В сердце моря. Трагедия китобойного судна «Эссекс»

Чейз двинулся, чтобы швырнуть копье – кит все еще плыл у самого борта судна, – но заколебался. Он заметил, что плавники кита находятся в опасной близости от руля. Раненый кит мог легко разбить хрупкий рулевой механизм. Китобои были слишком далеко от суши, чтобы Чейз мог пойти на такой риск. Для первого помощника капитана такое проявление осторожности было совсем не типично. «Если б только Чейз мог предвидеть все, что произошло потом, – писал Никерсон, – он убил бы кита, не заботясь о рулевом механизме, и тем самым спас бы судно».

Кашалот удивительно приспособлен к лобовому столкновению с кораблем. Голова его составляет треть от всей длины тела, имеет квадратную форму, и резервуар для жира прекрасно амортизирует удар. Уже через минуту этот восьмидесятитонный самец оправился от тарана.

Стряхнув оцепенение, кит повернул, следуя направлению ветра, отплыл на расстояние в шестьсот ярдов. Там он начал клацать челюстями и бить хвостом, «как будто охваченный гневом и яростью», писал Чейз. Затем кит вновь устремился навстречу ветру. На высокой скорости он мчался наперерез «Эссексу». В паре сотен ярдов перед кораблем он остановился и развернулся в сторону судна. Боясь возможных пробоин в днище, Чейз велел матросам занимать места у насосов. «Пока я был занят этим, – вспоминал первый помощник, – кто-то крикнул в люк: “Он здесь! Он снова таранит нас!”» Чейз обернулся. Это видение «ярости и мести» преследовало его до конца дней.

Огромная, иссеченная шрамами голова, наполовину приподнятая над водой, и хвост, взбивающий океан в белую пену. Не более чем в сорока футах от них мчался кит, двигаясь со скоростью не меньше шести узлов. Чейз, надеясь «проскочить перед ним и избежать удара, который, несомненно, разбил бы корабль», крикнул Никерсону «Право руля!». Но менять курс было уже слишком поздно. С треском ломающегося дуба кит ударил корабль слева, чуть ниже якоря. На этот раз матросы были готовы к столкновению. Но сила удара заставила их содрогнуться с головы до ног, когда судно вдруг замерло, остановленное плоской китовой головой. Хвост существа продолжал работать, толкая двухсоттридцативосьмитонное судно назад, пока вода не покатилась через борт точно так, как это произошло во время крушения в Гольфстриме.

Один из тех, кто оставался на нижних палубах, выбежал наверх с криками: «Вода! Корабль заливает водой!» Одного взгляда в люк было достаточно, чтобы увидеть, что вода уже затопила нижнюю палубу, где хранились масло и провиант.

«Эссекс» прекратил свое движение назад. Теперь он погружался вниз. Кит, продемонстрировав превосходство над противником, прекратил таранить охваченный медью корпус и уплыл, чтобы уже никогда не вернуться.

Сперва затонул нос судна. Затопило каюту, в которой спали чернокожие матросы. Их сундуки и матрасы вынесло вместе с волной. Затем вода хлынула туда, где топили жир, наконец добралась до кают Никерсона и всех остальных членов экипажа. В конце концов под водой оказались даже каюты помощников и капитана.

Поскольку под палубой уже вовсю скрипело и булькало, чернокожий стюард Уильям Бонд сам вызвался несколько раз нырнуть в каюты Полларда и Чейза, чтобы вытащить их вещи, а также – поразительная предусмотрительность – навигационное оборудование. Тем временем Чейз и остальные освободили от креплений запасной вельбот и перенесли его ближе к середине судна.

«Эссекс» начал опасно крениться на левый борт. Бонд в последний раз нырнул под палубу. Чейз и прочие подтянули вельбот к краю палубы. Теперь от поверхности океана их отделяли всего несколько дюймов. Когда сундуки и прочее оборудование погрузили на борт, все, включая Бонда, забрались внутрь. Над ними трещали и раскачивались мачты. Когда «Эссекс» с ужасным всхлипом затонул, китобои едва отплыли на две длины вельбота.

Как раз в тот момент в двух милях впереди Овид Хендрикс, гарпунер на вельботе Полларда, случайно бросил взгляд через плечо. Он не поверил собственным глазам. Со стороны казалось, будто «Эссекс» опрокинулся под мощным ударом ветра – паруса трепало, пока реи погружались в воду.

«Смотрите! – закричал он. – Смотрите, что случилось с кораблем! Он опрокидывается!»

Но когда матросы обернулись на его крик, смотреть уже было не на что. «Общий крик ужаса и отчаяния сорвался с губ каждого, – писал Чейз, – когда они обернулись назад, тщетно ища корабль на просторах океана».

«Эссекс» исчез с линии горизонта. Два гарпунера тут же отпустили добычу, и лодки направились назад, туда, где должен был находиться «Эссекс». Все думали о том, что же случилось с судном. Никому и в голову не могло прийти, что все это «сделал кит». Вскоре они увидели корпус судна, опрокинутый набок и возвышающийся над водой, словно скала.

Когда Поллард и Джой подошли ближе, они увидели, что восемь человек, набившиеся в лодку Чейза, не отрываясь смотрят на затонувшее судно. «Каждый держал себя в руках, но все были очень бледны, – вспоминал Чейз. – Несколько минут прошло в полном молчании. Все, казалось, застыли в страхе».

С того момента, как кит пошел в первую атаку, и до бегства с тонущего корабля прошло не более десяти минут. И только малая часть этого времени понадобилась охваченным паникой людям, чтобы высвободить запасной шлюп из стойки на кватердеке. Обычно на это требовалось гораздо больше времени и работа всего экипажа. Теперь все они были здесь, в этой шлюпке, и у них не было ничего, кроме одежды. Не пробило еще и десяти утра. Только тогда Чейз понял, что за услугу оказал им Бонд. Он вытащил два компаса, две копии «Новой практической американской навигации» Натаниэля Боудича и два квадранта. Позже Чейз назвал все это «верным средством нашего спасения». «Без них, – добавил он, – все было бы совсем мрачно и беспросветно».

Никерсон же был охвачен горем. Он горевал не о себе, а о затонувшем судне. Гигантском черном корабле, который он так хорошо изучил и которому нанесли такой сокрушающий удар. «Перед нами лежал наш прекрасный корабль, поверженный и разбитый, – писал Никерсон, – а ведь всего за несколько минут до этого, преисполненный славы и величия, он был предметом гордости капитана и его помощников, а экипаж его просто боготворил».

Вскоре оба вельбота подошли достаточно близко, чтобы можно было спросить, что случилось. Но никто не произнес ни слова. Первым шел шлюп Полларда. Матросы перестали грести в тридцати футах от места крушения. Поллард стоял, держа рулевое весло и глядя на опрокинутого гиганта, которым он командовал совсем недавно. Капитан не мог говорить. Он сел на свое место в вельботе в таком смятении, что Чейз «едва сдержал себя». Наконец Поллард спросил: «Боже мой, Чейз, что случилось?»

«Нас протаранил кит», – ответил Чейз.

Даже по колоссальным меркам кашалотов, самец в восемьдесят пять футов был огромен. Сегодня самцы кашалотов, которые в три-четыре раза больше самок, никогда не вырастают больше шестидесяти пяти футов. Специалист по кашалотам Хэл Уайтхед не раз выражал сомнение в том, что кит, протаранивший «Эссекс», действительно был настолько большим, как описывали Чейз и Никерсон. Однако судовые журналы и регистрационные книги Нантакета упоминают самцов, из которых было добыто столько масла, что они, вероятно, были не меньше того самого кита. Широко известно, что в XIX – начале XX века китобои уничтожили неисчислимое количество самцов кашалотов. Они были не только больше самок, но и объемы спермацета в их голове тоже были больше. В 1820 году, за полтора века до того, как мир очистили от больших китов, вероятно, действительно можно было столкнуться с кашалотом таких размеров. Самое убедительное доказательство хранится в залах музея на Нантакете. Там, прислоненная к стене, стоит восемнадцатифутовая челюсть самца, который, по оценкам, и был не менее восьмидесяти футов длиной.

Мозг кашалота больше, чем мозг любого животного на Земле. Он больше даже, чем мозг гигантского голубого кита. Размеры его мозга, возможно, связаны со способностью кашалота производить и обрабатывать звуки. Чуть ниже дыхательного отверстия кашалота расположено то, что китобои называют «обезьяньей мордой» – хрящевая система, которая, по убеждению ученых, и производит те щелкающие звуки, какими пользуется кашалот для эхолокации. С помощью этих же сигналов киты могут общаться на расстоянии до пяти миль. Самки используют серии щелчков, напоминающие азбуку Морзе. Самцы издают более протяжные и громкие щелчки. Предполагается, что эти сигналы должны привлекать самок и отпугивать других самцов.

Китобои часто слышали издаваемые кашалотами звуки прямо через переборки своих кораблей. Эти звуки – монотонные щелчки – были настолько похожи на удары молотка, что китобои прозвали кашалотов «рыбой-плотником».

Утром двадцатого ноября 1820 года не только киты издавали свои щелкающие звуки. Оуэн Чейз деловито приколачивал кусок парусины к днищу перевернутого вельбота. С каждым ударом молотка звук уходил вниз, сквозь деревянную основу корабля, в океан. Возможно, киты приняли этот стук за сигналы своего собрата. Во всяком случае, Чейз привлек внимание, по крайней мере, одного.

Чейз утверждал, что, когда кит ударил корабль в первый раз, он шел не быстрее трех узлов – нормальная скорость для кита. Уайтхед, чье исследовательское судно однажды столкнулось с беременной самкой кита, предполагал, что кашалот, возможно, столкнулся с «Эссексом» случайно.

Но, чем бы ни было вызвано столкновение, кит явно не был готов к встрече с твердым и тяжелым китобойным судном, чей вес в двести тридцать восемь тонн почти в три раза превосходил его собственный. «Эссекс», возможно, и был старым, потрепанным кораблем, но его строили на совесть. Он был целиком изготовлен из белого дуба – одной из самых твердых и прочных пород. Его каркас вырезали из цельных стволов, по крайней мере, фут в обхвате. От носа до кормы корабль был обшит дубовыми досками по четыре дюйма толщиной. Поверх дуба шел полудюймовый слой желтой сосны. Ниже ватерлинии – там, куда, согласно Никерсону, ударил кит, – корпус был закрыт медью. Кашалот врезался в жесткий корпус. То, что, возможно, было нечаянным ударом головой, моментально переросло в целенаправленную атаку.

Как и самцы слонов, самцы кашалотов – одиночки. Они примыкают то к одной, то к другой группе самок и молодняка, а если им встречается другой взрослый самец, они бросают ему вызов. Жестокость таких стычек вошла в легенды. Один китобой описал, что случилось, когда самец кашалота попробовал приблизиться к самкам, находившимся в обществе другого самца. Тот перевернулся на спину и напал на пришельца, пустив в ход челюсти. Ему удалось вырвать часть плавника и кусок тела. После чего оба самца отплыли в стороны и снова напали друг на друга. Они разверзли пасть и пытались захватить челюсть противника, оставляя в голове огромные раны.

Едва расцепившись, они снова вгрызались друг в друга. Борьба становилась все более напряженной, и уже ничего нельзя было рассмотреть из-за летящих во все стороны брызг. Самцы сходились и расходились еще два-три раза, и лишь потом, когда волнение улеглось, удалось увидеть, как оба самца плывут голова к голове. Проигравший медленно отплывал подальше и уже не пытался приблизиться к самкам.

Когда схватка окончилась, на воду спустили вельбот, и более крупный самец был загарпунен. Его нижняя челюсть была сломана и висела, держась лишь на кусках плоти. Большинство зубов отсутствовало, на голове зияли многочисленные раны. Вместо того чтобы бить хвостом или кусать челюстями, напавший на «Эссекс» кит протаранил его лбом. Чейз уверял, что о подобном «никогда не слышал ни один из самых опытных и старых китобоев». Но больше всего первого помощника впечатлило то, как разумно использовал кит этот данный ему Богом таран. Оба раза кит приближался к судну так, чтобы «нанести максимальный ущерб, когда скорость кита и скорость корабля умножат силу удара». И несмотря на то что оба раза кит заходил спереди, он не таранил самую укрепленную носовую часть корабля. Форштевень мог бы нанести киту смертельную рану.

По оценке Чейза, во время второй атаки кит шел со скоростью в шесть узлов, скорость «Эссекса» не превышала трех. Чтобы остановить судно, кит должен был двигаться со скоростью, превосходящей скорость корабля, по крайней мере, в три раза, то есть не меньше девяти узлов в час. Один судостроитель рассчитал, что, если бы «Эссекс» был новым кораблем, его дубовый борт мог бы выстоять даже против такого сокрушительного удара. Но, поскольку киту все же удалось пробить дыру в носовой части, очевидно, что старая обшивка «Эссекса» была сильно изъедена гнилью и морскими моллюсками.

Чейз был убежден, что «Эссекс» и его команда стали жертвами «преднамеренной, тщательно спланированной атаки». Для нантакетца сама мысль о подобном была ужасна. Если бы другие кашалоты начали нападать на суда, то всего за несколько лет вся китобойная флотилия превратилась бы в груду обломков. Чейз спрашивал себя, что это было: «необъяснимое стечение обстоятельств или осознанное поведение». Казалось, будто нечто – возможно, сам Бог? – завладел животным на пути к странной, непостижимой цели. Но что бы ни стояло за всем случившимся, Чейз был убежден, что «Эссекс» пошел на дно не случайно.

Выслушав отчет первого помощника, Поллард попытался взять под контроль жуткую ситуацию, в которой они оказались. Их первой задачей стало забрать с затонувшего корабля столько еды и воды, сколько вообще представлялось возможным. Для этого им надо было обрубить мачты, чтобы все еще остающийся на плаву корпус судна мог встать вертикально. Матросы полезли на корабль и начали обрубать реи и мачты топорами и фленшерными лопатами, взятыми из вельботов. Близился полдень, и Поллард отплыл на своем шлюпе, чтобы с помощью квадранта определить их местоположение. Они находились на сорока градусах южной широты и ста девятнадцати – западной долготы. Далеко от земли, в какую сторону ни держи курс.

Через сорок пять минут от мачт остались двадцатифутовые обрубки, и «Эссекс» чуть выправился, поднявшись под углом в сорок пять градусов. Хотя большая часть провизии хранилась на нижних палубах и добраться до нее было невозможно, прямо под палубой в средней части судна хранились две большие корзины хлеба. Оставалась надежда, что они не намокли.

Прорубив палубу, матросы смогли вытащить шестьсот фунтов галет. В другом месте им удалось добраться до бочек с пресной водой. Их оказалось больше, чем можно было погрузить на вельботы. Китобои нашли инструменты и оружие, в том числе два фунта шлюпочных гвоздей, мушкет, два пистолета и небольшой запас пороха. Несколько галапагосских черепах и пара тощих свиней плавали вокруг места крушения.

А потом подул сильный ветер.

Китобоям нужно было какое-то укрытие от крепчающего ветра и высоких волн, однако «Эссекс» мог пойти ко дну в любой момент, и Поллард приказал держаться корабля, но так, чтобы между ним и вельботами оставалось, по крайней мере, сто ярдов линя. Словно утята, вереницей следующие за уткой, они провели ночь на привязи у корабля. Судно содрогалось от удара каждой волны. Чейз без сна лежал в своей шлюпке, глядя на останки «Эссекса» и прокручивая в голове эпизоды крушения. Кто-то спал, кто-то всю ночь провел «в бесплодных стенаниях», – писал Чейз. Он признавался, что и сам плакал в ту ночь.

Он казнил себя за то, что не метнул копье, ведь тогда все могло бы сложиться иначе. (Хотя в своих воспоминаниях Чейз ни словом не обмолвился о том, что у него был шанс убить кита – эпизод, который восполнил в своем рассказе Никерсон.) Но чем больше Чейз думал об этом, тем больше ему казалось, что никто не мог бы предсказать ни первой, ни второй атаки кита. Он вел себя не так, как обычный кит – существо, «никогда прежде не замеченное в умышленном насилии, существо, чья безобидность вошла в пословицы». Этот огромный самец проявлял свойственное скорее людям беспокойство о других китах в стае. «Он появился оттуда, откуда мы только что ушли, – писал первый помощник, – ранив трех его собратьев. Он как будто хотел отомстить нам за их страдания».

Но в тот момент, когда китобои прятались от шторма за обломками корабля, никто не думал о мотивах, толкнувших кита атаковать «Эссекс». Все, что занимало их, – как остаться в живых, оказавшись в такой ситуации.

Глава шестая

План

Всю ночь ветер дул с юго-востока. Волны бились о пробитый корпус судна, ломая перегородки и перекатывая бочки, кроша дерево. В любой момент зазубренные обломки могли вонзиться в борта утлых суденышек, следующих за разбитым кораблем, и командиры на каждом вельботе поставили на нос вахтенного, который должен был следить за плывущими обломками и отпихивать их в сторону прежде, чем они могли бы повредить шлюпку. Это была нелегкая задача – в постоянном напряжении ждать из непроглядной тьмы возможную угрозу. Когда солнце осветило горизонт, матросы, моргая, поднялись на ноги. Почти никто из них не выспался. «Все мы думали, что надо что-то делать, – вспоминал Чейз, – но никто не знал, что».

Все три вельбота вернулись к останкам судна, и большую часть утра матросы блуждали по вымытой волнами палубе «в своего рода свободном безделье». Командиры приказали им собрать все, что поднялось за ночь с нижних палуб и могло пригодиться им в дальнейшем. Но, за исключением еще нескольких черепах, которых у них уже было столько, сколько вообще можно было погрузить в вельботы, матросы не нашли ничего, годного для использования. Очевидно, что теперь они должны были подготовиться к тому, чтобы отчалить от обломков корабля. Но, несмотря на то что корпус судна уже не мог им ничего предложить, никто не хотел даже думать об этом. «Наши мысли вертелись вокруг корабля, – вспоминал Чейз, – и, несмотря на его состояние, мы все еще думали о том, как его спасти».

В конце концов, матросы начали снимать оставшуюся парусину, чтобы сделать паруса для трех вельботов. К счастью, в сундуке у Чейза нашлись нужные иглы и бечева. Матросы принялись за работу. Другим было приказано сделать мачты, использовав оставшиеся на корабле реи. Как только команде поставили четкую цель, ее моральный дух сразу же укрепился. Никерсон отметил «более радостные лица, чем можно было бы ожидать». Пока матросы делали для каждого вельбота по две короткие мачты, по два косых четырехугольных паруса и маленькие паруса, называемые кливерами, на обрубок фок-мачты «Эссекса» отправили впередсмотрящего, чтобы не пропустить проходящий мимо корабль. В полдень место впередсмотрящего занял Чейз. Он вычислил, что сильный юго-восточный ветер и западное течение могли отнести «Эссекс» и его экипаж на пятьдесят миль к северо-западу от той точки, где они потерпели крушение. От побережья Южной Америки их отнесло еще дальше. Первый помощник понял, «им нельзя больше тратить время и силы, надо пользоваться тем, что послал Господь».

За день ветер окреп, и работать на вельботах стало сложней. Особенно когда волны перекатывались через борт, обливая людей с ног до головы. Капитан и его помощники поняли, что шлюпкам необходимы некоторые усовершенствования. Используя жесткие кедровые доски, обломки крушения, матросы приподняли борта больше чем на полфута. Эта простая надстройка – сделанная по наитию – оказалась очень важной. «Без нее в шлюпку лилось бы столько воды, – писал Чейз, – что даже рвения двадцати изморенных голодом человек не хватило бы, чтобы вычерпать ее всю и не дать вельботам уйти на дно».

Стало понятно, что им нужно как-то защитить хлеб от соленой морской воды. На каждом конце вельбота находился небольшой закрытый отсек вроде шкафчика, называемый кабинкой. Обернув хлеб в несколько слоев парусины, матросы, с трудом преодолевая качку, запихнули его в кабинку на кормовой части вельбота. Расположив хлеб там, они могли быть уверены, что распределение хлеба теперь контролируется сидящим на руле командиром. Когда начало темнеть, матросы неохотно отложили в сторону свои молотки и гвозди, иглы и бечеву и вновь выстроились в цепочку за останками судна, держась вместе на одном лине. Ветер все еще был силен, и, по словам Чейза, двадцать человек боялись «ужасов еще одной бурной ночи». В крошечной, непрестанно раскачивающейся лодке практически невозможно было заснуть, но еще сильнее отгонял сон подступающий страх.

Те же люди, что так бодро работали над переделкой вельботов, теперь были придавлены отчаянием. «Бедствие навалилось на них с новой силой, – вспоминал Чейз. – Временами накатывающая слабость была похожа на обморок». И хотя они не ели уже два дня, кусок не лез им в горло. Губы их пересохли от страха, и матросы часто прикладывались к флягам с пресной водой.

Чейз лег на дно шлюпа и начал молиться. Но молитва едва ли утешила его: «Иногда появлялся призрак надежды, но я понимал, как ничтожны шансы на спасение, и от надежды не оставалось и следа». Вместо того чтобы думать над тем, что делать дальше, Чейз вновь и вновь вспоминал все, что им пришлось пережить, и особенно – «таинственное и смертоносное нападение кита».

К семи часам утра палубу судна почти оторвало от корпуса. Словно кит, затихающий в предсмертной агонии, «Эссекс» распадался – мрачное и тревожное зрелище, – казалось, его ребра яростно вздымались в волнах. Корпус кровоточил треснувшими бочками. В океан сочился, затягивая все пленкой, резко пахнущий китовый жир – желтоватая слизь, плескавшаяся о борта лодок и волнами перекатывавшаяся через планшир. Лодки стали такими скользкими, что в них стало опасно передвигаться. Жидкость, которая всего несколько дней до этого была богатством китобоев, их навязчивой идеей, теперь лишь умножала их страдания.

Чейз решил, что нужно что-то делать. Он подгреб к Полларду и сказал, что пришла пора «взять курс к ближайшей земле». Капитан настаивал на том, чтоб они еще раз проверили обломки в поисках провианта, который мог быть недоступен, пока корабль еще оставался целым. Только после этого, заявил он, они проведут еще одно полуденное измерение и обсудят, что делать дальше.

Измерения, сделанные Поллардом в полдень, показали, что потерпевшие крушение отдрейфовали на девятнадцать миль к северу и ночью пересекли экватор. Теперь, когда у них были паруса, а Поллард завершил свои вычисления, настало время для «совета», как назвал его Чейз. Поллард и два его помощника собрались на одном вельботе. Поллард раскрыл обе копии «Навигатора» Боудича и его список координат «гостеприимных и прочих островов Тихого океана», и началось обсуждение дальнейших действий.

Поскольку их парусное снаряжение не позволяло маневрировать, выбор возможных вариантов был не велик. Возвращаться к Галапагосам или побережью Южной Америки значило свыше двух тысяч миль идти против юго-восточных ветров и сильного западного течения. Поллард считал, что это невозможно. Другое дело – западное направление. Маркизские острова были здесь ближе прочих, до них было около тысячи двухсот миль. К сожалению, экипаж «Эссекса» слышал что-то о каннибализме островитян. Несколько путешественников, включая Дэвида Портера, капитана британского фрегата «Эссекс», побывали на этих островах во время войны 1812 года и опубликовали отчеты о частых столкновениях среди местных жителей. «В голодные времена, – утверждал один из путешественников, – мужчины убивают своих жен, детей и пожилых родителей». Георг фон Лангсдорфф, судно которого заходило на Маркизские острова в 1804-м, утверждал, что местные жители считали человечину настолько вкусной, что, «попробовав ее, уже едва ли кто-либо мог удержаться от каннибализма». Лангсдорфф, как и некоторые другие исследователи, отмечал крупные размеры и большую физическую силу островитян. Ходили слухи и о ритуальном гомосексуализме среди местных жителей, что, в отличие от слухов о людоедстве, нашло подтверждение в исследованиях современных антропологов. Капитан и его помощники сошлись на том, что от Маркизских островов стоит держаться подальше. Западнее, в двух тысячах миль лежали Острова Общества. И хотя у Полларда не было никаких достоверных данных, он верил, что эти острова будут безопаснее Маркизских. Если бы им сопутствовала удача, они могли бы добраться туда меньше чем за месяц. Были еще и Гавайские острова, расположенные в двух с половиной тысячах миль к северо-западу, но Поллард боялся штормов, часто случавшихся там в конце осени. Он огласил свое решение: им нужно двигаться к Островам Общества.

Чейз и Джой не согласились. Они указывали на то, что, помимо неопределенных слухов, никакой информации об этих островах у них нет. «Если острова эти были обитаемы, – писал первый помощник капитана, – то, скорее всего, населяли их дикари, и мы боялись их так же, как боялись стихии и даже смерти». Природа уже изменила им однажды – когда они были атакованы своей законной добычей, обычно безобидным кашалотом. И поскольку не было никаких убедительных доказательств обратного, Чейз и Джой были убеждены, что люди с Островов Общества, так же как и обитатели Маркизских островов, творят ужасающие преступления против природы и пожирают себе подобных. Чейз и Джой предложили оптимальный, как им казалось, вариант.

Хотя восточное направление здешних ветров помешало бы им направиться прямиком к побережью Южной Америки, существовал другой вариант. Если бы они направились на юг и прошли примерно полторы тысячи миль, к двадцать шестому градусу южной широты, то они вошли бы в полосу переменных бризов. Те могли бы доставить их к берегам Чили или Перу. Чейз и Джой считали, что вельботы смогут делать по шестьдесят морских миль в день. Весь переход занял бы от двадцати шести до тридцати дней, и они достигли бы побережья Южной Америки. У них было достаточно хлеба и воды, чтобы продержаться, по крайней мере, два месяца, и Джой с Чейзом считали свой план вполне осуществимым. Кроме того, где-нибудь по пути они могли наткнуться на другое китобойное судно.

Оба помощника описали свое предложение всего парой строк. И точно так же, как и после шквала в Гольфстриме, Поллард уступил им. «Не желая противостоять сразу двоим, – вспоминал Никерсон, – капитан Поллард неохотно уступил их доводам». Позже, размышляя об этой фатальной ошибке, юнга «Эссекса» спрашивал: «Сколько добрых сердец остановилось из-за нее?»

Сегодня невежество нантакетцев, бороздивших Тихий океан десятилетиями, но так ничего и не узнавших о нем, кажется невероятным. На рубеже веков китайские торговцы из близлежащих портов Нью-Йорка, Бостона и Салема на пути в Кантон часто останавливались не только на Маркизских островах, но и на Гавайях. И хотя слухи о каннибализме на Маркизах не прекращались, было множество свидетельств, опровергающих их.

В 1819 году, за несколько месяцев до отплытия «Эссекса» из Нантакета, когда и Поллард, и Чейз еще были на острове, в номере нью-бедфордского «Меркурия» от двадцать восьмого апреля появилась статья, сообщавшая последние вести о Маркизских островах. По словам Таусенда, капитана судна «Лайон», только что возвратившегося из Кантона и привезшего трех уроженцев острова Нукахива, там было тихо с тех пор, как капитан Дэвид Портер посетил эти острова во время войны 1812 года. «Память о капитане все еще жива среди местных жителей, которые сосуществуют в большом согласии и мире». «Меркурий» писал: «Враждующие племена прекратили войны, и типи, ранее известные своим людоедством, не раз бывали на борту “Лайона”, пока он стоял у тех островов». К сожалению, ни Поллард, ни его помощники, по всей вероятности, не читали этой статьи.

Их неосведомленность об Островах Общества и особенно об острове Таити кажется еще более странной. Еще с 1797 года на этом острове размещалась большая британская миссия. Огромная королевская часовня этой миссии достигала семисот двенадцати футов в длину и пятидесяти четырех футов в ширину. Она была больше любого квакерского дома на Нантакете. Мелвилл сделал пометку на полях своей копии воспоминаний Чейза: «Всех страданий этих несчастных людей с “Эссекса” можно было бы избежать, если б сразу после крушения они взяли курс на Таити, который в тот момент был к ним ближе всего и в сторону которого дули попутные ветры. Но они боялись каннибалов, и странно, что они не знали, Таити был абсолютно безопасен для моряков. Однако они приняли решение идти навстречу ветру и пройти окольным путем в несколько тысяч миль, чтобы найти цивилизованную гавань у побережья Южной Америки».

Экипаж «Эссекса» стал жертвой особого момента в истории китобойного промысла. Всего год прошел с тех пор, как обнаружили Дальние китовые пастбища. А через несколько лет китобойные суда уже заходили в Тихий океан так далеко, что и Маркизские острова, и Острова Общества были скоро исследованы ими. Но в ноябре 1820 года эти острова все еще оставались за границами познанного.

Нантакетцы с подозрением относились ко всему, что не изведали сами. Их потрясающий успех в китовой охоте был основан не на смелых инженерных решениях и не на рискованных авантюрах. В его основе лежал консерватизм. Опираясь на достижения предшествующих поколений, они целенаправленно и кропотливо расширяли свою империю. Любая информация считалась непроверенной, если только исходила не из уст нантакетца.

Отвергнув Острова Общества и направившись к Южной Америке, командиры «Эссекса» приняли решение бросить вызов стихии, которую они действительно хорошо знали, – морю. «Китобойный промысел – это жизнь в океане, – писал Овид Мейси. – Море для моряка – обычно просто дорога, по которой он следует на чужеземные рынки. Но для китобоев это их мастерская, это их дом». Или, как писал Мелвилл в «Моби Дике», в главе «Нантакет»: «Моряк с Нантакета, он один живет и кормится морем; он один, как сказано в Библии, на кораблях своих спускается по морю, бороздит его вдоль и поперек, точно собственную пашню. Здесь его дом, здесь его дело, которому и Ноев потоп не помешал бы, даже если б и затопил в Китае всех бесчисленных китайцев».

Для этих нантакетцев перспектива длительного путешествия в шлюпах длиною в двадцать пять футов была, конечно, пугающей, но это было дело, к которому они были подготовлены. В конце концов, это были не обычные тяжелые спасательные шлюпы, это были вельботы – высококлассные лодки, специально спроектированные для работы в океане. Сделанный из легких, шириной всего в полдюйма, кедровых досок, вельбот был достаточно плавучим, чтобы скользить по волнам, а не пробиваться через них. «Я не обменял бы свой шлюп, такой старый и разбитый, – вспоминал Чейз, – даже на баркас», крепкую лодку, на которой тремя десятилетиями ранее капитан Блай после мятежа на «Баунти» совершил переход в четыре тысячи миль.

Постоянные лишения китового промысла приучили нантакетцев стойко сносить опасность и страдания. Киты подбрасывали их в воздух ударом хвоста, китобои часами цеплялись за остатки своего разбитого шлюпа посреди открытого океана. «Мы так часто попадаем в подобные переделки, – писал Чейз, – что привыкаем к ним и всегда в момент опасности чувствуем уверенность и не теряем самообладания. Такого рода испытания воспитывают веру и закаляют тело и ум, приручая их терпеть усталость и преодолевать страх». Только нантакетцы образца 1820 года могли быть настолько высокомерны и невежественны, чтобы отказаться от острова, пусть даже и незнакомого, и выбрать открытый океан и путь в тысячи миль.

Решение Полларда было лучшим, но вместо того, чтобы воспользоваться своим положением и настоять на том, чтобы держать курс к Островам Общества, он выбрал более демократичный стиль командования. Современные психологи, изучающие вопросы выживания, сходятся во мнении, что это «следование воле большинства», в отличие от «жесткого руководства», мало подходит для принятия решений во время катастроф, когда должны приниматься быстрые волевые решения. Лишь потом, когда долгие испытания подтачивают моральный дух, командир может позволить себе прислушаться к мнению своих людей, чтобы поддержать их. Китобои девятнадцатого века вполне понимали разницу между этими двумя подходами. Все ждали, что капитан будет требовать выполнения своих приказов, проявит себя волевым человеком. Таким, который любит убивать китов и не занимается самокопанием. Ничто не должно было мешать ему принимать быстрые, четкие решения. «Жесткий» – это была лучшая характеристика, какую мог получить нантакетец. С такой характеристикой он просто обязан был стать капитаном, если только он уже не был им.

От помощников ожидался более гибкий подход. После того как в начале похода они задавали жару «зеленоруким» и получали репутацию скорых на расправу людей, они начинали медленно выстраивать партнерские отношения между членами команды. Для этого требовалось, чтоб они знали все нужды команды и оставались открыты для общения. Нантакетцы признавали разные роли капитана и его помощников, разный стиль их поведения. Не все помощники обладали качествами, необходимыми капитану. И многие потенциальные капитаны не выдерживали работы помощником. На острове говаривали: «Лучше сохранить хорошего помощника, чем делать из него плохого капитана».

Поведение Полларда и после шквала в Гольфстриме, и после атаки кита ясно показывало: ему не хватало решимости противостоять воле своих младших и менее опытных помощников. Проявляя к ним уважение, он действовал не как капитан, а как старый помощник, описанный нантакетцем Уильямом Мейси: «У него не было сил гнуть свою линию, и порой он сомневался в себе, хотя обычно блестяще проявлял себя в любой критической ситуации. Это стремление к абсолютной уверенности иногда заставляло его колебаться там, где другой действовал бы, не раздумывая. За всю свою карьеру он не раз видел, как “сомнительные” молодые люди поднимаются выше на его плечах».

Владельцы судна рассчитывали, что жесткий, властный капитан будет работать с гибким, легко соглашающимся помощником. Но в 1819 году в Нантакете страшно не хватало рабочих рук, и «Эссекс» получил капитана с характером помощника и помощника с амбициями капитана. Вместо того чтобы принять решение и отдать приказ, Поллард, как это свойственно помощникам, прислушивался к мнению большинства. Это позволило Чейзу – тот всегда был уверен в себе – навязать капитану свою волю. Экипаж «Эссекса» шел навстречу судьбе, которая была предопределена ему не капитаном, а его волевым помощником.

Теперь, когда у них был план, пришло время команде разделиться между вельботами. Так как шлюп Чейза был в самом плачевном состоянии, на нем осталось всего шестеро. Теперь на других лодках было по семь человек в каждой. В начале рейса главным критерием при отборе моряка в экипаж вельбота было его происхождение. После крушения родственные связи приобрели еще большее значение. Нантакетцы стремились держаться своих, друзья хотели оказаться в одной шлюпке. Некоторую роль играл и ранг матросов. Из двадцати потерпевших крушение девятеро были с Нантакета, еще пятеро белых происходили с других островов или с Большой земли, остальные шестеро были чернокожими матросами. Капитан Поллард забрал большую часть нантакетцев – пятеро из семи в его лодке были уроженцами острова. Еще два нантакетца и двое белых с мыса Кейп пошли в лодку к Чейзу. К ним присоединился один черный матрос. Второму помощнику, самому младшему из командиров «Эссекса», Мэтью Джою не досталось ни одного нантакетца. Зато ему отдали четверых черных матросов.

Чувствуя личную ответственность за судьбу юных нантакетцев, попавших на борт «Эссекса», Поллард забрал на свой вельбот и своего восемнадцатилетнего кузена Оуэна Коффина и двух его друзей – Чарльза Рэмсделла и Барзилая Рея. Никерсон, будучи кормовым гребцом на шлюпке Чейза, так и остался на самом утлом из всех суденышек. И все-таки, с точки зрения нантакетца, вельбот Чейза был лучше, чем заполненный чернокожими вельбот Джоя.

Хотя семья Джоя происходила из Нантакета, незадолго до рейса они перебрались в большой китобойный порт на Гудзоне, в Нью-Йорке. Чейз упоминал, что еще задолго до крушения Джой страдал от какой-то неизвестной болезни. Возможно, это был туберкулез. Тяжелобольному и «неполноценному» нантакетцу Джою достались одни «придурки». И если выживание в критической ситуации зависело от сильного, решительного руководства, то экипаж Джоя был сразу же поставлен в самые невыгодные условия. Нантакетцы же сделали все возможное, чтобы в первую очередь позаботиться о своих.

Все двадцать человек все еще оставались под командой капитана Полларда, но каждый понимал, что экипаж отдельной лодки может рассчитывать только на себя и в любой момент они могут остаться в полном одиночестве. На каждую лодку выделили по двести фунтов галет, по шестьдесят пять галлонов воды и по две галапагосских черепахи. Поллард дал каждому офицеру пистолет и немного пороха, а мушкет оставил себе.

В двенадцать тридцать – меньше чем через полчаса после того, как командиры решили устроить совет, – потерпевшие крушение тронулись в путь, воспользовавшись попутным бризом. Их вельботы, оснащенные мачтами и парусами, по словам Никерсона, «поначалу выглядели довольно впечатляюще». Но дух экипажа упал окончательно. Глядя на остающийся позади «Эссекс», они едва не впервые оценили «тонкую нить, на которой подвешены наши жизни».

Всех глубоко тронуло расставание с судном. Даже хладнокровный Чейз не без удивления отметил, «с какой нежностью и сожалением мы смотрели на наш затонувший корабль. Казалось, будто, прощаясь с ним, мы прощались с надеждой». Когда обломки стали почти неразличимы, люди посмотрели друг на друга со страхом, «как будто, – писал Никерсон, – корабль мог защитить нас от ждущей впереди участи».

К четырем часам пополудни «Эссекс» окончательно скрылся из виду. И почти мгновенно улучшилось настроение матросов. Никерсон сам почувствовал, что видение затонувшего судна больше не преследует его. «Мы освободились от прошлого, с которым нас связывал корабль. Приготовившись к худшему, мы уже одержали небольшую победу». Когда все концы были обрублены, им не оставалось ничего другого, кроме как придерживаться принятого плана.

Глава седьмая

В море

Наступали сумерки, а ветер все усиливался. Он то подбрасывал шлюпки, то бил их в борт. Вельботы «Эссекса», предназначенные для гребли, теперь обзавелись парусами, и матросы все еще не могли понять, как с ними управляться. Роль рулевого устройства играло весло. Этот восемнадцатифутовый рычаг позволял вельботу легко разворачиваться, но с парусной оснасткой весло уже не было таким удобным. Рулевой должен был теперь наваливаться на него всем весом. На этом первом этапе их путешествия лодки были опасно перегружены. Вместо пятисот фунтов обычного инструмента вельботы несли по тысяче фунтов хлеба, воды и черепах. Волны перехлестывали даже через надстроенные борта и окатывали людей с головы до ног. У лодок не было ни шверта, ни «плавников», с которыми было бы легче скользить по воде, и рулевые вынуждены были то вынимать, то вновь опускать весла, когда вельботы подпрыгивали на волнах.

Экипажи лодок были разделены на две вахты. Пока часть моряков пыталась отдохнуть, свернувшись рядом с галапагосскими черепахами на дне лодки или неловко прислонившись к ее бортам, другие смотрели за парусами и вычерпывали воду. Они также пытались следить за другими вельботами. Те порой пропадали из виду, скрытые волнами. В самом начале китобои решили держаться вместе. Если бы у кого-то случилась беда, остальные могли бы помочь. Вместе они поддерживали бы друг друга, не давая отчаяться.

«Без поддержки, – признавал Чейз, – многие слабые духом были бы раздавлены воспоминаниями о катастрофе. И мало кто мог бы с решительностью и самообладанием заглянуть в будущее, не будь рядом товарищеского плеча».

Была и рациональная причина держаться всем вместе: навигационного оборудования не хватило бы на третью шлюпку. И у Полларда, и у Чейза были компас, квадрант и «Навигатор» Боудича. Но Джой остался без ничего. Если бы его лодка потерялась, они были бы обречены.

С наступлением ночи только паруса едва можно было различить в бледном лунном свете. Тьма сгустилась, зато слух моряков обострился. Обшивка вельбота, с досками, набегающими друг на друга, словно черепица крыши, гремела сильнее, чем гладкие борта обычной лодки. И суетливое журчание воды надолго стало постоянным спутником китобоев.

Даже ночью матросам на вельботах удавалось переговариваться друг с другом. Все конечно же говорили о «средствах и перспективах нашего спасения». Было решено, что их лучший шанс – это встреча с другим китобойным судном. «Эссекс» отдрейфовал от Дальних пастбищ миль на триста. Дней через пять они рассчитывали войти в воды, где их шансы встретить китобойное судно были несколько выше.

В отличие от торговых кораблей, китобойные суда всегда внимательно изучали горизонт во всех направлениях, и это тоже увеличивало шансы на спасение. Но необъятные размеры Дальних пастбищ играли против потерпевших крушение. Это была огромная территория, как два Техаса. Гигантский прямоугольник, простирающийся миль на триста к северу и растянутый почти на две тысячи миль с востока на запад. В это время на пастбищах вели промысел, по крайней мере, семь китобойных судов. Но, даже если бы их было четырнадцать, шансы на то, что три вельбота, вытянувшиеся в цепочку и идущие по прямой, будут замечены за эти несколько дней, оставались ничтожными.

Они могли бы задержаться в районе китовых пастбищ и поискать китобойные суда самостоятельно. Но это была бы слишком рискованная затея. Если б они оставались там и продолжили поиски, то их шансы достигнуть берегов Южной Америки и не умереть с голоду уменьшались бы с каждым днем. К тому же потерпевшим крушение пришлось бы преодолевать сильные встречные ветры. Были и другие соображения, побудившие матросов придерживаться первоначального плана. После такого внезапного и необъяснимого нападения люди чувствовали, что должны хоть как-то взять собственную судьбу в свои руки. Если бы их заметило другое китобойное судно, то это, согласно Чейзу, была бы «воля случая, а не наша собственная воля». Тогда как путь к берегам Южной Америки был «в их руках». С точки зрения Чейза, все это имело огромное значение, и никто не должен был «ни на минуту забывать о Божественном провидении, ведущем нас по пути, который мы обозначили себе сами».

У плана было одно жесткое ограничение: они должны были растянуть запасы еды на два месяца. На каждого приходилось по шесть унций галет и по полпинты пресной воды в день. Галета – простой сухарь из самого пресного, замешанного на воде хлеба. Их высушивали так, что грызть можно было, лишь раскрошив и вымочив в воде. Иначе они рисковали сломать себе зубы.

Ежедневный рацион шесть кусков хлеба – около пятисот калорий. Чейз писал, что это составляло едва ли треть от порции, достаточной для пропитания «обычного человека». Современные диетологи говорят, что для человека ростом в пять футов восемь дюймов и весом в 145 фунтов это была бы всего лишь четверть от суточной нормы. Правда, у экипажа «Эссекса» был не только хлеб, но и черепахи. Каждая черепаха была источником свежего мяса, жира и крови. Она могла бы дать четыре с половиной тысячи калорий каждому. Живой запас галет на девять дней. Но даже с учетом черепах матросы все равно сидели на голодном пайке. Если бы им действительно удалось достичь берегов Южной Америки всего за шестьдесят дней, от них осталась бы лишь кожа да кости.

Но очень скоро все поняли, что беспокоиться им стоит не о еде, а о воде. Человеческое тело на 70 процентов состоит из воды. Для поддержания жизни и выведения отходов ему требуется как минимум пинта в день. Моряки с «Эссекса» вынуждены были обходиться половиной этого объема. И если бы вдруг наступила жара, то воды потребовалось бы еще больше.

В эту первую ночь Чейз, Поллард и Джой сами распределили порции еды и воды. Но уже два дня спустя пропавший было аппетит команды возвратился. Запасы хлеба быстро подошли к концу. Всем остро не хватало табака. Китобой постоянно жует табак. На один рейс ему нужно как минимум семьдесят фунтов. И теперь команда «Эссекса» мучилась от никотинового голода. После скудной пищи те, кто не нес вахты, ложились спать. «После бессонных ночей природа, наконец, взяла свое, – вспоминал Чейз, – и сон принял нас в свои объятия». Но, когда его люди впали в забытье без сновидений, Чейз обнаружил, что не может заснуть.

Оставаясь третью ночь подряд на ногах, он все время прокручивал в голове обстоятельства гибели судна. Кит не шел у него из головы: «Ужасающий вид кита и его ярость совершенно поглотили мои мысли». В своих отчаянных попытках объяснить, как миролюбивое существо вдруг обернулось хищником, Чейз изводил себя воспоминаниями – обычная психологическая реакция на внезапно свалившееся бедствие. Вынужденная вновь и вновь переживать полученную травму, жертва находит все новые, скрытые причины случившегося. Несколько лет спустя нечто подобное пережил философ Уильям Джеймс. После землетрясения в Сан-Франциско 1906 года он писал: «Я понимаю теперь, как появились мифологические версии катастроф, и вижу сам, как искусно человек надстраивает свое непосредственное восприятие, призывая на помощь научные знания». На большинство жертв стихийных бедствий такие воспоминания оказывают благотворный эффект. Страдалец постепенно отрешается от того, что могло стать причиной его смерти.

Но некоторые так и не могут избавиться от воспоминаний. Мелвилл, отталкиваясь от воспоминаний Чейза, создал своего капитана Ахава – человека, не покидавшего глубин подсознания, в которых Чейз корчился уже третью ночь. Точно так же, как и Чейз, решивший, что китом «руководила злая воля», Ахав был одержим идеей белого кита, «его жестокою силой, подкрепленной непостижимой злобой».

Поглощенный собственным ужасом, Ахав решил, что единственный способ спастись – найти и убить Моби Дика. «Как иначе может узник выбраться на волю, если не прорвавшись сквозь стены своей темницы? Белый Кит для меня – это стена, воздвигнутая прямо передо мною». Чейз, затерянный на крошечной лодке в тысячах миль от земли, не мог мстить. Ахав боролся с символом своего страха. Чейз и его товарищи просто пытались выжить.

На следующее утро китобои с облегчением увидели, что все три лодки все еще остаются рядом друг с другом. Ветер за день усилился, и им пришлось убрать паруса. На вельботах управляться с парусами было довольно легко, и вскоре после того, как паруса были зарифлены, «никто, – по словам Чейза, – особо не переживал по поводу крепчающего ветра». Но открытый океан был беспощаден. Непрекращающиеся соленые брызги разъедали кожу до болезненных ран, а постоянно подпрыгивающие лодки только усиливали страдания.

В своем сундучке Чейз нашел массу полезных вещей: складной нож, точильный камень, три рыболовных крючка, кусок мыла, смену белья, карандаш и десять листов писчей бумаги. Теперь, несмотря на ужасающие условия, он мог начать своего рода «морской журнал». «Было очень трудно записать хоть что-либо, – вспоминал Чейз, – лодка постоянно прыгала с волны на волну, отовсюду летели брызги».

Ведение журнала стало для Чейза не просто обязанностью первого помощника. Он и сам нуждался в этом. Акт самовыражения – будь то путевые заметки или письма – часто позволяет дистанцироваться от своих страхов. Как только Чейз начал вести записи, к нему вернулся сон.

Были и другие ежедневные ритуалы. Каждое утро они брились тем же ножом, которым Чейз вострил свой карандаш. Бенджамин Лоуренс изрядную часть дня проводил, сплетая разлохматившиеся концы каната в бесконечную бечевку. Гарпунер поклялся, что если когда-нибудь покинет вельбот, то сохранит эту бечевку как память о выпавшем им испытании.

В полдень они остановились, чтобы сделать измерения. Измерение углов квадрантом на крошечной, волнующейся лодке было не таким простым делом. Предприняв несколько попыток, они наконец остановились на пятидесяти восьми градусах южной широты. Это всех приободрило. Они не только пересекли экватор, но и прошли примерно семьдесят одну морскую милю от точки, где они проводили измерения в последний раз. Получалось, что они перевыполнили свой ежедневный план в шестьдесят морских миль. В полдень ветер чуть стих, позволив снова поднять паруса и просушить на солнце насквозь мокрую одежду.

В этот день Поллард решил, что им не удастся хоть сколько-нибудь верно вычислять долготу. Чтобы точно определять координаты судна, нужно верно рассчитать координаты между севером и югом, то есть широту, и координаты между востоком и западом, то есть долготу. Если бы в 1820-м у них был хронометр, очень точный и приспособленный к суровым морским условиям, то они могли бы сравнивать время зенита над собой со временем в Гринвиче и таким образом вычислять долготу. Но хронометры в эти годы были все еще слишком дороги и не пользовались популярностью на китобойных судах Нантакета.