нас водой, не давая ни просохнуть, ни согреться». В тот день огромная волна захлестнула лодку Чейза, едва не потопив ее. Полная воды, лодка чуть не перевернулась, когда бочки, черепахи и сундук Чейза – все откатились к одному борту. Люди отчаянно вычерпывали воду, зная, что следующая волна станет для них последней.

Едва они убедились, что лодка держится на плаву, выяснилось, что часть галет, так бережно обернутых парусиной, напиталась соленой водой. Как могли, они пытались спасти подмоченный хлеб. Все следующие дни они сушили галеты на солнце, но в них все равно осталась соль. По словам Никерсона, это была «катастрофа» для без того обезвоженных членов экипажа. «Все мы очень зависели от хлеба, – вспоминал он, – и теперь впереди вырисовывалась весьма унылая перспектива». Все стало еще хуже, когда они узнали, что и на лодке Полларда часть запасов подмокла. Еще несколько дней назад капитан и его помощники верили в «человеческие силы команды», теперь они вынуждены были признать «нашу крайнюю зависимость от Божественного провидения».

На следующее утро, в восемь часов человек, вычерпывавший воду из лодки Чейза, насторожился. Сколько он ни черпал, а количество воды не уменьшалось. Он тут же предупредил всех остальных, что лодка дала течь. Вскоре все шестеро искали пробоину. Руки шарили по хлюпающему дну, чувствуя, как вода огибает лодку снаружи. Только когда они подняли доски настила, то обнаружили, что одна из досок в носовой части корпуса отошла, и вода поступает оттуда. Щель находилась примерно на шесть дюймов ниже ватерлинии, и если они собирались заделать ее, то нужно было найти способ как-то подобраться к ней снаружи. Течь была по правому борту, с подветренной стороны. Чейз тут же «развернулся», используя рулевое весло. Теперь ветер дул с другой стороны и приподнимал поврежденный борт. Чейз надеялся накренить вельбот так, чтобы щель полностью показалась над водой.

Заметив, что Чейз вдруг развернулся, Поллард и сам развернул свой вельбот и направился к первому помощнику. Убрав паруса, Поллард подошел ближе и спросил, что стряслось. Теперь, когда лодка капитана была рядом, Чейз приказал, чтобы команда переместилась на левый борт и как можно сильнее накренила шлюп. Люди на лодке Полларда попытались закрепить крен и, установив доску на место, прибить ее. Все приходилось делать очень аккуратно. Там, где образовалась течь, уже были отверстия от гвоздей, и нужно было вбить новые гвозди «след в след». Пока их подбрасывало на волнах, Поллард и Чейз «смогли забить несколько гвоздей и, вопреки ожиданиям, поставить доску на место». Вскоре все три лодки снова двигались на юг. «Этот небольшой инцидент, хотя и может показаться незначительным, – вспоминал Никерсон, – необычайно взволновал нас». Окончательно и бесповоротно осознав, что их крохотные суденышки могут в любой момент развалиться на части, люди почувствовали, что «едва верят в собственное спасение». Они знали, что чем дольше они пробудут в море, тем хуже будет состояние лодок, «непрестанно сотрясаемых волнами». Всего одного гвоздя было достаточно, чтобы пустить ко дну любую лодку.

Для людей из лодки Чейза это был особенно мучительный день. Тем вечером Ричард Петерсон, единственный чернокожий в их экипаже, непрестанно молился и распевал гимны. Никерсон вспоминал, как «слова и песни набожного старика отвлекали нас от бед и приносили высшее утешение». Но и этого хватило ненадолго. К утру двадцать шестого ноября тот осторожный оптимизм, с которого начиналось их путешествие, обернулся черным отчаянием.

Все последние четыре дня небо было затянуто тучами, и матросы не могли производить вычисления по солнцу. Если верить компасу, по которому они вынуждены были выверять свой маршрут, паруса надувал юго-восточный ветер, а значит, они не приближались к побережью Южной Америки, а двигались параллельно ему. Также они знали, что лодки без шверта немного заносило по направлению ветра. Из-за этого их должно было отнести гораздо западнее предполагаемого маршрута. И, несмотря на то что лодки продвинулись далеко на юг, они ничуть не приблизились к цели. Разговоры о том, что им может повезти и они натолкнутся на другое китобойное судно, прекратились. «Мы смотрели в будущее, – писал Чейз, – в крайнем страхе и тревоге. Перспективы, открывавшиеся перед нами, были крайне мрачны и повергали в уныние».

В полдень сильный ветер подутих, и они попытались высушить подпорченный водой хлеб. А потом ветер начал потихоньку меняться на северный. Впервые после крушения «Эссекса» у китобоев появилась возможность плыть прямиком к берегам Южной Америки. Все сразу принялись обсуждать, насколько это сократит их предполагаемое путешествие, если им повезет и ветер не стихнет.

Но радость была недолгой. Восточный ветер вернулся уже на следующий день, и «мечты о быстром возвращении домой мгновенно растаяли». Как будто дразня несчастных, на следующий день ветер снова сменился на юго-восточный, унося их дальше от цели. А потом он стал по-настоящему сильным.

Той ночью они убрали паруса. Они боялись, что теперь «потеряют друг друга в темноте». Чтобы не допустить подобного, экипаж «Юниона», китобойного судна из Нантакета, случайно налетевшего на самку кита в 1807 году, на ночь связывал вельботы. Но это сильно ограничило бы скорость и маневренность. Командиры «Эссекса», преисполненные решимости достичь побережья Южной Америки, не хотели рисковать скоростью. Вместо того чтобы связать лодки, они выстроились в ряд: Чейз – впереди, Поллард – посередине, и Джой – замыкающим. Если они держались друг от друга на расстоянии не больше ста футов, то всегда видели впереди белый парус.

Примерно в одиннадцать часов Чейз прилег поспать на дно своей лодки. Только он задремал, как его разбудил крик одного из матросов. Человек сказал, что откуда-то из темноты до них пытался докричаться капитан Поллард. Чейз сидел и слушал. В вое ветра и шуме волн он услышал, как Поллард выкрикивает имя Джоя, чей вельбот был ближе к нему. Чейз развернулся и направил лодку к двум едва заметным в бушующем ночном море вельботам. Он спросил, что стряслось. Если вспомнить все произошедшее с «Эссексом» всего неделю назад, ответ был похож на плохую шутку. Поллард сказал, что на его лодку напал кит.

На этот раз это был не кашалот, а более мелкая, но более агрессивная косатка. Эти зубатые киты весом в восемь-двенадцать тонн питаются теплокровными животными, убивают дельфинов и тюленей. Они охотятся стаями и нередко нападают на кашалотов. Известны даже случаи, когда касатки таранили и топили парусные яхты.

Поллард сказал, что без всякой причины кит головою ударил лодку в борт и вырвал кусок обшивки. А после просто продолжил играть с ней, ударяя то головой, то хвостом, как кошка играет с мышью. Наигравшись, кит напал снова, расколов нос вельбота. Пока кит кружился вокруг, матросы схватили штоки, натягивавшие концы парусов, и принялись бить кита в бок. Чейз подошел как раз в тот момент, когда им удалось отогнать кита прочь. Лодка Полларда начала тонуть, и он приказал перегрузить провиант в другие лодки. Всю ночь три лодки бок о бок качались на волнах, и, слепо вглядываясь в кромешную тьму, люди видели там воплощения своих страхов.

Всю неделю они сражались со встречным ветром, спасали испорченный водой провиант, заделывали течь. Еще одна атака кита стала последней каплей: «казалось, судьба ожесточенно и непрестанно преследует нас, подвергая все более суровым испытаниям». Взгляды людей блуждали по черной водной глади в ожидании возвращения кита. «Мы боялись, что кит атакует нас снова. Нападет на другую лодку и уничтожит нас». Лишившись судна, служившего им убежищем, охотники стали добычей. На следующее утро они на скорую руку отремонтировали вельбот Полларда, прибив тонкие деревянные полосы по внутренней стороне поврежденного участка. Вельботы снова легли на курс. Теперь их гнал сильный юго-восточный ветер. В тот день матросы в лодке Чейза впервые начали страдать от жажды. Пить хотелось так, что невозможно было думать ни о чем другом. И, несмотря на то что губы были пересушены, люди все говорили и говорили о воде. Причину своих страданий они осознали не сразу.

Накануне они ели хлеб, подмоченный в соленой воде. Хлеб, который они тщательно высушили на солнце, сохранил в себе всю соль. И без того обезвоженные люди лишь подливали масло в огонь своей жажды. Чтобы выводить соль, их почки должны были как-то изыскивать в организме лишнюю воду. Началась гипернатримия. Избыточное количество натрия в организме вызывало мышечные судороги. «Жажда справедливо считается одним из самых тяжких страданий, – писал Чейз. – Ничто не сравнится с безумием жажды». Чейз утверждал, что только тогда, на шестой день их плавания, двадцать восьмого ноября, они узнали, «что такое настоящие страдания».

Даже после того, как они поняли, что все их страдания из-за хлеба, экипаж первого помощника решил не отказываться от подпорченной пищи. Хлеб в самое ближайшее время мог стать совсем несъедобным, а они рассчитывали, что провизии хватит на шестьдесят дней. «Мы решили терпеть муки, пока у нас были силы и выносливость, – писал Чейз, – и надеялись, что станет легче, когда испорченная пища, наконец, закончится».

На следующий день стало ясно, что дни и ночи в открытом океане не пошли вельботам на пользу. Швы расходились, и то и дело нужно было чинить то одну, то другую лодку. Самой пугающей была ситуация на борту у Чейза, но первый помощник не сдавался. С молотком в руке он бросался чинить малейшие повреждения. «Активный и предприимчивый, – вспоминал Никерсон, – первый помощник не давал отстать ни одной доске, забивая гвозди, где только было можно». Эта постоянная суета отвлекала экипаж от того бедственного положения, в котором они находились. Их лодка была в худшем состоянии, но у них был лидер, посвятивший себя ее ремонту и делавший все, что было в его силах.

В то утро рядом вновь появилась стая дельфинов, которая сопровождала путешественников большую часть дня. Нанизав на крючок кусок белой тряпки, матросы, по словам Никерсона, «приложили все усилия, чтоб подманить их поближе к борту». Но дельфины проявили не меньшее упорство и не клюнули на приманку.

К следующему дню голод стал почти так же невыносим, как и жажда. Впервые с тех пор, как они покинули «Эссекс», погода была хорошей, и Чейз предложил «успокоить голодное урчание животов», съев одну черепаху. Все охотно согласились, и в час пополудни Чейз начал разделку. Они опрокинули черепаху на спину. Пока матросы держали ее за лапы, Чейз перерезал ей горло, вскрыв вены и артерии по обе стороны позвоночника. Никерсон писал: «Казалось, все только и ждали, когда же можно будет припасть к крови, побежавшей из шеи принесенного в жертву животного». Пить ее нужно было до того, как она загустеет.

Они собрали кровь в ту же оловянную чашку, в которую наливали воду. Несмотря на ужасную жажду, некоторые матросы так и не смогли заставить себя пить кровь. Чейз заставил себя воспринимать кровь как лекарство «для воспаленного нёба». Все, однако, были готовы есть. Чейз вонзил нож в кожистую плоть у основания шеи и сделал надрез по окружности всего панциря. Это далось ему с трудом, но в конце концов они смогли вынуть мясо и внутренности. С помощью трутницы, сохранившейся в одном из бочонков с инструментами, матросы развели огонь прямо в панцире и приготовили черепаху, «и кишки, и все прочее».

Проведя десять дней на одном хлебе, люди жадно набросились на мясо. Их зубы разрывали сочную плоть, а теплый мясной сок бежал по лицам, покрытым слоем соли. Инстинкты подсказывали им, какие самые питательные части у черепахи. Богатые полезными веществами сердце и печень Чейз назвал «невыразимо прекрасной пищей». Голод был так силен, что, начав есть, люди уже не могли остановиться. Средних размеров черепаха предоставила бы каждому в шлюпке около трех фунтов мяса, фунт жира и, по крайней мере, полчашки крови. Все это составляло свыше четырех с половиной тысяч калорий – все равно что хороший ужин в День благодарения. И для оголодавшего человека, за прошедшие десять дней съевшего всего четыре фунта хлеба, это было чрезвычайно много. Общая обезвоженность организма не позволяла желудку выделять достаточно пищеварительного сока. Но ни Чейз, ни Никерсон ни разу не упоминали, чтобы хоть кто-нибудь решил припасти черепашье мясо на следующий день. Изголодавшиеся люди не могли отказаться даже от части этого пиршества.

«Мы, наконец, насытились, – писал Чейз, – и я почувствовал себя намного лучше». Только теперь они поняли, что вместо того, чтобы ограничиваться всего двумя черепахами, им нужно было найти, забить и приготовить любую тварь, выжившую после крушения.

Впервые за несколько дней было достаточно ясно, чтобы произвести вычисления и определить координаты. Калькуляции Полларда показали, что они приближались к восьми градусам южной широты. С момента крушения они прошли почти пятьсот миль и, если судить только по пройденному расстоянию, двигались с опережением планируемых сроков. Тем вечером среди костей и обугленного панциря Ричард Петерсон вновь возносил молитвы Господу.

Следующие три дня погода оставалась тихой и ясной. Ветер сменился на северный, и китобои снова шли прямо к Перу. Полные животы склоняли их к мысли, что «возможно, все было не столь ужасно, как могло показаться поначалу». Никерсон отмечал, что «охватившая их лень и беспечность казались странными для людей в таком отчаянном положении». Только жажда не давала им забыться окончательно. Чейз писал, что, даже наевшись черепахового мяса и выпив крови, они все еще страстно желали сделать хоть глоток прохладной воды. «Если бы не муки жажды, то мы наслаждались бы покоем и прекрасной погодой».

Третьего декабря, в воскресенье они съели последний хлеб. Для людей в лодке Чейза это был поворотный момент. Сначала они не заметили особой разницы, но чем дольше они ели галеты, тем меньше их мучила жажда. Люди все так же были сильно обезвожены, но теперь они не ели пропитанный солью хлеб. Вечером, после того, как в лодке Чейза состоялось «ежедневное молитвенное собрание», сгустились тучи, и стало совсем темно. Где-то в течение этих десяти часов они потеряли лодку Джоя. Ее исчезновение было столь внезапным, что Никерсон боялся, «как бы лодка не пошла ко дну». Поллард сразу же повесил на верхушку мачты фонарь, а вся его команда вглядывалась во тьму в поисках пропавшего вельбота. Где-то через четверть мили они увидели слабый огонек, мерцающий во мраке. Это был фонарь Джоя. Три лодки снова воссоединились.

Еще через две ночи потерялся Чейз. Вместо того чтобы зажечь фонарь, первый помощник выстрелил из пистолета. Вскоре после этого из темноты появились Поллард и Джой. Той ночью капитан и помощники договорились, что, если их снова разбросает в разные стороны, они не будут пытаться найти друг друга. На поиски уходило слишком много времени. А если бы одна из лодок перевернулась или была сильно повреждена, едва ли две другие могли бы ей как-то помочь. Все три лодки были и так перегружены. Они не смогли бы принять на борт хоть что-нибудь еще, не рискуя пойти на дно.

Случись что, и им пришлось бы веслами отталкивать от своих бортов людей с затонувшей лодки. Все это прекрасно понимали и сошлись во мнении, что дальше нужно действовать в одиночку. Но их «небывалая тяга друг к другу», по словам Чейза, была настолько сильной, что никто не решался пуститься в самостоятельное плавание первым. Этот «отчаянный инстинкт» побуждал их «цепляться друг за друга, даже когда сами они едва оставались на плаву».

Восьмого декабря, на семнадцатый день плавания, разбушевался шторм. Ветер стегал дождем, доходя порой до скорости в сорок-пятьдесят узлов. Это была сильнейшая буря за все время путешествия, и матросы не только убрали паруса, но и разобрали мачты. Огромные волны вздымались гигантскими гребнями, и ветер взбивал пену на их вершинах.

Несмотря на ужасающие условия, люди пытались собрать в паруса дождевую воду, но скоро поняли, что паруса насквозь пропитаны солью и собранная вода не отличается на вкус от морской. Среди огромных волн лодки стали полностью неуправляемыми. «Море вскипало до невиданных высот, – вспоминал Чейз, – и каждая набегающая волна казалась последней». Не оставалось ничего другого, как только лечь на дно вельбота и «с твердостью и самообладанием ждать надвигающейся беды». Бурные ветры в Тихом океане могут поднимать волны высотою до сорока футов, но огромные размеры волн на самом деле играли на руку терпящим бедствие людям. Перескочив через гребень, вельботы на какое-то время оказывались под защитой самой волны. Отвесные стены воды за бортом выглядели устрашающе, но ни одна из них не разбила лодку и не пустила ее на дно.

Едва ли кто-то «не испытавший подобного» может представить себе, что такое «непроглядная тьма», писал Никерсон. Темнота эта была тем ужасней, чем ярче сверкали молнии, окутывавшие лодки потрескивающими сполохами огня. Лишь к полудню следующего дня ветер утих настолько, что люди осмелились приподнять головы. Это было невероятно, но все три лодки все еще находились рядом друг с другом. «Лишь по промыслу Божьему мы пережили ту ночь, – писал Чейз. – Нет никакого разумного объяснения тому, что такие крохотные существа, как мы, могли выжить, пройдя сквозь горнило бури».

Они не спали всю ночь. Каждый верил, что не доживет до утра. Когда Чейз приказал устанавливать мачты, чтобы возобновить плавание, люди зароптали. «Моя команда была так подавлена, – вспоминал Чейз, – что даже страх смерти не мог заставить их приняться за работу».

Но Чейз был неумолим. «С большим трудом» еще до восхода солнца он заставил матросов вновь поставить мачты и установить зарифленный грот и кливер. Когда солнце поднялось, все три лодки снова шли под парусами. При свете дня китобои «вновь увидели печальные лица своих компаньонов». Пока они плыли к югу, еще не утихшие после большого шторма волны били в борта, расширяя щели. Приходилось постоянно вычерпывать воду. Для изможденных, мучимых жаждой людей это стало «назойливой и чрезвычайно утомительной задачей». В полдень субботы, девятого декабря они вновь провели ориентировку по солнцу. Согласно вычислениям, они находились на семнадцати градусах сорока минутах южной широты. За семнадцать дней, проведенных в море, они прошли больше, чем рассчитывали, и покрыли уже почти тысячу сто морских миль. Но из-за сильных восточных ветров они теперь были дальше от побережья Южной Америки, чем в самом начале своего путешествия.

Потерпевшим крушение оставалось пройти почти три тысячи миль. Их мучили голод и жажда. Их лодки дали течь. Но выход все еще оставался. На третьей неделе путешествия они прошли мимо Островов Общества. Если бы они взяли курс на запад и держались семнадцати градусов южной широты, то всего через неделю могли бы высадиться на Таити. Еще меньше времени занял бы путь до островов архипелага Туамоту. Вельботы шли бы с попутным ветром, и волны уже не били бы в борта так жестоко. Но, несмотря на все многочисленные неудачи, несмотря на все перенесенные страдания, Поллард, Чейз и Джой все так же держались первоначального плана. И Никерсон никак не мог понять почему.

«Это было либо глубочайшее невежество, либо преступная непредусмотрительность, стоившая жизни многим прекрасным морякам». Перенесенные страдания только укрепили решимость капитана и его помощников. Они должны были «достигнуть побережья» или умереть.

Глава восьмая

Сосредоточение

Четырьмя годами ранее, в тысяча восемьсот шестнадцатом, французский корабль «Медуза» налетел на банку неподалеку от западного побережья Африки. Судно перевозило колонистов из Сенегала, и скоро стало ясно, что лодок для всех недостаточно. Экипаж на скорую руку сколотил плот, использовав палубу и обшивку судна. Сначала капитан и офицеры, командовавшие лодками, начали буксировать плот. Но прошло совсем немного времени, и они решили обрезать буксировочный трос, оставив пассажиров на волю судьбы. На плоту находилось свыше ста пятидесяти человек и всего несколько бочек вина. В считаные часы он превратился в ад. Первая драка вспыхнула между пьяными солдатами и несколько более уравновешенными, но такими же отчаянными поселенцами. Две недели спустя, когда впередсмотрящий брига «Аргус» заметил плот, в живых там оставалось всего пятнадцать человек.

История «Медузы» стала мировой сенсацией. Двое из оставшихся в живых написали воспоминания, которые вдохновили Теодора Жерико на создание монументального полотна. В 1818 году воспоминания были переведены на английский и стали бестселлером. Но вне зависимости от того, знал экипаж «Эссекса» о судьбе «Медузы» или нет, каждый понимал, к чему может привести нарушение дисциплины. Девятого декабря в одиннадцать ночи они потеряли лодку Полларда. Люди на двух других лодках не представляли, что будут делать без своих компаньонов, но, сколько бы они ни кричали, ответа не было. Чейз и Джой устроили совет. Оба знали уговор: если одна из лодок потерялась, остальные две должны следовать прежним курсом и не пытаться искать пропавшую команду. «Но мы решили предпринять кое-что, – вспоминал Чейз, – и если бы наша попытка не дала немедленного результата, мы тут же двинулись бы дальше».

Чейз и Джой убрали паруса и принялись ждать. Минуты тянулись мучительно долго, Чейз зарядил пистолет и выстрелил. Ответа не было. Лишь спустя два часа командиры обеих лодок решили вновь поднять паруса, смирившись с тем, что не увидят больше ни капитана, ни его экипаж. Но на следующее утро милях в двух впереди кто-то заметил парус. Чейз и Джой немедленно поменяли курс, и три команды вскоре воссоединились. В который раз их судьбы, по словам Чейза, «невольно пересеклись». Именно в этот, восемнадцатый день путешествия голод и жажда стали особенно невыносимы. Даже Чейз, стоически переживавший все лишения, признавался, что «испытывал желание нарушить уговор и вскрыть запасы». Но тронуть их было равносильно смертному приговору. «Стоило немного подумать, чтобы понять, как глупо и бессмысленно было тратить еду. Все, что нам оставалось, – печальное удовлетворение собственной выдержкой».

Просто чтобы быть уверенным, что никто не таскает еду тайком, Чейз перепрятал всю еду в свой сундук. Засыпая, он клал на него руку или ногу. Еще он держал рядом заряженный пистолет. Для квакера из Нантакета это была небывалая демонстрация силы. Никерсону казалось, что первый помощник готов был защищать провиант «ценою собственной жизни». Чейз решил, что, если кто-нибудь захочет оспорить установленную норму, он скорее разломит и отдаст всем собственную галету, чем пустит их к запасам. Он готов был даже на такие «убийственные» жертвы.

Тем днем шлюпки окружила стая летучих рыб. Четыре рыбины прыгнули прямо в руки матросов с лодки Чейза. Одна шлепнулась на ноги Чейзу, и, не думая, он тут же сожрал ее целиком, с чешуей и всем прочим. Пока остальной экипаж дрался за три оставшиеся рыбины, Чейз вдруг понял, что впервые с момента крушения «Эссекса» смеется над «отчаянными попытками пятерых моих товарищей заполучить себе рыбину». Первый помощник еще мог настаивать на дисциплине, когда дело касалось рыбы и воды, но когда добыча валилась на них прямо с неба, каждый был сам за себя.

На следующий день ветер стих практически полностью, и Чейз предложил съесть вторую черепаху. Как одиннадцатью днями ранее, «обильная трапеза насытила нас и привела в хорошее расположение духа». Все три следующих дня ветер оставался слабым. Стало жарко, и люди томились под ярким солнцем. «Не было никакой возможности укрыться от палящего солнца, – писал Никерсон, – наши страдания стали совсем невыносимы, а крохотной порции воды едва хватало для поддержания жизни».

В среду тринадцатого декабря вдруг подул северный ветер и «принес некоторое облегчение». Теперь они снова могли держать курс прямо к берегам Южной Америки. В полдень китобои сориентировались по солнцу и выяснили, что достигли двадцати одного градуса южной широты. Они оказались, по крайней мере, на пять градусов, или на триста морских миль, ниже тех ветров, которые должны были гнать их на юго-восток. Но капитан и его помощники предпочитали верить, что им «удалось уйти из зоны пассатов, и теперь с попутными ветрами они достигнут земли раньше, чем ожидали».

Однако, когда на следующий день северный бриз стих, их разочарованию не было предела: «Увы! Все наши надежды испарились как сон, а нас ждало тяжелое пробуждение». После трехдневного штиля мрачные мысли стали еще черней. Солнце пекло и слепило глаза. «Погода, внезапное крушение надежд, подавленное настроение – все это вновь наполнило души мрачными предчувствиями».

К четырнадцатому декабря, на двадцать третий день после крушения «Эссекса», они стремительно приближались к точке невозврата и по-прежнему стояли в штиле за сотни миль до цели. Теперь, если они все еще надеялись достичь побережья, им уже не стоило рассчитывать на шестьдесят дней. Чейз объявил своему экипажу, что урезает ежедневную порцию вполовину, до трех унций галет. Он внимательно смотрел на свою команду, боясь неповиновения. «Но никто не возразил на это условие, – писал Чейз, – все смирились с суровой необходимостью, проявив замечательную силу духа и сдержанность». Однако, даже рискуя остаться без пресной воды, Чейз не мог урезать ежедневную порцию в полпинты. «Жажда становилась страшнее голода, – писал он, – и даже такого количества воды едва хватало, чтоб хоть ненадолго смочить губы».

В 1906 году У. Дж. Макги, директор музея в Сент-Луисе, опубликовал одно из самых детальных исследований о разрушительной силе обезвоживания. Исследование Макги описывало то, что случилось с Пабло Валенсио, сорокалетним моряком, подавшимся в старатели. Семь суток он провел в пустыне Аризоны без капли воды. Все, что он пил в эти дни, – немного жидкости, извлеченной из скорпиона, да собственная моча. Экипаж «Эссекса» был уже на полпути к подобным крайностям. «Ничто не могло облегчить жажду», – вспоминал Чейз. Они знали, что от морской воды им станет только хуже, и все равно некоторые набирали ее в рот, надеясь, что так их тело получит хоть немного жидкости. От этого жажда становилась лишь сильнее. Как и Валенсио, они пили собственную мочу. «Наши страдания во время штиля, – писал Чейз, – почти лишили нас веры».

Моряки с «Эссекса» впали в состояние, которое Макги называл «ватный рот». Слюна стала вязкой и мерзкой на вкус. Язык непрестанно цеплялся за зубы и нёбо. Но, хотя речь причиняла им неимоверные страдания, они все продолжали и продолжали говорить, жалуясь на жажду, пока не отказывали связки. В горле стоял ком, и приходилось постоянно сглатывать в тщетной попытке избавиться от него. Голова трещала, боль отдавалась в шею. Казалось, что кожа туго натянута на лицо. Слух нарушился, у многих начались галлюцинации.

После этого наступает момент, когда прекращается слюноотделение. Язык деревенеет и, по словам Макги, превращается в «бесчувственную колоду, качающуюся на все еще мягком корне и бьющуюся о зубы, словно посторонний предмет». Человек уже не может говорить, только стонет. Потом приходит «кровавый пот», и еще живой организм вступает в фазу «быстрой мумификации». Язык раздувается так, что упирается в нёбо. Веки начинают трескаться, и человек плачет кровавыми слезами. Горло опухает, и человек задыхается. Наконец, поскольку солнце все так же жжет тело, испаряя из него последнюю влагу, человек превращается в «живой труп» – именно в таком состоянии Макги нашел Пабло Валенсио, едва ползущего по пустыне.

Губы его исчезли, как будто их и не было, остались лишь тонкие закраины почерневшей кожи. Зубы и десны обнажились, словно у освежеванного животного, а плоть стала черной и сухой, как кусок вяленого мяса. Нос высох. Осталась едва половина от его прежней длины. Ноздри почернели. Глаза запали в глазницы, словно улитки в раковины, и гноились. Кожа приобрела кошмарный багряный оттенок, а местами стала пепельно-серой, с большими мертвенно-белыми пятнами и полосами. Руки и ноги были сплошь исцарапаны, ведь Валенсио полз по колючкам и острым скалам, но даже самые свежие царапины не кровоточили.

Благодаря ежедневной половине пинты воды люди с «Эссекса» еще не дошли до такого состояния, но двигались к нему верной дорогой. Солнце жарило так, что трое из лодки Чейза решили перегнуться через планшир и обмыть свои покрывшиеся волдырями тела. Но как только первый из моряков перегнулся через борт, он тут же вскрикнул. По его словам, днище их лодки было покрыто крохотными моллюсками. Он тут же схватил одного и съел, и это была «самая чудесная пища в мире».

На самом деле это были не моллюски, а «морские уточки». В отличие от беловатых, конусообразных моллюсков, которых часто можно увидеть на сваях причалов или на днище кораблей, «морские уточки» – длинные моллюски с темно-коричневой раковиной и мясистой, розовато-белой шейкой. В Средние века существовало поверье, что эти «уточки», вырастая до определенных размеров, превращаются в настоящих уток и улетают. Сегодня Береговая охрана использует «морских уточек», чтобы по их размерам определять, сколько времени судно провело в море. Они могут вырасти до половины фута в длину. Но «уточки» на лодке Чейза едва ли были больше нескольких дюймов. И вскоре все шестеро, перегнувшись через борт, общипывали днище лодки, «жадно» запихивая добычу в рот. «Морские уточки» долго считались деликатесом в Марокко, Португалии и Испании. Сегодня в штате Вашингтон налажено их промышленное производство. Ценители, которые едят их, только сняв верхнюю кожицу, сравнивают вкус с крабом, омаром или креветками. Люди с «Эссекса» были не так привередливы и съели все, за исключением раковин.

«Утолив первый голод, – писал Чейз, – мы собрали оставшееся и сделали небольшой запас». Неожиданной проблемой стало само возвращение ныряльщиков на борт. Они были слишком слабы, чтобы подтянуться, опершись о планшир. К счастью, в лодке оставались три матроса, которые не умели плавать. Они перетащили ныряльщиков через борт. Китобои планировали оставить «морских уточек» на следующий день, но уже через полчаса не могли спокойно смотреть на лакомые кусочки и в итоге съели их все. Летучие рыбы да «морские уточки» – это было все, что команде «Эссекса» удалось добыть из океана. Этим людям катастрофически не повезло с рыбалкой, а от этого зависела участь многих переживших крушение. В своих поисках попутного ветра нантакетцы зашли в одну из самых бесплодных частей Тихого океана.

В океане живым организмам нужна питательная среда, в которой мог бы развиваться фитопланктон, основа пищевой цепочки. Источником питательных веществ может служить либо земля, либо реки и течения, несущие органические материалы ко дну океана. Область, в которую направлялась команда «Эссекса», лежала так далеко от Южной Америки, что единственными источниками питательных веществ могли стать только придонные флора и фауна. Холодная вода плотнее теплой, и, когда наступают прохладные зимние месяцы, она опускается, выталкивая на поверхность более теплые и более насыщенные органикой придонные воды. Но в субтропиках в течение года температура колеблется не сильно. В результате теплый верхний слой и холодный нижний никогда не смешиваются, а количество питательных веществ у поверхности всегда остается очень низким.

За несколько последующих десятилетий моряки усвоили, что в этой части Тихого океана почти не встретишь ни птиц, ни рыбу. В середине девятнадцатого века Мэтью Фонтэн Мори собрал полный справочник ветров и течений, основанный преимущественно на тех данных, которые собрали китобои. На его карте Тихого океана обозначено большое овальное пятно, протянувшееся от нижней границы Дальних пастбищ до южной оконечности Чили. Это «пустынные области». Здесь, по словам Мори, «моряки свидетельствуют об отсутствии жизни как в воде, так и в воздухе». И три вельбота были теперь в самом сердце этой пустыни. Как Пабло Валенсио, они шли в собственную долину смерти.

Штиль продлился до пятнадцатого декабря, это был двадцать четвертый день испытания. Несмотря на отсутствие ветра, лодка Чейза все быстрей набирала воду. В поисках течи матросы снова подняли доски настила. На этот раз отстала доска у киля, практически на самом дне. Если бы «Эссекс» был цел, они могли бы просто поднять лодку на палубу, перевернуть ее и прибить доску. Но посреди океана люди никак не могли подобраться к днищу. Даже Чейз, которого Никерсон называл не иначе как «доктором» вельбота, не мог найти решения.

Немного подумав, двадцатиоднолетний гарпунер Бенджамин Лоуренс выдвинул рискованную идею. Он обвяжет веревку вокруг пояса и поднырнет под лодку с топором. Пока Чейз будет забивать гвоздь изнутри, он прислонит топор к доскам снаружи. Как только кончик гвоздя достал бы до топора, он загнулся бы крючком, снова вонзившись в лодку. Чейз последним ударом догнал бы шляпку, и доски снова были бы плотно пригнаны друг к другу. Этот способ был хорошо известен. Обычно его выполняли с помощью специальных инструментов. Но у потерпевших крушение был только топор.

Пока был цел «Эссекс», Чейз ставил под сомнение способности Лоуренса, и гарпунер был вынужден отдать придирчивому первому помощнику свой гарпун. Теперь все поменялось, и в руках Лоуренса было спасение Чейза и всей команды. Чейз охотно одобрил план, и вскоре Лоуренс прыгнул за борт и прижал топор к дну лодки. Как он и предполагал, отошедшая доска плотно встала на место. Даже Чейз вынужден был признать, что «результат превзошел ожидания».

Жара и штиль продолжались и весь следующий день. Спокойное море «невероятно выматывало и угнетало». У многих от жажды начались галлюцинации. «Это доставило нам много неприятных моментов, – вспоминал Чейз. – К унылому виду безветренного моря добавились крики, призывы о помощи и просьбы облегчить непрекращающиеся страдания». Потребность в действии усилилась, когда китобои сориентировались по солнцу и поняли, что за прошедшие сутки отдрейфовали на десять миль назад.

Повсюду, до самого горизонта, словно дно сияющей синей миски, блестела спокойная океанская гладь. Во рту пересохло так, что люди не могли говорить, не то что петь гимны. Молитвенные собрания сами сошли на нет. В то воскресенье люди тихо сидели в лодках, отчаянно желая избавления от страданий и зная, что дома, на Нантакете, тысячи людей сидят на деревянных скамьях, ожидая проявления Божьей воли.

Квакеры всегда стремились к сосредоточению, отсекая все мирское в поисках божественного духа. Когда кто-либо хотел выступить с проповедью, он начинал говорить нараспев, полурыдая и лишь изредка возвращаясь к нормальной речи. Хотя среди команды «Эссекса» было всего несколько по-настоящему религиозных квакеров, каждый, кто родился на Нантакете, хоть раз был на молитвенном собрании. Обычаи таких встреч были частью их общего культурного наследия.

До сих пор только афроамериканцы, и в особенности – шестидесятилетний Ричард Петерсон, проводили время в молитвах. В море это было обычным делом. Белые матросы поглядывали на черных и перенимали их евангелистский стиль, находя в нем источник духовной силы, особенно во время тяжких испытаний. В 1818 году капитан судна, давшего течь в разгар североатлантического шторма, умолял чернокожего повара, прихожанина Баптистской церкви в Нью-Бедфорде, просить Господа о помощи от имени всей команды. Повар бросился на колени посреди палубы и «неистово молил Бога спасти и защитить от ярости шторма». Судно вышло из бури без потерь.

Но в тот день под палящим солнцем именно Поллард начал говорить о Боге. Его голос был едва слышен. Преодолевая спазмы пересушенного горла, капитан прохрипел, что пришла пора самим позаботиться о себе. Он велел дать каждому двойную порцию еды, чтобы ночью матросы могли грести «до тех пор, пока с той или другой стороны не подует ветер».

Все тут же согласились с предложением. Наконец-то, после стольких дней бездействия, когда ничто не могло отвлечь людей от жажды и голода, у них нашлось хоть какое-то занятие. Они съели хлеб и прочувствовали каждую каплю воды, оросившую их иссушенные рты. Они с нетерпением ждали ночи. Обычно умение грести определяло ценность каждого человека на китобойном судне. Любая команда гордилась своей способностью грести легко и быстро по многу часов подряд, и ничто не доставляло такой радости, как соревнования между вельботами. Но той ночью соперничество, если оно вообще было, скоро утихло. Подростки и юноши гребли, как старики, стеная и содрогаясь от каждого удара весел. За прошедшие недели они изглодали себя. Даже сидеть на жестких скамьях было пыткой. Исхудавшие, похожие на палки руки с трудом удерживали весла, люди едва могли грести. После того как один из них упал в обморок, матросы поняли, что не смогут больше выдержать подобного напряжения.

«Мы почти не сдвинулись с места, – вспоминал Чейз. – Голод, жажда и длительное безделье так ослабили нас, что за три часа сдались даже самые стойкие. И мы отказались от принятого плана». Воздух клокотал в горле и легких, когда они легли на дно лодки, пытаясь отдышаться. Людям было невыносимо жарко, но на сухой, истончившейся коже не проступило ни капли пота. Когда дыхание стало тише, они еще раз поразились тишине безветренного и пустого океана. Но на следующее утро что-то изменилось. Послышался шелест воды, и впервые за пять дней они почувствовали ветер на лицах. И хотя ветер им не сопутствовал, а дул на юго-восток, люди приветствовали его «с почти бешеным чувством благодарности и восторга».

К полудню ветер усилился, взял еще южнее, и они снова были вынуждены убрать паруса и мачты. Но к следующему дню ветер стих настолько, что матросы опять подняли паруса. Несмотря на перемену в погоде, та ночь, по воспоминаниям Чейза, стала «одной из самых грустных ночей во всем перечне наших страданий».

Теперь они знали наверняка, что, даже если ветер будет все время дуть на запад, им не хватит пресной воды, чтобы продержаться те тридцать или даже больше дней, необходимых, чтобы добраться до побережья Чили. Мучения становились все нестерпимей. Как будто жажда и голод отравили людей. Рот был полон вязкой и горькой, «невыносимой на вкус» слюны. Волосы начали выпадать клочьями. Кожа была обожжена и покрыта ранами, так что каждая капля морской воды жгла ее словно кислота. И самое странное: когда глаза запали, а скулы выступили четче, все люди стали похожи друг на друга, словно зеркальные отражения, затертые до неузнаваемости голодом и жаждой.

В эту долгую, мрачную неделю китобои пытались поддерживать себя своего рода молитвой: «“страдание и терпение” не сходило с наших губ, – вспоминал Чейз, – и “решимость”, решимость настолько сильная, что ее хватало на то, чтобы цепляться за крупицы надежды, пока мы могли еще дышать». Но к ночи девятнадцатого декабря, почти через месяц после крушения, несколько матросов все же сдались. Чейз видел это «в их слабом духе и поникших плечах» – «крайнее безразличие к собственной судьбе». День, два, и эти люди, возможно, умерли бы.

Следующее утро началось, как и многие другие. Никерсон вспоминал, что часов в семь они «сидели на дне своей небольшой лодки, тихие и удрученные». Девятнадцатилетний Уильям Райт из Кейп-Кода встал, чтобы размять ноги. Он бросил взгляд вперед, потом всмотрелся пристальнее.

«Земля!» – закричал он.

Глава девятая

Остров

Люди в лодке Чейза все как один уставились вперед. Изнуренные голодом и жаждой, ослепленные блеском солнца и моря, они и раньше видели миражи. Матросы боялись, что и эта земля – призрак. Но все они видели вдалеке белый песчаный пляж. «Это было не видение, – писал Никерсон, – это был настоящий остров». Даже те, кто уже совсем пал духом, воспряли к жизни. «Все тут же очнулись, – вспоминал первый помощник, – будто от удара тока. И вновь нами овладел небывалый порыв. Мы очнулись от летаргии чувств и, казалось, родились заново». На первый взгляд остров жутким образом походил на их родной Нантакет: невысокий и песчаный, покрытый зеленью. Чейз назвал его «отрадой для измученного взора». Никерсон тут же решил, что «это конец всем нашим злоключениям и страданиям». «Никогда больше я не видел ничего более красивого», – писал он.

Прошло немного времени, и землю заметили на двух других лодках. С пересушенных губ срывались невольные крики радости. «Нельзя описать словами, – писал Чейз, – что мы чувствовали. Новую надежду, страх, благодарность, удивление и ликование – все пронеслось через нас, придав нам сил». К одиннадцати часам они подошли к острову на четверть мили. Теперь они видели, что это был не песок, а камни, тридцатифутовые отвесные скалы. Если не считать их, поверхность острова была на удивление плоской и покрытой свежей зеленью. Это был добрый знак, свидетельствующий об источниках пресной воды. Поллард и Чейз изучали каждый свою копию «Навигатора» Боудича.

Судя по предыдущим наблюдениям, это должен был быть остров Дюси, расположенный на двадцати четырех градусах двадцати минутах южной широты и ста двадцати четырех градусах сорока минутах западной долготы. Проведя месяц в море, пройдя не меньше полутора тысяч морских миль, китобои оказались дальше от побережья Южной Америки, чем в начале своего путешествия.

Но сейчас люди боялись, что остров может быть населен. «В нашем тогдашнем состоянии, – писал Никерсон, – мы едва ли смогли бы сопротивляться местному населению». Держась в сотне ярдов от берега, они начали огибать остров. «Мы часто стреляли из пистолета, – вспоминал Никерсон, – когда проходили рядом с долиной или леском, чтобы местные жители вышли полюбопытствовать и обнаружили себя. Но никто так и не появился». Остров был неправильной формы, продолговатый, около шести миль в длину и трех – в ширину, обрамленный зубчатыми скальными выступами и коралловыми рифами. Все три лодки медленно приближались к северной его оконечности. И остров укрыл их от юго-восточного ветра. Следуя изгибам береговой линии, путешественники нашли самый большой пляж острова. «Он казался самым многообещающим из всего, что мы видели, – писал Никерсон. – Тут мы могли попытаться пристать к берегу». Но сперва Чейз решил предпринять разведывательную экспедицию, а все три лодки должны были стоять поодаль, на случай, «если дикари засели в засаде».

С мушкетом в руке и в сопровождении двух человек Чейз высадился на большой валун. Добираясь до берега, они выбились из сил. «Когда мы дошли до пляжа, – вспоминал первый помощник, – нам нужна была хоть минута передышки, и мы легли прямо там, чтобы дать отдых своим ослабевшим телам». Они лежали на жестком коралловом песке, упиваясь открывающимся видом, наслаждаясь звуками потрясающе красивого острова. Утесы позади них были усеяны цветами, кустами, травами, лозой. Там порхали птицы. Их ничуть не пугало присутствие людей. После целого месяца лишений и страданий китобоев ждал «роскошный банкет». Чейз был убежден в этом. Но сначала им нужно было найти пресную воду.

Пошатываясь, они разошлись в разные стороны. В небольшой бухточке шомполом своего мушкета Чейз загарпунил восемнадцатидюймовую рыбину. Он тут же сел, чтобы съесть ее. Два его компаньона присоединились и уничтожили рыбу меньше чем за десять минут. Не осталось ничего, «ни костей, ни кожи, ни чешуи».

Теперь путешественники почувствовали в себе силы, чтобы подняться на утесы, где, как им казалось, можно было найти источник пресной воды. Но вместо влажных скал они нашли там лишь мертвый, иссушенный коралл. Пав духом, Чейз понял, что подняться по скалам выше он уже не сможет.

Эйфория первых нескольких часов сменилась трезвым осознанием факта: этот коралловый остров мог существовать и без пресной воды. И если это было действительно так, то с каждой минутой, проведенной здесь, их шансы выжить становились все меньше. И как ни велико было искушение хоть одну ночь провести на твердой земле, Чейз все же предпочел бы немедленно отправиться в дальнейшее плавание к побережью Южной Америки. «Я ни на минуту не забывал о главном шансе на спасение, который, я чувствовал, у нас еще был: или идти к побережью, или натолкнуться на другой корабль».

Когда он вернулся на пляж, один из матросов принес добрые вести. Он нашел расселину в скале, откуда тоненькой струйкой сочилась вода. Ее едва хватало, чтобы омочить губы. Вероятно, им стоило переночевать на острове, а весь следующий день посвятить поискам воды. Чейз и его товарищи вернулись к лодкам, и Чейз изложил Полларду свои соображения. Они решили высаживаться на берег. Лодки затащили на травянистый участок чуть ниже границы леса. «Мы перевернули лодки, – вспоминал Никерсон, – чтобы они защищали нас от возможных ночных опасностей и от утренней росы». Люди разбрелись по берегу и, наловив крабов и рыбы, собрались под лодками, съели свою добычу, а потом впервые за месяц вытянулись на земле во весь рост. Скоро их сморил сон. «Освободившись от трудов и опасностей, – писал Чейз, – мы наконец нашли душевное спокойствие и отдохновение».

Утро наступило быстро, и вместе с ним вернулись муки голода и жажды. Люди уже были так сильно обезвожены, что едва могли говорить. «Если б в самое ближайшее время мы не нашли воду, – писал Чейз, – мы были бы обречены». Они блуждали по пляжу, словно скелеты. Часто останавливались, чтоб отдышаться. Прислонялись то к дереву, то к скале. Пытались жевать зеленые восковые листья кустарников, но те были горькими на вкус. Матросы нашли птиц. Вынимали их прямо из гнезд, и те не боялись людей. В скальных расселинах росла трава, и когда люди жевали ее, та выделяла немного влаги. Но пресной воды нигде не было. Как только они пытались отдалиться от пляжа, то натыкались на горы мертвых кораллов, острых, как стекло. У многих матросов не было обуви, и они не могли уйти далеко от стоянки. Многие просто боялись, что не смогут вернуться до наступления ночи и «станут жертвами диких животных». Тем вечером, по словам Никерсона, люди возвращались в лодочный городок «в горе и отчаянии».

Но Поллард приготовил для них сюрприз. Капитан и его стюард, Уильям Бонд, целый день собирали крабов и птиц и к заходу солнца уже пожарили их. По словам Никерсона, «это была великолепная трапеза». До крушения корабля еда была причиной раздоров между Поллардом и экипажем. Теперь она объединяла их. И на этот раз владелец судна действительно служил своим людям. «Все уселись на мягкой зеленой траве, – вспоминал Никерсон, – и никакой другой банкет никогда не приносил нам такого удовольствия, как этот». В тот день Поллард сделал все, что мог, чтоб поддержать силы и моральный дух своих людей. Чейз же думал лишь о своем «главном шансе», о пути к Южной Америке. Как всегда нетерпеливый, он считал, что они лишь напрасно теряют время на этом острове. «Дела обстояли так, что мы просто не могли убедить себя остаться там подольше, – писал он. – Лишний день или даже час, проведенный там, мог стоить нам жизни». Тем вечером Чейз снова высказал Полларду свою обеспокоенность. «Я изложил капитану суть своих размышлений, и он согласился, что нам нужно предпринять решительные шаги».

Хотя Поллард и соглашался со своим первым помощником, капитан пытался остудить порывистость Чейза. Поллард говорил, что, не пополнив запасов воды, они все равно скоро умрут. И было бы ошибкой сразу же двигаться дальше, не убедившись, что на острове действительно нет источников. «После долгих обсуждений, – писал Чейз, – было наконец решено провести на острове еще один день и, если вода не будет найдена, на следующие сутки отправляться в путь».

Люди с «Эссекса» не знали, что спасение было всего в нескольких сотнях миль. Поллард и Чейз ошиблись. Это был не Дюси, а остров Хендерсон, входящий в ту же группу островов, лежащий на той же самой широте, но на семьдесят миль западнее. Оба острова – часть архипелага Питкерна, названного так по имени самого знаменитого из островов этой группы. Их история неразрывно связана с Нантакетом. В 1808 году капитан Мэйхью Фолджер, занимавшийся охотой на тюленя, наткнулся на эти острова (их местоположение было неверно обозначено во всех существовавших тогда навигаторах) и нашел ответ на загадку, девятнадцать лет занимавшую умы многих, – что же случилось с Флетчером Кристаном и «Баунти».

Мятежники с «Баунти» принялись бороздить просторы Тихого океана, бросив в 1789 году капитана Блая посреди океана. Они взяли на борт нескольких таитянских женщин и мужчин и наконец прибились к необитаемому острову в юго-восточной оконечности Полинезии. В 1820 году немногочисленное сообщество потомков мятежников процветало на острове Питкерн. Стоило пройти четыреста миль на юго-запад, путь занял бы всего несколько дней и потомки мятежников предоставили бы команде «Эссекса» и еду, и воду, в которой те так нуждались. Но Питкерн не был обозначен в «Навигаторе» Боудича. А даже если бы и был, едва ли они смогли бы обнаружить его. Они промахивались почти на сто миль всякий раз, как пытались определить свое местоположение.

Остров Хендерсона возник как коралловый атолл примерно триста семьдесят тысяч лет назад. Двадцать тысяч лет спустя вулканическая активность на Питкерне приподняла этот атолл. Сегодня утесы Хендерсона возвышаются на тридцать, тридцать пять ярдов и представляют собой высохшие окаменелости. Этот крошечный коралл, затерянный в океане, едва ли мог стать спасением для кого бы то ни было. В год на острове выпадает шестьдесят пять дюймов осадков. Не все они испаряются или стекают в океан.

Большая часть воды просачивается в почву и в слои окаменевшего коралла на глубину около фута над уровнем моря. Здесь залегают грунтовые воды. Пресная вода легче морской и собирается в форме купола или линзы в нижней оконечности острова. Но вся эта вода не могла спасти экипаж «Эссекса». На поверхности не было ни источников, ни ключей. Не раз Хендерсон соблазнял и обманывал путешественников. Никто не знал об этом, но в утесах в дальней части острова была пещера, где остались восемь человеческих скелетов. Медицинская экспертиза, проведенная в 1966 году, показала, что это были люди европейского происхождения, а значит, эти неизвестные, как и команда «Эссекса», стали жертвами кораблекрушения. Один из скелетов принадлежал ребенку возрастом от трех до пяти лет. Все эти люди умерли от обезвоживания.

На следующее утро, двадцать второго декабря, на тридцать первый день с начала путешествия, экипаж продолжил поиски воды. Некоторые, как Никерсон, полезли на утесы, другие исследовали скалы вдоль пляжа. Чейз вернулся туда, где за два дня до этого они видели воду. Скала лежала примерно в четверти мили от их лагерной стоянки, и с помощью топора и старого, заржавленного долота Чейз и два его товарища принялись углубляться в песок.

«Камень был очень мягким, – писал Чейз, – и скоро у нас была большая яма, но, увы, это ничего не дало». Пока солнце поднималось выше, Чейз все долбил скалу, надеясь дойти до грунтовых вод. «Но все мои надежды и усилия были тщетны, – вспоминал он, – наконец я бросил этот бесполезный труд и в отчаянии сел рядом». Тут он заметил нечто любопытное. Два матроса что-то тянули к лодкам. Он не мог поверить, что те собираются бежать. «Но вдруг в моей голове мелькнула мысль, – писал Чейз, – наверняка они нашли воду и теперь тащат бочонок, чтобы наполнить его». Никерсон заметил с утеса то же самое и бросился вместе со всеми к пляжу.

И действительно, матросы нашли ключ, бьющий из расселины в большой плоской скале. «Потрясение, которое я испытал, невозможно описать, – вспоминал Чейз, – я хотел и плакать, и смеяться одновременно».

К тому моменту, когда Чейз достиг источника, люди уже пили, торопливо глотая живительный нектар. Помня, что в их состоянии нельзя пить слишком быстро, Чейз приказал пить воду небольшими глотками, делая частые перерывы. Но жажда затмила людям разум, и некоторых пришлось просто держать силой. Несмотря на все старания командиров, некоторые матросы «неосмотрительно глотали воду, пока та не начинала литься обратно». Но мучительных судорог, о которых предупреждал Чейз, не было. «Вода лишь оглушила их, и остаток дня они провели в бездействии».

Когда все, наконец, напились, охватившему их удивлению не было предела. Им действительно невероятно повезло. Скала находилась ниже линии прилива и обнажалась только на полчаса. Во время прилива скала на шесть футов погружалась под воду. Собрав немного рыбы и птиц, матросы занялись ужином. Теперь, когда у них был надежный источник воды и некоторый запас пищи, они решили остаться на острове еще на какое-то время. По крайней мере, они могли восстановить там свои силы и отремонтировать лодки, подготовив их к заключительному переходу к берегам Южной Америки. Той ночью они решили остаться на острове еще дня на четыре и только потом окончательно определиться, «стоит ли оставаться тут дольше». Жажда поутихла, животы были полны, и китобои медленно дрейфовали в «самый приятный и восхитительный сон».

На следующий день в одиннадцать часов они возвратились к источнику. К этому времени скала уже обнажилась. Сперва вода была солоноватой, и они испугались, что источник не так уж надежен, но океан отступал, и вода становилась все чище. Набрав около двадцати галлонов воды, люди отправились на поиски пищи. Вечером охотиться было лучше всего. В это время мясистые белые птицы-фаэтоны размером с курицу возвращались на берег, чтобы накормить птенцов. Подкравшись, матросы просто били их палкой и без труда опустошали гнездо.

Не только люди охотились вечером на фаэтонов. Никерсон заметил птиц, которых назвал «воинственными ястребами». Ястребы не убивали фаэтонов. Они клевали их в спины и били крыльями, пока те не выпускали пойманную рыбу. Схватив рыбу, ястребы улетали прочь, оставляя «птенцов фаэтонов без ужина».